Red Right Hand

      Дин возвращается домой около четырёх утра. Он знает это, потому что, как только он с трудом открывает дверь, звонит его телефон.       Это может быть только один человек.       Он достаёт телефон из кармана и проводит большим пальцем по экрану:       — Алло?       — Дин? Ты в порядке? Где ты? — у Дина есть готовые ответы на все три вопроса, но Кастиэль не даёт ему вставить ни слова, продолжая, — четыре утра, ты сказал, что позвонишь, когда вернёшься домой, и…       — Я как раз собирался позвонить тебе, Кас, — несмотря на всё, что произошло этой ночью, голос Кастиэля подобен бальзаму, успокаивающему его воспалённые нервы.       — …с тобой могло случиться что угодно… — Кастиэль замолкает, и Дин задаётся вопросом, готовит ли он новую тираду или анализирует услышанное. — Подожди. Ты только вернулся домой?       Ох, значит, последнее.       — Ага. Вот прямо сейчас, — чтобы доказать это, Дин хлопает дверью немного сильнее, чем необходимо, запирает её на замок и цепочку.       — Ого… Значит, всё пошло не по плану?       — Нет, если только план не состоял в том, чтобы на меня напали на кладбище.       Раздаётся резкий вдох, за которым следует пауза, как будто Кастиэль не уверен, с какой части предложения начать расспросы. Он начинает с довольно безопасного вопроса, — ты в порядке?       — Не уверен, — признаётся Дин. У него ещё не было возможности задуматься о своём состоянии, но он почти уверен, что повредил что-то в левой ноге, а правую щёку стягивает засохшая кровь. Он знает, что могло быть намного хуже, но всё равно чувствует себя жалким из-за этого.       — Блядь. Что случилось?       Дин вытряхивает содержимое карманов на журнальный столик.       — Я поехал в бар «Рай», как и сказал. Там не было ни Джея, ни конверта, но я получил некоторую информацию от бармена, — он осторожно садится на край дивана и зажимает телефон между ухом и плечом, руками снимая обувь. — Оказалось, что на кладбище Сталл есть врата Ада, поэтому я отправился туда. Решил, что стоит попробовать.       Сняв кроссовки, Дин осторожно откидывается на спинку дивана, опасаясь резкой тянущей боли от вероятной раны чуть ниже рёбер. Он снова берёт телефон в руку.       — Я потратил некоторое время на поиски Бейб. Как раз отвечал на твоё сообщение, когда нашёл нужное надгробие.       — Это было несколько часов назад.       — Да, ну, вот тогда-то всё и полетело к чертям. Я нашёл конверт в букете красных роз. И потом понял, что кто-то стоит у меня за спиной. То есть, я постоянно проверял, чтобы вокруг больше никого не было, так что этот парень, должно быть, был грёбаным ниндзя.       — Что случилось?       — Он спросил, какого хуя я там делаю, и стал обвинять меня во всяком дерьме. Взлом с проникновением, осквернение могил, сатанизм, даже назвал меня чёртовым извращенцем и сказал, что некрофилия в этом штате запрещена законом, — Дин нервно усмехается, потому что да, сейчас это может звучать довольно забавно, но чувак был по меньшей мере на сто фунтов тяжелее его и явно был не совсем в себе. Кто знает, что он мог сделать. — Я попытался его успокоить. Придумать объяснение, которое не звучало бы странно. Я не стал вдаваться в подробности, просто сказал, что здесь похоронена моя подруга, и я оказался у её могилы в половине второго ночи, потому что навсегда покидаю город и должен успеть на рейс, но не мог не попрощаться.       Кастиэлю не нужно ничего говорить. Дин и так знает, насколько безумно всё это звучит, а ведь он только начал.       — После этого мне показалось, что парень успокоился, — говорит Дин. — Я решил, что всё в порядке, но потом в его руке оказался нож, и он бросился на меня. Резанул по предплечью, прежде чем я вообще понял, что происходит.       — Вот дерьмо, — бормочет Кастиэль. — Рана глубокая? Нужно наложить швы?       Дин заставляет себя посмотреть на свою руку. Она липкая от крови от локтя до запястья. Выглядит хуже, чем есть на самом деле, но всё равно дело довольно плохо. Скорее всего, останется шрам.       — Не думаю. Наверное, просто нужно промыть.       Кастиэль вздыхает. Чувствуя, что на горизонте назревает лекция, Дин спешит продолжить:       — Ничего серьёзного, честно. Всего лишь царапина, — это чудо, что его фильтр «мозг-рот» функционирует достаточно хорошо, чтобы не вставить шутку с отсылкой на Монти Пайтон. Его взгляд падает на перепачканный кровью конверт на журнальном столике. Наклонившись, он берёт его и вытряхивает содержимое. Одна из сотен падает на пол рядом с его ногой, но Дин не поднимает её. По его подсчётам, включая сегодняшний улов, у него должно быть тысяча триста пятьдесят долларов.       Неплохо для трёх ночей работы.       Работы, на которой тебя избивают и режут.       — Дин? — подталкивает его Кастиэль, в его голосе слышится беспокойство. — Что случилось потом?       — Ну, я попытался урезонить парня, но до некоторых людей просто не достучаться… — мягко сказано. — Поэтому я попытался убежать. Но он снова бросился на меня, ударил в живот, но потом мне всё-таки удалось убраться оттуда, — он не совсем уверен, как рассказать Кастиэлю следующую часть, поэтому решает, что лучше просто покончить с этим, как сорвать пластырь. — Я выстрелил в него.       На конце линии Кастиэля лишь тишина.       Дин, неспособный выносить его молчание, спешит добавить:       — В ногу. Или, точнее, в колено. Чтобы он не мог преследовать меня. В тот момент это казалось правильным, понимаешь?       — …блядь, Дин.       — Да, — потому что это действительно суммирует всё произошедшее.       — Тебя могли убить.       — Но не убили. Я в порядке. По большей части.       После нескольких секунд тишины Кастиэль говорит:       — Мне не нравится, к чему всё это идёт.       — Я тоже не то чтобы в восторге.       — Я имею в виду, одно дело, когда он посылает тебя искать деньги в книге. Даже, может быть, задание с каруселью было приемлемым, но теперь он заставляет тебя драться с наркоманами под мостами и психами на кладбищах?       — Не думаю, что он намеренно отправлял туда наркоманов или психа.       — Может, да, а может и нет. Но он отправил туда тебя. Становится всё хуже и хуже. Он заставляет тебя рисковать своей жизнью.       — Ну, ставки тоже возрастают, — Дин говорит так, как будто цель оправдывает средства. Голос в его голове перечисляет все доводы, указывающие на то, что это полный бред, но Дин его игнорирует.       — Если он поставил парня с ножом между тобой и твоими деньгами, как думаешь, что ещё он может сделать, а? Может, в следующий раз это будет какой-нибудь псих с бензопилой, или тебе придётся убить кого-то, чтобы остаться в живых?       — Ты перегибаешь, — говорит Дин без особой уверенности в этих словах, потому что из них двоих не Кастиэль прострелил колено парню за восемьсот баксов.       — Я? — отвечает Кастиэль, разгорячённо и расстроенно одновременно. — Потому что если ты продолжишь в том же духе, то можешь столкнуться с тем, с чем не справишься. Сейчас деньги могут казаться чем-то хорошим, но только задумайся, через что тебе пришлось пройти, чтобы получить их…       Голос Дина низкий, напряжённый, и он пронизан таким беспомощным гневом, потому что Дин даже не надеется, что Кастиэль поймёт:       — Я прекрасно знаю, через что мне пришлось пройти.       