Red Right Hand

      Дин останавливается на крыльце. Присев на корточки с запиской от Джея в одной руке, второй он развязывает шнурки и стягивает свои грязные ботинки, с глухим стуком бросая их к коврику у двери. Он как раз собирается подняться, когда Кастиэль открывает дверь.       Дин улыбается ему. Кажется, для этого ему требуется просто чёртова тонна энергии. Он почти слишком вымотан, чтобы думать о сексуальном подтексте этой позы. Почти.       — Дин? Что случилось?       В данный момент он чувствует себя слишком усталым/грязным/избитым, чтобы ответить на этот вопрос. Поэтому он просто пожимает плечами и качает головой, выпрямляясь.       Кастиэль выглядит так, как будто готов протянуть к нему руку, в его глазах беспокойство. Дин снова качает головой.       — Тебе правда не стоит трогать меня, — говорит он. — Вот. Возьми, — он протягивает Кастиэлю записку.       — Значит, ты получил её, — говорит Кастиэль, забирая конверт из его рук. — Ты в порядке?       — Не уверен, — отмахивается от него Дин. Кастиэль отходит в сторону, и Дин плетётся в дом.       — Ты ранен?       — Не то чтобы, — Дин знает, что ведёт себя слишком грубо, но грязь и трава липнут к его коже, и он уверен, что Кастиэль простит ему эту резкость. Он направляется к лестнице, но оглядывается через плечо на Кастиэля.       — Можешь немного побыть здесь? Мне нужно принять душ и переодеться. Ладно?       В любую другую ночь он бы подумал о том, чтобы пригласить Кастиэля присоединиться к нему, но это не любая другая ночь. Дин просто хочет всё с себя смыть, прежде чем даже думать о чём-то ещё. И Кастиэль, кажется, чувствует это и не говорит ничего, кроме нейтрального: «Ладно».       И Дин благодарен ему.       — Спасибо. Я расскажу тебе всё о… — он останавливается у лестницы и снова оглядывается на Кастиэля. — Мне нужно выпить.       — Я принесу тебе. Чего ты хочешь?       — Джим Бим. Он в шкафчике рядом с холодильником. И стакан. Налей и себе, если хочешь.       — Лёд?       Дин закрывает глаза и качает головой.       — Я сейчас.       — Я буду в ванной.       Когда Кастиэль уходит на кухню, Дин начинает свой долгий подъём по лестнице. Каждое движение требует усилий, и он чувствует себя не более чем мешком со скрипящими суставами и ноющими мышцами. В конце концов он добирается до конца лестницы и, пошатываясь, идёт по коридору в ванную. Дверь он оставляет открытой.       Стоя у раковины, он достаёт ключи из кармана джинсов и кладёт их на стойку. Он хлопает себя по карманам, убеждаясь, что там больше ничего нет. Пусто. Пистолет, фонарик и телефон всё ещё в машине.       — Чёрт, — он разберётся с этим… когда больше не будет чувствовать привкус желчи и травы во рту.       Кстати, говоря об этом.       Он наклоняется, открывает кран, набирает воды в рот и полоскает, прежде чем выплюнуть. Ещё пара полосканий, и он чувствует себя немного менее отвратительно. Он выключает воду и выпрямляется.       Он ковыляет к унитазу, опускает крышку и садится.       Застонав от усилия, он сгибается пополам и стягивает носки. Его рёбра чертовски болят, и он определённо не в такой хорошей форме, в какой был раньше. Не то чтобы он когда-либо был амбассадором фитнеса и правильного питания, учитывая количество съеденных им пирогов, но его живот не всегда был настолько мягким, как сейчас.       Ему стоит быть благодарным за дополнительную амортизацию. Иначе тот удар реально мог бы травмировать его.       Дин поднимает голову, когда появляется Кастиэль с бутылкой и двумя стаканами. Он выпрямляется, скручивает носки и кидает их в угол.       — Вот. Выглядишь так, как будто тебе это действительно нужно, — Кастиэль ставит стаканы на стойку, отодвигая ключи Дина в сторону.       