Часть 12
22 декабря 2021 г., 23:16
Действительно ли «око за око» делает весь мир слепым?
Разве не Ганди говорил что-то подобное? Хотя, если верить Сэму, чувак был фруторианцем, поэтому его советы по поводу всего, что не связано с рецептами, в которых мясо в пироге заменяется апельсиновой цедрой, вероятно, лучше игнорировать.
Раньше Дин верил в концепцию кармического возмездия. Очень давно. До того, как в шестнадцать лет его купил Аластар. В некоторых кругах это называется быть содержанцем. Но в тех, в которых оказался Дин, это было известно как «лучше тебе делать то, что я говорю, иначе ты и твой тощий братишка будете жить в канаве и отсасывать дальнобойщикам за паршивую еду».
А сейчас? Ну, пара лет тюрьмы вообще не кажется каким-либо наказанием. Определённо не тогда, когда Дину всё ещё приходится разбираться с последствиями.
Но сейчас речь не об этом. А о реальном физическом возмездии. По крайней мере, Дин решил интерпретировать это именно так. И есть целая галактика различий между кармическим возмездием и простой старой доброй местью. Карма не предполагает активных действий. Кто-то легко может сказать: «Надеюсь, он получит по заслугам», сохраняя при этом дистанцию и не неся никакой ответственности. Высокие моральные принципы останутся при нём, как и незапачканные руки.
Но опять же, кому есть дело до моральных принципов? Или незапачканных рук? Ну, честно?
Чтобы взять месть в свои руки, нужны яйца размером с Техас. Для этого нужно мужество, храбрость и кто-то гораздо более жёсткий, чем Дин. Потому что Дин всё ещё тот, кем был годы назад, просто немного выше и более апатичный. Он всё ещё напуган, но у него нет того, что необходимо, чтобы перестать бояться.
Если бы не было никаких юридических последствий, и Дин смог бы взять себя в руки, то он, вероятно, нашёл бы способ всадить пулю в голову Аластара, не потеряв при этом сон.
Так что да, «око за око» может ослепить мир, но иногда лучше не видеть, что ты делаешь.
— Ты в порядке, Дин? — спрашивает Кас. И через несколько секунд над его головой вспыхивают флуоресцентные лампы.
Так что, возможно, это один из тех случаев.
— Хм, — отвечает Дин, его глаза привыкают к внезапной яркости, пока он смотрит на записку, всё ещё зажатую в его руке, но не читая написанные от руки слова. — Думаешь, он имеет в виду что-то внутри этого здания? Нигде в городе нет большой Y, как в той серии «Симпсонов» с домушником и буквой T?
Раньше она была одной из любимых серий Сэмми. Наряду с теми, где Барт продаёт душу, а Лиза становится вегетарианкой.
Оглядываясь назад, он понимает, что все знаки были налицо.
Кастиэль наклоняет голову, его лицо спокойно и серьёзно.
— Я не понял эту отсылку, Дин.
— …не бери в голову, — он подходит ближе, чтобы осмотреть стену с холодильными камерами; три ряда по пять. Значит, всего пятнадцать. Та, на которой была приклеена записка, находится прямо посередине. Он не уверен, важно ли это, или он просто слишком вдаётся в детали. — Думаешь, нам стоит открыть… ящик с трупом? Ну, выдвинуть его и проверить.
— Проверить что?
На самом деле Дин не уверен. Что он ожидает найти? Труп, набитый деньгами? Купюры, скотчем приклеенные к бедному ублюдку?
— Я не знаю, — и не уверен, что хочу знать. — Просто кажется странным, что Джей оставил записку здесь без какой-либо видимой причины. Проверка не займёт и минуты, — он уже берётся за ручку, нержавеющая сталь холодит его ладонь. Это всё равно что сорвать пластырь; быстро и аккуратно, прежде чем успеешь накрутить себя.
Он тянет, и дверка открывается с металлическим щелчком.
Тело лежит там так открыто, что это почти сюрреалистично. Вызывающе, как крик во тьме.
Дин приподнимает лёгкую простыню, прикрывающую труп, позволяя ей упасть в сторону рядом с Касом.
Это мужчина. Был мужчиной.
— Боже, — бормочет Дин, переводя взгляд на его лицо.
Ну, на то, что раньше было лицом, потому что сейчас от него почти ничего не осталось, даже очертаний чего-то, что можно было бы назвать человеческим лицом. Это больше похоже на иссиня-чёрную припарку, деформированную до неузнаваемости. Спутанный клубок волос сейчас относительно чистый, но Дин может представить сгустки крови и мозгового вещества, которые были там, когда его сюда привезли.