Это ставит точку в разговоре. Спустя несколько секунд тишины, когда ни один из них не желает отступать, Кастиэль наконец тяжело вздыхает и говорит более мягким, спокойным голосом:       — Я просто не хочу, чтобы ты пострадал, Дин. Я не хочу потерять тебя теперь, когда, наконец, получил.       Вот блядь. Не похоже, что Дин может ответить на это чем-то ехидным или сердитым.       Демонстрируя нехарактерную для себя наглость, Дин говорит:       — Ты всегда можешь приехать и проверить, как я. Знаешь, если это успокоит твои тревоги. Я почти уверен, что не стал бы возражать, — он пытается казаться непринуждённым, но лёгкая дрожь в его голосе говорит о том, что он не справляется с этим. Прошло всего три дня. Он не должен так отчаянно нуждаться в компании кого-то, кого едва знает, но это так. И если верить словам и действиям Кастиэля, то он жаждет Дина так же сильно.       В голосе Кастиэля зарождается ухмылка, дразнящая и игривая, когда он отвечает:       — Дин. Ты хочешь, чтобы я приехал?       Дин закрывает глаза и думает о сильном теле, которое он чувствовал под собой, когда они целовались, как подростки прошлой ночью, о голубых глазах, которые, кажется, могут заглянуть прямо ему в душу, о том, как Кастиэль дарил ему заботу, чувство безопасности.       На самом деле, тут не о чем думать.       — Боже, да.

***

      Дин принимает долгий, горячий душ. От обжигающей воды его мышцы ноют, а раны и порезы болят. Как только он выходит из ванной, раздаётся звонок в дверь, и он набрасывает свой серый халат и мчится вниз по лестнице, завязывая его на ходу.       Он распахивает дверь, стараясь не морщиться от боли в ноге.       — Дин, — стоя на крыльце, с восхитительно растрёпанными волосами и сонными глазами, в старой выцветшей рубашке AC/DC и потертых джинсах, Кастиэль выглядит как всё, что Дин когда-либо хотел. Его присутствие успокаивает и возбуждает одновременно, и Дин не совсем уверен, как на это реагировать. Он отчаянно хочет быть спокойным и собранным, но это просто не для него — по крайней мере, не в этой жизни — и поэтому он улыбается, как придурок на первом свидании, и сопротивляется желанию затащить Кастиэля внутрь, схватив за вырез футболки.       — Привет, Кас.       Кастиэль заходит внутрь, проходя слишком близко, как будто личное пространство — это всего лишь концепция, которой придерживаются лишь низшие существа. Он протягивает руку, чтобы обхватить лицо Дина, большим пальцем нежно поглаживая порез на его щеке. Дин расслабляется от прикосновения, утыкаясь лицом в тёплую ладонь Кастиэля, как изголодавшийся по любви кот.       — Я так волновался за тебя, Дин.       — Прости, что заставил тебя волноваться, — бормочет Дин, закрывая глаза. Его извинения искренни, хотя он и не жалеет о том, что пошёл туда.       Он слышит, как Кастиэль вздыхает, а потом рука исчезает. Дин борется с желанием потянуться за ней.       — Давай, пойдём наверх. Ты уже обработал чем-нибудь свои раны? Антисептиком?       Дин качает головой.       — Хорошо, — Кастиэль закрывает и запирает за собой дверь и ведёт Дина к лестнице. — Позволь мне позаботиться о тебе.       Новое, тёплое чувство разливается в животе Дина. Он тяжело сглатывает, ошеломлённый близостью Кастиэля, его искренней симпатией, тем, как нежно он кладёт руку на изгиб позвоночника Дина, не подталкивая, а просто аккуратно направляя.       Это намного больше, чем он когда-либо верил, что заслуживает.       Когда они поднимаются наверх, Кастиэль целомудренно целует его в щёку.       — Я возьму всё необходимое и сразу вернусь.       