Когда Кастиэль начинает наполнять стаканы, Дин резко говорит:       — Это ещё слабо сказано. Кажется, я сломал фонарик.       Кастиэль ничего не отвечает, хотя он, должно быть, умирает от желания узнать, что произошло. Дин весь в грязи, морщится от боли и держится за бок; не нужно быть настолько умным, как Кастиэль, чтобы понять, что что-то, скорее всего, пошло не так.       И Дин снова благодарен Кастиэлю за его сдержанность. Хотя он не сомневается, что позже ему попадёт за всё.       — Похоже, на этот раз ты получил только две сотни.       Значит Кастиэль залез в конверт. Это справедливо. Если бы ситуация была обратной, Дин, вероятно, сделал бы что-то похуже. Например, последовал бы за Кастиэлем к мосту. Или, по крайней мере, заставил бы его рассказать всё в ту же секунду, как только бедняга вошёл бы в дом.       — Да. Пришлось кое с кем поделиться, — Кастиэль передаёт стакан Дину. — Спасибо. Я расскажу тебе всё позже, — он наполняет рот бурбоном. Он держит его во рту, чувствуя, как тепло впитывается в его язык, дёсны, щёки. Через некоторое время у него во рту начинает покалывать и жечь так, что слезятся глаза. Он сглатывает и вздыхает.       Кастиэль наблюдает за ним, внимательно изучая, на его лице застыло такое выражение, как будто он разрывается между тем, чтобы отчитать Дина, и тем, чтобы завернуть его в одеяло и больше никогда не выпускать из дома.       Дин снова наполняет рот бурбоном.       — Ты уверен, что с тобой всё в порядке?       Дин кивает, сглатывая, и немного сдвигается, чтобы положить локти на колени.       — Просто вымотан. Измождён.       — Ты справишься в душе? Не уверен, что хочу закончить эту ночь звонком в скорую, потому что ты разбил голову о плитку.       Дин усмехается.       — Клянусь, твои подкаты становятся всё менее и менее изящными, профессор.       — Если бы я хоть немного был уверен в том, что ты способен на что-то большее, чем просто стоять, мы бы уже были в душе. Налить тебе ещё, прежде чем я покину тебя?       Обычно Дин бы внутренне поёжился или нелепо покраснел прямо в этот момент. Как бы то ни было, оба этих действия требуют энергии, которой он в данный момент не обладает, поэтому он просто кивает и протягивает Кастиэлю свой пустой стакан. Кастиэль подливает ещё, ровно столько, чтобы сделать один глоток.       — Хватит?       Дин снова кивает.       — До встречи, когда ты закончишь, — говорит Кастиэль, выходя в коридор и закрывая за собой дверь.       Дин думает о том, чтобы запереть её. Решает не делать этого. Кастиэль не станет пытаться что-то предпринять.       Даже если Дин вроде как хотел бы этого.       Нет, ты этого не хочешь. У тебя сейчас не встанет, даже если от этого будет зависеть твоя жизнь.       Ну… хотя он был бы счастлив умереть, пытаясь.       Он допивает остатки бурбона, относит стакан на стойку и ставит его с тихим стуком. Повернувшись спиной к зеркалу, он снимает мокрую футболку и грязные джинсы. Его боксеры тоже влажные, и они присоединяются к куче одежды в углу ванной.       Подойдя к душевой кабине, он расстилает коврик на полу и включает воду.       Он чувствует такую невероятную усталость. Пронизывающую до костей. И боль в каждой мышце, и грязь, и оцепенение. Прошло всего тридцать шесть часов с тех пор, как он нашёл первую записку в библиотеке, но, кажется, что целая жизнь.       Когда вода становится тёплой, Дин забирается в кабину и закрывает стеклянную дверь. Сильная горячая струя ощущается приятно, но она забирает у него ещё больше энергии, делая его вялым и готовым заснуть в любой момент. Для того, чтобы намылиться требуется мало усилий, но его руки болят и кажутся слишком тяжёлыми, когда он моет волосы.       