Действительно. Блядь.
Дину хочется проблеваться, и он чувствует, что это было бы подходящей реакцией, но вместо этого он просто смотрит на безжизненное тело того, кто, вероятно, всего за день до этого гулял, ходил за продуктами, работал в баре или что-то в этом роде.
Это чертовски отрезвляет.
Он благодарен, по крайней мере, за отсутствие отвратительного запаха гниения, который заменён менее отвратительной смесью дезинфицирующего средства и формальдегида.
Поскольку быть легкомысленным перед лицом неприятностей — это особенность Дина Винчестера, ему удаётся придать немного юмора своим словами, когда он смотрит на Каса, склонившегося над покойным, и спрашивает:
— Позволь угадать, причина смерти — травма от удара тупым предметом?
— Отличная догадка, Дин.
Невозмутимое выражение лица Кастиэля ничего не выдаёт. Нельзя понять, шутит ли он или говорит серьёзно.
Дин опускает глаза, снова смотря на труп, чувствуя себя неуютно под пристальным взглядом Кастиэля, который ощущается как лазерный луч.
Учитывая, какое месиво представляет из себя лицо, тощее тело выглядит не так уж и плохо; бледное, с голубоватым оттенком, повсюду фиолетовые пятна синяков и пара рваных ран, но больше ничего. Не считая следов на внутренней стороне его левой руки.
Кто бы это ни сделал, он был чертовски зол на бедного сукиного сына. Может быть, его дилер или что-то вроде этого.
— Как его звали? — спрашивает Дин, не смотря Кастиэлю в глаза. Наверное, имя написано на бирке на большом пальце ноги, но Дин всё ещё не совсем уверен, что готов прикоснуться к этому парню. Не то чтобы он брезгует — хотя он бы предпочёл сейчас сидеть дома с холодным пивом, а не быть в окружении мертвецов, — просто кажется, что это будет неуважительно. Как будто бедный ублюдок не перенёс достаточно унижений в своей жизни (или, по крайней мере, в самом её конце), чтобы ему пришлось страдать ещё раз, пока библиотекарь возится с его ногами в поисках налички.
Если и есть какая-либо причина, по которой мертвецы могут восстать, то Дин почти уверен, что это именно она.
К счастью, Кастиэль, похоже, находит способ, как этого избежать. Он берёт и открывает бежевую папку. Как во всех детективных сериалах.
— Майкл Льюис. Был доставлен сюда как неизвестный прошлой ночью, но сегодня был официально опознан… Винсентом Норрисом. И ещё отпечатки пальцев… ну, знаешь, — он указывает туда, где раньше было лицо трупа — Майкла Льюиса, — не думаю, что ты удивишься, узнав, что он был преступником.
Стоп. Майкл? Винсент?
Майки и Винс.
Срань господня.
Дин осознаёт, что на его лице скорее всего отражается борьба высших функций мозга, но так оно и есть. Он полностью зациклен на мысли, что всего пару ночей назад этот парень дышал тем же воздухом, что и Дин. А теперь он вообще не дышит.
Кто-то пытается подставить Дина? Кто-то видел их под мостом? Но какой в этом смысл? И зачем выжидать несколько дней, когда все возможные следы ДНК Дина уже исчезли? Но опять же, Дин не прикасался к Майки. Он дрался с Винсом.
Так какого, блядь, хрена?
Можно с уверенностью сказать, что это не совпадение. Совпадений просто не бывает.
Джей.
Должно быть, Джей сделал это. От имени Дина? Джей остался после того, как Дин ушёл? Может быть, проследил за ними, подслушал, как они придумывали план мести Дину. Но зачем? Они получили лишние двести баксов. Так себе повод для мести. Они ничего не знали о Дине, — кроме его имени, — и точно не могли разглядеть его в темноте. Угрозы не было. Нет, дело не в этом.
Дин прокручивает в голове своё взаимодействие с этими наркоманами. На самом деле там не было ничего, что Джей мог бы воспринять как реальную угрозу жизни Дина и, следовательно, их игре. Конечно, Дин осознаёт, что полностью отвергает идею, что Джей просто неразборчивый убийца — что он сделал это без какой-либо причины, потому что чёртов психопат, — и он действительно даже думать не хочет, почему.