Дин включает свет и бредёт в спальню, садится на краешек кровати и зажимает руки между коленями, чувствуя себя более чем немного нервно. Одно дело обниматься на диване, но совсем другое, когда Кастиэль проводит ночь, обрабатывая его раны. Тем более, кто-то мог бы сказать — и никто не заслужил этого права больше, чем Кас, — что эти раны Дин нанёс себе сам. Или, по крайней мере, они были спровоцированы его действиями.       Когда Кастиэль возвращается, он приносит несколько ватных шариков, бутылку антисептика — из шкафчика в ванной Дина, — и упаковку самоклеящегося бинта, которую он, должно быть, привёз с собой. Что довольно мило. Он кладёт всё на тумбочку.       — Сними халат, — говорит Кастиэль мягким и низким голосом.       Спустя мгновение Дин повинуется, стягивая халат и бросая его в кучу на полу. Второй раз он обнажён перед полностью одетым Кастиэлем. Его щёки горят от смущения и желания, но, когда Кастиэль смотрит на него, приоткрыв губы, его глаза темны, а зрачки расширены, желание начинает побеждать.       — Ты такой красивый, — говорит ему Кастиэль искренне и напряжённо. До боли, и это поражает Дина прямо в сердце, раня сильнее, чем любая физическая травма, которую он когда-либо получал.       Кастиэль произносит это уже не в первый раз. Но это первый раз, когда Дин задумывается о том, что, возможно, просто возможно, Кастиэль правда имеет это в виду, а не говорит для того, чтобы позже сделать что-то подлое или просто затащить Дина в постель.       Дин не совсем уверен, что делать с этой информацией, отчаянно пытаясь подобрать нужные слова, но находя только:       — Эм… спасибо… спасибо, Кас. Наверное? Я… я правда не знаю, что сказать.       На долю секунды на лице Кастиэля отражается печаль, но потом её сменяет нейтральная улыбка.       — Наверное, будет легче, если ты ляжешь.       Дин совсем не так представлял себе свой первый хотя бы около сексуальный опыт с Кастиэлем. Но, несмотря на это, он подчиняется без комментариев, опускаясь на незаправленные простыни, пока его голова не оказывается на подушке, наблюдая за тем, как Кастиэль наблюдает за ним, немного нервно и настороженно, но в основном с возбуждением.       Кастиэль разглядывает его ещё мгновение, его глаза изучают каждый дюйм кожи Дина. Он подходит и садится на край кровати, рядом с бедром Дина, поднимая одну ногу так, чтобы расположиться к нему лицом.       — Это с трудом можно назвать всего лишь царапиной, да? — он указывает на порез на предплечье Дина.       Ну, да, может быть, теперь, когда кровь смыта, и Дин может рассмотреть рану, как следует, он понимает, что выглядит она плохо. Рваная, красная и воспалённая, и при первом прикосновении холодной жидкости к глубокому порезу Дин вздрагивает. Она и охлаждает, и щиплет, и щекочет, и жжёт. Кастиэль одаривает его извиняющейся улыбкой и приступает к промыванию и перевязке раны, стараясь делать это настолько нежно и добросовестно, насколько это вообще возможно.       — Всего лишь царапина, — бормочет Дин, улыбаясь, когда Кастиэль тихо усмехается.       В этом есть какая-то интимность, которая разрывает Дина на части, твёрдая и грубая, пронизывающая до костей, заставляя его чувствовать себя более уязвимым и незащищённым рядом с другим человеком, чем он когда-либо позволял себе.       Это заставляет его хотеть отшатнуться, убежать, спрятаться, но ему больше некуда идти. Нет места, где он предпочёл бы быть.       Ты больше не станешь убегать. Ты сам это сказал.       