Наконец, удовлетворённый тем, что он чист настолько, насколько это возможно без использования отбеливателя, он опускается и садится на дно кабины. На него льётся горячая вода, он обхватывает колени руками и опускает голову.       Поза не особо удобная, но оно того стоит, потому что вода ощущается потрясающе.       Так потрясающе.       Он мог бы заснуть…       Возможно, проходит несколько минут или часов, когда он просыпается, вздрогнув, с громким «БЛЯДЬ!», потому что его окатывает ледяной водой. Он, пошатываясь, поднимается на ноги. Он только нащупывает кран, чтобы выключить эту чёртову воду, как происходит изменение в атмосфере, и то небольшое количество пара, которое оставалось в комнате, высасывается наружу, когда дверь распахивается.       Дин вскрикивает — по-мужски, конечно, — и видит Кастиэля, стоящего в ванной, его грудь вздымается, как будто он пробежал марафон, и их разделяет только стеклянная дверь душевой кабины, и Дин совершенно голый, и не так он планировал предстать обнажённым перед Кастиэлем в первый раз, и…       — Кас! Какого хрена?       — Ты в порядке? Я услышал крик, и тебя так долго не было, что я начал беспокоиться и… — он замолкает, отводя глаза. — Чёрт, прости.       Если бы у Дина хватило сил, он бы рассмеялся. Но, оказывается, у него всё-таки есть достаточно энергии, чтобы покраснеть, поэтому, неловко стоя там, с красным лицом и колотящимся сердцем, он говорит:       — Всё в порядке. Не беспокойся. Передашь мне полотенце?

***

      Надев свободные спортивные штаны и поношенную футболку Zeppelin, Дин шаркает в гостиную, чувствуя себя бодрее, чем до душа, что, вероятно, в равной степени связано с ледяной водой и внезапным появлением Кастиэля.       Хотя он заплатит за это завтра; вероятно, заснёт на работе, уткнувшись лицом в стопку книг Стивена Кинга.       Всё равно это лучше, чем читать их.       Кастиэль после своего неловкого побега из ванны разместился на диване, и он поворачивается, чтобы поприветствовать Дина мягкой улыбкой, на которую Дин не может не ответить тем же. Это как какой-то странный рефлекс.       — Привет, — говорит Дин, опускаясь рядом с ним. С довольным вздохом он откидывает голову на спинку дивана. Приятно снова быть чистым и сидеть на чём-то удобном.       Повернувшись к Дину, Кастиэль упирается коленом в подушку, наклоняется и протягивает руку. Кончики его пальцев легко касаются виска Дина, перебирая всё ещё влажные прядки волос. Дин позволяет своим глазам закрыться, наслаждаясь тем, как пальцы Кастиэля обводят его ушную раковину.       — Ты собираешься рассказать мне, что случилось? — спрашивает Кастиэль, это искренне, не обременено нетерпением или давлением. Просто прямой вопрос.       Поэтому Дин отвечает:       — Да, — он поворачивает голову набок, чтобы как следует посмотреть на Кастиэля. — Хотя сначала я бы выпил ещё.       — Ты принёс свой стакан? Или он всё ещё в ванной? — Кастиэль начинает подниматься, но Дин останавливает его, положив руку ему на плечо.       — Нет и да. Но мы можем разделить, да? Почти уверен, что у меня нет вшей.       Кастиэль снова садится с мягкой улыбкой.       — Думаю, что мне уже поздно волноваться, даже если они у тебя и есть.       — Ммм, — соглашается Дин, тепло разливается по его телу при воспоминании о Кастиэле, прижимавшемся к нему, о том, как близки были их тела, переплетённые от губ до ног. Должно быть, есть что-то в выражении его лица, что Кастиэль может легко считать, потому что в следующее мгновение он придвигается ближе, склоняется над Дином, обхватив руками его лицо, смотря на него так, словно он что-то драгоценное, что-то, чем нужно дорожить, чему нужно поклоняться.       — Скажи, если что-то не так, — бормочет он, проводя подушечкой большого пальца по скуле Дина.       — Всё так. Всё очень, очень так, — Дин обхватывает Кастиэля одной рукой за шею и притягивает его ближе. Губы Кастиэля опускаются на его губы, сначала нежные и почти неуверенные; это начинается с лёгких прикосновений губ и языков, проникающих всё глубже с каждым поцелуем, которым они обмениваются.       В этом нет лихорадочной настойчивости их двух предыдущих поцелуев, но это не менее чувственно; это нежно и успокаивающе, так, как нужно Дину прямо сейчас. Обычно он не большой поклонник поцелуев; обычно он рассматривает их как средство достижения цели — быстрый трах языком, прежде чем приступить к настоящему траху, — но это другое. Кастиэль делает этот процесс полноценным, и это так же захватывающе и увлекательно, как и сам Кастиэль.       Кастиэль отстраняется, кончики его пальцев скользят вниз по изгибу челюсти Дина, большой палец гладит припухшую от поцелуя нижнюю губу.       — Такой красивый.       Щёки пылают, пульс учащается, Дин с трудом сглатывает, борясь с непреодолимым желанием быть беспечным и отшутиться. Кастиэль смотрит на него так, как будто видит что-то большее, видит что-то в Дине, как будто он говорит не только о его физической красоте.       Дин собирается что-то сказать, что угодно, чтобы разрядить напряженность момента, но у него нет слов. Абсолютно ничего.       Дин Винчестер, лишившийся дара речи всего лишь от поцелуя и взгляда.       Чудесам всё нет конца.       Видимо, чувствуя его дискомфорт, Кастиэль отодвигается, тянется за стаканом на журнальном столике и предлагает его Дину.       — Держи.       Дин делает глоток и ждёт несколько секунд, пока Кастиэль снова устраивается на диване так же, как сидел до их поцелуя. Дин возвращает ему стакан со слабой улыбкой.       — Спасибо.       Кастиэль осушает янтарное содержимое стакана, наклоняется вперёд и ставит его на столик.       Дин делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, решив, что Кастиэль проявил уже достаточно терпения. Будет справедливо, если он расскажет ему всю историю маленького приключения Дина под мостом.       — Хорошо. Итак, я припарковался на Массачусетс-стрит, решив, что так будет проще. Оставил телефон в машине, но взял с собой пистолет и фонарик….       И он продолжает, рассказывая Кастиэлю каждую деталь, которую может вспомнить о своих поисках конверта, подробно описывая Винса и Майки, — чтобы Кастиэль мог полностью прочувствовать всё, — подражая их речи, ничего не упуская.       Ну, почти ничего.       Он не упоминает о похабных намёках Майки в его сторону. Не из-за смущения; нет, просто от одной только мысли об этом, ему снова хочется проблеваться. Что значительно уменьшило бы вероятность продолжения поцелуев.       Кастиэль внимательно слушает его, на его лице отражается в основном взволнованность. Иногда это переходит во что-то более тёмное, менее поддающееся какой-либо оценке, но он ни разу не прерывает рассказ Дина.       После того, как Дин заканчивает, Кастиэль продолжает молчать, его глаза потемнели, а выражение лица стало серьёзным.       — Так что ты думаешь? — спрашивает Дин, хотя он вполне может предположить, что. Его рассказ не будет встречен похвалой или ликованием, в этом он уверен.       — Я должен был пойти с тобой, — голос Кастиэля ровный, ни в интонации, ни в тоне нет ничего, что можно было бы прочитать.       — Возможно, — осторожно соглашается Дин, ещё не уверенный, что понимает настрой Кастиэля. Это настолько близко к признанию того, что он, вероятно, был неправ, насколько это возможно сейчас.       — Не возможно, а точно.       — Всё закончилось хорошо.       — О, да. Просто идеально. Тебя избили…       Дин перебивает, немного смущённый явным сарказмом:       — Лишь слегка, почти уверен, что другой парень…       Но Кастиэль ещё не закончил.       — Тебя могли убить. И ты, чёрт возьми, чуть не убил этого подонка Винса.       Дин устал. Отшутиться, — а не быть серьёзным, — внезапно кажется лучшим вариантом.       — Не забудь упомянуть о том, что Майки сбежал с половиной моих денег.       Кастиэль бросает на Дина многозначительный взгляд, и Дин может увидеть в нём учителя. Строгого, но справедливого, привлекательного ублюдка, который заставляет своих учеников делать всё, что он пожелает, потому что они просто хотят доставить ему удовольствие. Или, может быть, это только Дин хочет, но он сомневается в этом.       — Это меньшая из проблем, — выражение его лица слегка меняется, смягчается и превращается в нечто другое, что, как надеется Дин, близко к уважению, но не смеет в это поверить. — Звучит так, как будто ты всё-таки сумел справиться.       Дин слегка морщится от фантомной боли в рёбрах.       — На самом деле мне так не кажется.       И затем рука Кастиэля оказывается там, тёплое нежное давление на ушибленные рёбра Дина через рубашку.       — Нет, могу предположить, что нет. Но ты выжал всё возможное из плохой ситуации.       — Это то, в чём я хорош, — язвит Дин, прежде чем задуматься о смысле этих слов. Рука Кастиэля ощущается приятно, успокаивающе.       Кастиэль наклоняет голову:       — Разве? Я бы сказал, что твоя способность уклоняться не имеет себе равных.       В его словах есть смысл.       Дин мог бы пошутить. Но не шутит. Было бы легко притвориться, что у него высокие моральные принципы, но на самом деле он слишком устал, чтобы пытаться замахнуться на такой уровень остроумия.       Кастиэль, кажется, интуитивно понимает это, но предпочитает не акцентировать на этом внимание. Вместо этого он говорит:       — Мне нужно спрашивать, пойдёшь ли ты за следующей запиской? Несмотря на то, что случилось сегодня?       — То, что случилось сегодня, было случайностью.       — Было ли? Как ты можешь быть в этом уверен? Что, если Винса и Майки послал туда твой таинственный Джей? Что, если одним из них был он сам?       Обе эти возможности Дин обдумывал. Его тихий смех звучит тревожно:       — Это возможно, но я сомневаюсь в этом. Просто случайность, как я уже сказал. Два идиота, которым больше нечем заняться, кроме как ошиваться под мостами.       — Может, да, а может и нет. На этот раз тебе повезло. В один прекрасный день ты можешь попасть в такие неприятности, с которыми не будешь способен справиться.       — Ты понятия не имеешь, с чем я могу справиться, — бормочет Дин, стараясь, чтобы в его голосе не звучала горечь, и с треском проваливаясь. — Я имел дело и с худшим, чем эти двое.       — В этом я не сомневаюсь, — тихо говорит Кастиэль, осторожно задирая рубашку Дина достаточно высоко, чтобы обнажить формирующееся фиолетовое пятно синяка на его рёбрах. — Но прости меня за то, что я не хочу, чтобы тебе снова причинили боль.       — Я прощаю тебя, — говорит Дин, выдавливая из себя то, что, как он знает, является слабой имитацией улыбки. — Я тоже не хочу, чтобы мне снова причинили боль.       Наклонившись, Кастиэль поднимает конверт с журнального столика и передаёт его Дину.       — Просто будь осторожен, Дин.       Дин аккуратно вынимает две купюры из конверта и откладывает их на подлокотник дивана. Несмотря на пятна грязи на конверте, записка внутри осталась невредимой, разве что немного помята, и Дин разворачивает её.       Он читает вслух:       — Дорогой, Дин. Рад, что мост не был слишком далеко. Как далеко ты зайдёшь? На Луну? К звёздам? В адскую бездну? Или доберёшься до рая? Завтра, когда скрипят гроба, встреть Бейб. Твой, Джей.       