Парень явно не в себе, если просто разгуливает по улицам и убивает людей. Но Дин убеждён, что дело в чём-то большем, чем это. Если он хотел навредить Дину, то у него было предостаточно возможностей. Он же не может быть настолько сумасшедшим.
Так что же, чёрт возьми, всё это значит?
Очень хороший вопрос. Однако есть ещё один вопрос, на который Дину нужно получить ответ в первую очередь. На самом деле, это смелая догадка:
— Кас, зачем оставлять красные розы на могиле?
— Что?
— На могиле Бейб были красные розы. Розы — это не цветы для смерти, да? Особенно красные розы. Обычно их дарят на день Святого Валентина, телячьи нежности и всё дерьмо.
Дин вроде как хотел бы и сам хоть раз в жизни получить эти «телячьи нежности и всё дерьмо».
Кастиэль выглядит слегка обиженным.
— Ну, полагаю, это зависит от обстоятельств. Их можно было бы оставить на могиле любимого человека. Традиционно красные розы символизируют любовь, уважение, а иногда и мужество. Но это необычно, да. Для кладбища больше подходят жёлтые розы, лилии или маки.
Что только подтверждает то, о чём думал Дин всё это время. Чёрт возьми, именно к ним была прикреплена записка.
— Что, если их оставили для меня?
Кастиэль ничего не говорит.
Поэтому Дин продолжает:
— Серьёзно, что если Джей оставил цветы на могиле для меня? Я всё пытаюсь понять, почему, чёрт возьми, один из грёбаных троллей, которых я встретил под мостом несколько ночей назад, сейчас лежит мёртвый передо мной, но я, блядь, не могу этого понять. Но если те розы были для меня, тогда в этом гораздо больше смысла.
Кастиэль смотрит на Дина так, как будто не согласен с ним. По крайней мере, с той частью, где Дину приходит к выводу, что в чём-то из этого есть смысл.
— О чём, чёрт возьми, ты говоришь? Ты хочешь сказать, что этот человек — один из тех двоих, что пытались причинить тебе боль…
Но Дин не может остановиться; его мысли складываются в единую картину.
— Он влюблён в меня. Или типа того. Любовь или похоть. Неважно. Он пытается ухаживать за мной. В своей собственной странной манере. Показывая мне книги и произведения искусства, цветы и мёртвые тела…
— Дин.
С этим новым осознанием Дин пересматривает своё взаимодействие с Винсом и Майки глазами парня или любовника. Майки отпускал сексуальные комментарии в адрес Дина, первым напал на него. Это естественная человеческая реакция — хотеть причинить боль любому, кто причинил боль тому, кто тебе дорог.
Возможно, убивать их — это немного чересчур, но Дин может это понять, даже если не обязательно одобряет.
Око за око.
Действительно ли «око за око» делает весь мир слепым?
Джей таким ужасным способом спрашивает, одобряет ли это Дин?
Его первая реакция — нет, конечно он не одобряет. Но он бы солгал, если бы сказал, что мысль о том, что где-то есть кто-то, готовый убить за него, не возбуждает его хотя бы немного. Гипотетически, кто этого не хочет? Максимальное проявление любви? В конце концов, существует множество фильмов об этом. Например, «Ужасный доктор Файбс», если верить Касу.
— Так ты хочешь сказать, что доктор Файбс, насаживая кого-то на бронзового единорога, делает то, что… по его мнению, является правильным поступком ради настоящей любви?
— Да.
— И ни в малейшей степени не одержимым, или жутким, или, чёрт возьми, даже откровенно чрезмерным?
— Чрезмерным, возможно, и довольно вычурным. Но если бы кто-то, кого ты любишь, был ранен или убит, разве ты не захотел бы отомстить?
Интересно. И под «интересно» Дин подразумевает «невероятно пугающе».
Дин правда рассматривает эту возможность?
Обмани меня раз — позор тебе, обмани меня дважды — позор уже мне.
Дин мог бы назвать это совпадением — но опять же, их не существует, — или из-за того, что уже почти час ночи, а он стоит над трупом и хочет домой…
— Кас. В папке указано примерное время смерти этого парня?
Дин внимательно наблюдает, как глаза Кастиэля скользят по странице, как и всегда, он спокоен, находясь в блаженном неведении о мыслях Дина.
— Между полуночью и четырьмя часами утра.
Что ж, это решает проблему. Кастиэль был с ним всю ночь. Так что он не может быть Джеем. Не то чтобы Дин действительно сомневался в нём, но всё же. Приятно получить подтверждение. Просто он устал и напуган. Он не может мыслить здраво.