Вместо этого Дин довольствуется тем, что может бесстыдно пялиться на Кастиэля, пока тот занят делом, потому что, ну, серьёзно, кто, чёрт возьми, не пялился бы? Профессор невероятно красив, и Дин на самом деле не знает, что он сделал, чтобы заслужить кого-то, кто не только выглядит как живое воплощение совершенства, но ещё и читает Буковски, слушает классический рок и правда заинтересован в Дине, а не только в его физической оболочке. Он не знает, что сделал, чтобы заслужить всё это, но он чертовски рад, что сделал это.       Какая-то часть в нём задается вопросом, не может ли всё это быть каким-то лихорадочным сном? Или, может быть, он снова в коме?       Если так, то Дин с радостью готов смириться с тем, что никогда не проснётся.       Закончив с порезом, Кастиэль берёт новый ватный шарик, смачивает его перекисью водорода и начинает обрабатывать другие раны Дина; царапины и порезы, которые, кажется, есть на каждом дюйме его тела.       Когда перекись обжигает ссадину на животе, Дин резко выдыхает и напрягается.       — Прости, — бормочет Кастиэль, не сводя глаз с лица Дина, прижимая повязку к ране.       — Всё в порядке, — Дину удаётся выдавить из себя натянутую улыбку. — Немного боли полезно для души.       Нахмурившись, Кастиэль говорит:       — Не уверен в этом. Я бы предпочёл доставлять тебе удовольствие, а не боль, — а потом он берёт новый влажный ватный шарик и осторожно протирает правый сосок Дина. Холодная жидкость заставляет его затвердеть.       Дин стонет сквозь стиснутые зубы. Его член заинтересованно дёргается у бедра.       Конечно, это не ускользает от внимания Кастиэля, но он просто улыбается — мудак — и делает то же самое с другим соском Дина, уже чувствительным от одного только предвкушения.       — Разве это справедливо? — спрашивает Дин, его дыхание сбивается.       — Я задаю себе этот вопрос каждый раз, когда смотрю на тебя.       Это неимоверно глупо, сахарно-сладко, и Дин краснеет до корней волос. Они молчат какое-то время. Кастиэль откладывает всё на тумбочку, прежде чем повернуться и посмотреть на Дина, в его голубых глазах горит уже такой знакомый жар.       — Дин, могу я…       Сглатывая внезапно возникший в горле ком, Дин нетерпеливо кивает, нуждаясь в Кастиэле больше, чем в следующем вдохе. Не имеет значения, что прошло всего три дня. Не имеет значения, что Дин — повреждённый товар. Всё, что имеет значение, это то, что Кастиэль хочет его.       В последнем он не может усомниться, потому что Кастиэль незамедлительно стягивает футболку через голову, расстёгивает джинсы и, засовывая большие пальцы за пояс, спускает их вниз вместе с обычными чёрными боксерами.       Дин наблюдает за этим, не сводя глаз с Кастиэля, даже не позволяя себе моргать, боясь, что может пропустить что-то, что угодно. Его взгляд задерживается на выступающих тазобедренных косточках Кастиэля, на его гибких мышцах, на гладкой загорелой коже.       Кастиэль великолепен. И Дин более чем немного напуган.       Теперь будучи таким же голым, как и Дин, Кастиэль упирается коленом в матрас, который проминается под его весом. Он двигается к Дину, осторожно накрывая его тело своим, прижимая их друг к другу, обнажённая кожа к обнажённой коже, кроме того места, где бинт создаёт тонкий барьер между их животами. Немного больно, но, конечно, не настолько, чтобы упомянуть об этом или попросить остановиться.       Кастиэль наклоняется, впиваясь зубами в мягкую плоть плеча Дина, втягивая кожу, оставляя собственнический засос, и руки Дина действуют сами по себе, опускаясь на изгиб задницы Кастиэля, кожа гладкая и упругая под его ладонями, притягивая их бёдра ближе, грубо и сильно.       Они отчаянно тянутся друг к другу, Дин вскидывает бёдра, когда Кас прижимается к нему, и с их губ слетают одинаковые стоны.       — Смазка? — спрашивает Кастиэль, задыхаясь, настойчивый из-за грязно-горячего желания и такой же возбуждённый, как и Дин, твёрдость его эрекции прижимается к бедру Дина.       — Нижний ящик.       Кастиэль отстраняется, садясь на ослабшие колени, и наклоняется, чтобы открыть ящик и достать оттуда маленькую бутылочку смазки, которую Дин держит там на случай чрезвычайных секс-ситуаций.       Не то чтобы они случались с тех пор, как он переехал в Лоуренс.       Дин издаёт нуждающийся стон, когда Кастиэль проводит скользким пальцем вниз, к его анусу, медленно и осторожно проникая внутрь, наклоняясь и проводя языком по коже на тазобедренной косточке Дина, так жестоко дразня.       — Дин, — одно слово, произнесённое шёпотом, подобно молитве, выдыхаемое на влажную от слюны кожу Дина, заставляет его дрожать. Второй палец присоединяется к первому, и Дин выгибает спину с низким стоном, всё его тело изгибается в безмолвной мольбе о большем. Это хорошо. Очень, очень хорошо, и он хочет умолять об этом, умолять Кастиэля сжалиться и просто трахнуть его прямо сейчас.       В очень редких случаях в прошлом, когда его растягивали так осторожно и неторопливо, Дин воспринимал это так, словно к нему относились, как к чему-то слабому, хрупкому. Как будто они видели, насколько он сломлен, и реагировали соответственно. Но не с Касом. С Касом это ощущается как успокоение и искренняя забота, а не жалкое подобие этого, разыгранное только для того, чтобы трахнуть его и никогда не перезвонить. Это ощущается как всё, чего Дин знает, что не заслуживает, чего недостоин, но всегда хотел.       Недостижимое желание. И Дин давно принял то, что оно никогда не станет реальностью.       Но теперь… Теперь он больше не уверен, что сможет без этого жить. Прошло всего три грёбаных дня, но Кастиэль заставляет его чувствовать то, что Дин никогда не надеялся испытать; у него ушла целая жизнь на то, чтобы убедить себя, что это невозможно.       Кастиэль целует его рёбра, бёдра, растягивая медленно и чувственно, — и, возможно, это самое эротичное, что когда-либо было в жизни Дина, — пока Дин не всхлипывает, чувствуя, что в горле пересохло, и не стонет жалобно:       — Кас, пожалуйста.       И всё. Видимо, покончив с терпением и нежностью, Кас хватает его под коленями и подтягивает к себе, ставя ноги между бёдрами Дина, тем самым широко раздвигая их. Поспешно смазав свой член оставшейся смазкой, он выпрямляется и толкается внутрь, проникая в Дина одним плавным движением, заставляя их обоих вскрикнуть, ошеломлённых и дрожащих от интенсивности ощущений.       Это боль, смешанная с таким насыщенным удовольствием, что Дин даже не уверен, где заканчивается одно и начинается другое.       Они оба напряжены и дрожат, постанывая и тяжело дыша, когда Кастиэль толкается вперёд, отстраняется, выходя почти до конца, а затем вбивается в Дина снова, вырывая сдавленный стон из его горла. Дин крепко обхватывает ногами талию Кастиэля, его тело инстинктивно выгибается, ощущая Кастиэля внутри, угол немного неудобный, но от этого не менее чертовски потрясающий.       — Ты так хорошо подходишь мне, Дин — бормочет Кастиэль, его голос срывается и звучит ещё ниже, когда он вбивается в него быстрее и сильнее, находя мучительный ритм, который заставляет Дина открывать рот в безмолвном, лихорадочном крике, когда его мышцы скручиваются в узлы, и пот выступает у основания шеи. — Так чертовски идеально.       Дин отрывисто выдыхает: «Блядь, Кас» вместе со сдавленным стоном, он широко открывает рот, откидывая голову на подушку, позвоночник выгибается, бёдра толкаются наверх навстречу Кастиэлю в попытке принять его как можно глубже.       