Они оба на мгновение замолкают, впитывая слова, тихо задумавшись. Что-то из глубин разума Дина пронзает его сознание, и он говорит:       — «Скрипят гроба»? Думаешь, это отсылка к Гамлету? Скрипят гроба, и дышит ад заразой?       Кастиэль выглядит впечатлённым.       — Теперь пора ночного колдовства.       — Значит, полночь?       — Полагаю, так.       — Снова полночь. Ладно. В полночь я должен встретить Бейб. С большой «Б». Бейб Рут? Бейб — пастушья свинья? Есть ещё какие-то статуи, о которых мне нужно знать?       — Поблизости нет, — говорит Кастиэль, нахмурив брови, выглядя немного озадаченным. — Но думаю, что мы забегаем вперёд. Почему бы нам не начать с самого начала?       — Хорошо. Начало… «Мост не был слишком далеко», ну, это может быть отсылкой к книге Корнелиуса Райана. Почти уверен, что у нас есть копия в библиотеке.       — Может быть, конверт в книге.       — Проверить, не записана ли она на Бейб? — предлагает Дин. Это смелое предположение. И слишком лёгкое. Судя по событиям этой ночи, кривая сложности намного более крутая, чем это.       Похоже, они с Кастиэлем на одной волне.       — Сомневаюсь, что это хотя бы близко к истине.       — Да, — соглашается Дин. — Думаю, он просто умничает, — он снова смотрит на записку. — «Как далеко ты зайдёшь»? Намёк, возможно?       — Очевидно, этот человек знает свою аудиторию.       — Ха-ха. «На Луну»?       — Может быть, фанат Джеки Глисон.       Дин театрально вздрагивает.       — Боже, надеюсь, нет. Иначе, тогда всё хуже, чем мы думали. Ладно, итак… «На Луну? К звёздам? В адскую бездну?» Звучит, как худший турпакет на праздники. Думаю, я пас.       — Ты проводишь черту у адской бездны? — спрашивает Кастиэль, немного поддразнивая.       — Ага. Мы должны поднять на этом восемьсот баксов, да? Что ж, этого недостаточно для посещения адской бездны.       — А как насчёт рая?       — Эм. Слышал, в этом месте жёсткие требования для входа.       Кастиэль ухмыляется, явно думая о чём-то непристойном.       — Быть целомудренным и безгрешным?       — Быть мёртвым.       Они оба смеются, хотя смех Кастиэля низкий и сексуальный, в то время как смех Дина граничит с легкомыслием и истерикой. Он устал, ему нужно поспать. Дин кладёт голову на плечо Кастиэля и закрывает глаза. Кастиэль обнимает его за плечи и притягивает ближе.       — Мм… Это приятно, — приятно, когда кто-то присматривает за тобой. Это не то, что он привык позволять людям. Он не привык хотеть/нуждаться в этом, но в заботе Кастиэля нет властности, в ней достаточно любви и привязанности, чтобы заставить Дина задуматься: то ли это, чего ему не хватало всё это время, или это просто эффект Кастиэля? Скорее всего, последнее. Рука Кастиэля блуждает по коже Дина, ладонь тёплая и мягкая, и в этом прикосновении нет ничего сексуального; оно лёгкое, как пёрышко, и создано исключительно для успокоения. Если бы его спросили, он бы отрицал до конца своих дней, что любит обниматься, но прямо здесь Дин счастливее, чем был когда-либо за долгое время.       Несмотря на нынешние боли и страдания.       Он находится как раз на этой удивительной границе между сном и бодрствованием, когда слышит тихое:       — Дин?       Ему требуется несколько приятно туманных секунд, чтобы ответить:       — Мм?       — Просто хотел, чтобы ты знал, что я совсем не сожалею о том, что увидел тебя голым.       Дину удаётся выдавить из себя тихий смешок.       — Нет?       — На самом деле, я определённо хотел бы сделать это снова когда-нибудь. Хотя, может быть, при немного других обстоятельствах.       Они оба снова замолкают, и Дин чувствует, как постепенно погружается в беспамятство, убаюканный ровным биением сердца Кастиэля и нежным теплом его руки.       Безопасностью.