Но это оставляет довольно волнующий вопрос о том, кто же такой Джей, но этот вопрос висит над ним всю неделю. Дин может подождать, по крайней мере, до тех пор, пока не вернётся домой, чтобы попытаться найти на него ответ.
В данный момент ему следует сосредоточиться на теле перед собой и на том, чего именно Джей хочет от него на этот раз. Хотя у него уже есть неприятное предчувствие по этому поводу.
— «Y — твой ориентир», — рассеянно бормочет Дин, осматривая тело. Что, блядь, это вообще может значить? Только если не…
Чёрт. Шрам от вскрытия. Конечно. Это чёртов Y.
Нет. Просто нет.
В мире нет такого количества денег, которое заставило бы Дина вскрыть мёртвого парня. Ну, перевскрыть мёртвого парня. Даже если тот причинил ему зло.
Даже за три тысячи двести баксов?
В лучшем случае это неуважительно. В худшем — уголовно наказуемо.
Может, ему стоит позвонить Сэму и уточнить по поводу последнего, прежде чем он что-нибудь сделает.
О, да. Вот теперь законность твоих действий внезапно имеет значение.
Справедливое замечание. Возможно, уже немного поздно начинать беспокоиться о подобном дерьме.
Вблизи всё не так чисто, как по телевизору. Сам шрам весь опухший, кожа скреплена швами, но в них нет хирургической точности, а скорее как если бы их автором была скучающая домохозяйка, делающая подарок соседу, который ей не очень нравится.
Что на самом деле имеет смысл, если задуматься. В конце концов, кто будет тратить своё драгоценное время на аккуратные швы на трупе, который отправится либо в печь, либо в землю?
Конечно, это также может указывать на то, что кто-то — Джей — делал что-то с телом после того, как патологоанатом закончил с ним.
Фу. В любом случае.
Внезапно Кастиэль снова оказывается рядом с Дином, предлагая ему пару латексных перчаток и ободряюще улыбаясь.
— Всё в порядке, Дин. Ты можешь это сделать.
Хотя Дин открыт идее слепого оптимизма также, как и любой другой парень, непоколебимая вера Каса в него заставляет его надеть перчатки с преувеличенным вздохом, который противоречит тому, насколько чертовски сильно он на самом деле напуган. Кастиэль протягивает ему скальпель, ручкой вперёд.
Дрожащей рукой Дин прикладывает лезвие к нити самого нижнего стежка. Он пытается заставить себя надавить на него, но не может. Пальцы просто не слушаются его, и впервые с тех пор, как он начал эту нелепую игру, он всерьёз подумывает о том, чтобы прекратить её.
— Кас, я не могу.
Дин чувствует твёрдое тепло тела Кастиэля, плотно прижимающегося к его спине, пальцы левой руки Каса собственнически опускаются на его бедро, когда он протягивает правую, накрывая ей руку Дина со скальпелем. Он надавливает.
Дин наполовину ожидает увидеть кровь, льющуюся из образовавшегося отверстия. Но, конечно, её нет. Всё чисто и аккуратно, и хотя Дина никогда не пугал вид крови, в данном случае он рад её отсутствию.
— Ты сможешь, Дин. У тебя получится, — тихо бормочет Кас, его губы прижимаются к обнажённой коже шеи Дина.
Дин делает резкий вдох. И не только потому, что он нервничает из-за вскрытия мёртвого парня.
— Хорошо, — отвечает он на выдохе, больше для себя, чем для Кастиэля. — Хорошо. У меня получится.
Он чувствует улыбку Кастиэля около своей челюсти.
Под уверенным руководством Каса, сам того не осознавая, Дин прослеживает скальпелем весь Y, успешно рассекая швы. Приятно доказать себе, что ты был неправ; он вполне может справится с этим дерьмом. Хоть и надеется, что больше ему никогда не придётся этого делать.
Но приятно знать, что он может.
Рука Каса всё ещё лежит на бедре Дина, и Дин чувствует, как её обжигающий жар проникает сквозь ткань его джинсов прямо в кости.
— Молодец, Дин, — Кастиэль сжимает пальцы, сильно и собственнически. — У тебя отлично получилось. Я так горжусь тобой.
Дин сглатывает. Он хотел бы сказать, что не может вспомнить, кто и когда в последний раз говорил ему, что гордится им, но он помнит. Это была его мама, он получил пятёрку за сочинение о битве на Сомме.
Она умерла пару месяцев спустя.