Кастиэль везде, окружает его. Внутри и снаружи. Руки собственнически обнимают Дина, пальцы до синяков сжимают его бёдра и задницу, ногти впиваются в его плоть, оставляя новые следы поверх уже имеющихся царапин и ссадин, но это совершенно другое, потому что Дин хочет этого, хочет, чтобы Кас пометил его, показал всему миру, что Дин принадлежит кому-то по собственной воле.       Кастиэль толкается глубже, опуская взгляд туда, где соединяются их тела, наблюдая за тем, как его член исчезает в теле Дина, и лицо Дина вспыхивает от смущения и возбуждения при мысли о том, насколько он открыт и выставлен на показ.       — Ты так хорошо подходишь мне, Дин, — повторяет Кас, как запоздалое эхо самого себя. — Хочу тебя всё грёбаное время. Ты мой. Создан для этого. Создан для меня.       Вместо достойного ответа Дин стонет в бреду, пальцы его ног поджимаются так, что у него болят икры. Так хорошо. Так чертовски хорошо. Его глаза затуманиваются и горят, каждая мышца в его теле болезненно напряжена, все чувства слишком обострены. Кас вонзается в него, как животное, безжалостное и дикое, его потемневшие глаза теперь сосредоточены на Дине так, что ему приходится изо всех сил стараться продолжать дышать, набирать воздух в лёгкие.       Он близок не только к оргазму, но и к полной потере рассудка, от того, как обманчиво жёсткое, сильное тело вбивается в него снова и снова, трахая его так, что дыхание перехватывает, и Дин никогда не думал, что секс может быть таким; таким отчаянным и неистовым, но в то же время контролируемым и продуманным.       Кастиэль подаётся вперёд, опираясь на согнутые руки, чтобы не давить на раны Дина, и наклоняет голову, грязно целуя его, продолжая двигаться, его рот горячий и влажный у губ Дина.       — Мне нужно увидеть, как ты кончаешь, Дин, нужно увидеть, как ты распадаешься на части для меня.       Дин выдавливает из себя сломленное: «Каас», честное, хриплое и почти болезненное. Он так близко, оргазм прямо здесь, под его кожей, просто вне его досягаемости. А потом Кастиэль снова отстраняется, обхватывая сильной, твёрдой рукой член Дина, сводя его с ума, сладкие длинные движения чередуются с быстрыми безупречными толчками.       — Кончи для меня, Дин.       Вот оно. Со сдавленным стоном Дин кончает, мышцы его живота сокращаются, жар растекается по венам, как лесной пожар. Он кричит, голос срывается, когда оргазм продолжает нарастать, усиливаться, потому что Кастиэль всё ещё трахает его, отказываясь останавливаться или даже замедляться, и Дин никогда за свою чёртову жизнь не чувствовал ничего даже близко похожего на это.       Кастиэль садится на пятки, демонстрируя красивый изгиб позвоночника, его голова откидывается назад, когда он толкается в Дина. Один раз, два. И затем он тоже кончает, горячо и грязно глубоко внутри, продолжая двигать бёдрами, трахая Дина, это маленькие прерывистые толчки, которые продлевают оба их оргазма.       Несмотря на то, что бёдра Дина горят, и он весь покрыт собственной спермой, и, когда Кастиэль покидает его тело, он чувствует липкую струйку спермы, вытекающую из него и пачкающую простыни, Дин никогда не чувствовал себя таким счастливым, таким полностью удовлетворённым. Это заполняет пустую боль в его грудной клетке и заставляет его надеяться, что всё может быть по-другому.       Возможно, он ещё не совсем на той стадии, когда может поверить, что заслуживает другого, но это проблема для другого дня, и после того, как Кастиэль, насколько это возможно, вытирает их своей футболкой, Дин прижимается ближе, вдыхая его запах, и позволяет себе представить альтернативную вселенную, где он не является лишь одним сплошным сгустком неврозов и неуверенности в себе. Где он заслуживает кого-то вроде Кастиэля.