— Что теперь? — спрашивает Дин хриплым голосом, хотя он уже знает ответ. Ему просто нужно услышать, как Кас произнесёт это, чтобы убедиться, что он не принимает поспешных решений, которых можно было бы избежать.
— Осмотрись.
— Осмотрись? — недоуменно повторяет Дин. — Кас, он не гаражная распродажа.
Кастиэль тихо смеётся, поворачивая голову так, что его приоткрытый рот касается шеи Дина, и это совсем не помогает Дину хотя бы попробовать сосредоточиться. Кас забирает скальпель из его руки.
— Тебе нужно оттянуть кожу, открыть его.
Как банку фасоли. Или червей.
Фу.
Дин делает, как ему велено. И это так же непривлекательно и мерзко, как он и предполагал. Он вроде как хочет пошутить о том, что находится в ком-то на глазах у Каса, и о том, насколько это странно, но большая часть его мозговых функций сосредоточена на том, чтобы не сбежать или не проблеваться.
Каждое ребро было перепилено по бокам грудной клетки, чтобы обеспечить доступ к полости за ней. Дин сжимает кость. Она скользкая и ужасающая, но он тянет вверх, и грудная пластина поддаётся. Органы внутри разделены, отрезаны от остального тела.
Над сердцем лежит пакетик с застёжкой. Потому что, конечно же, именно там. Покрытый слизью и другой липкой мерзкой дрянью. Дин едва может увидеть белый уголок конверта внутри.
Ну и дерьмо.
Это лишь ещё одно подтверждение теории Дина о том, что Джей влюблён в него, потому что отдать любимому человеку чужое сердце — это предел романтики. Более тупые люди могли бы отдать своё сердце, но когда ты говоришь буквально, а не метафорами, — как, похоже, делает Джей, — это было бы ошибкой.
Дин берёт пакетик. И просто смотрит на него.
В последнее время его жизнь определённо приняла странный оборот.
— Иди помой его, — говорит ему Кастиэль, осторожно отводя Дина от тела, как впавшего в ступор ребёнка. — Я верну всё на свои места.
Как игрушки в коробку для игрушек.
Дин хочет спросить Кастиэля, как он развил в себе такую выдающуюся способность к диссоциации, но это разговор для другого дня, в котором не будет вскрытого трупа наркомана с торчащими наружу кишками.
Дин чувствует, как в его горле зарождается истерический — в самом буквальном смысле этого слова — смех, угрожающий вырваться наружу, поэтому он делает, как ему говорят, держа липкий мерзкий пакет на расстоянии вытянутой руки, направляясь к раковине.
Он моет и перчатки тоже, потому что, как заметил Кастиэль, лучше им не оставлять никаких улик, и вытягивает кучу бумажных полотенец из диспенсера на стене. Сняв перчатки, он тщательно вытирает руки салфетками Johnson & Johnson, просто на всякий случай.
Он оглядывается через плечо на Кастиэля, который всё ещё зашивает Майки с серьёзным выражением лица, полностью сосредоточенный на своей задаче. Раз уж Дин ждёт, он вполне может взглянуть на записку.
Несмотря на то, что пакет теперь абсолютно чист — Дин убедился в этом, — знание того, где он был, всё ещё давит на него, поэтому он действует предельно осторожно, вынимая из него конверт.
Он вскрывает его. Находит внутри огромную пачку купюр. По первому подсчёту здесь 3400 долларов. Что, если умение считать его не подводит, — а он был бы первым, кто признал, что такое иногда случается, — на двести долларов больше, чем должно было быть.
Он пересчитывает их.
Три тысячи четыреста долларов.
Время для второго варианта.
— Кас. Если удвоить 1600 долларов, то получится 3200, верно?
— Ага, — бормочет Кас.
— Здесь три тысячи четыреста.
Во время паузы, которая следует дальше, Дин снова пересчитывает деньги про себя.
— Разве ты не потерял двести долларов в ту ночь на мосту? — спокойно спрашивает Кастиэль, почти закончив со швами.
Да. Да, так и было. Майки забрал их и сбежал.
Вот блядь.
Он засовывает купюры обратно в конверт и вытаскивает записку. Она сложена втрое, как и остальные.
Он читает вслух, его голос чёткий и раздражающе громкий в тишине морга.
— Мой дорогой Дин. Он пытался покончить с тобой. Теперь твоя очередь покончить с ним. Завтра ночью, на краю Ада, в доме Божьем, когда часы пробьют двенадцать, ты родишься заново. Твой Джей.
