Red Right Hand

      Есть что-то жуткое в том, чтобы находиться ночью в пустой церкви.       Стоит заметить, что в любом заброшенном здании по ночам чертовски жутко; морг определённо не был поездкой в Диснейленд.       Но здесь Дин чувствует себя ещё хуже.       Наверное, потому, что это церковь. Дом Божий. Возможно, он не терпит тех, кто вламывается в его дом.       Особенно тех, кто вооружён и, возможно, пришёл сюда чтобы причинить вред кому-то или даже убить.       Но опять же, Ветхозаветный Бог был воплощением гнева и отмщения. Только Бог из Нового Завета казался в каком-то смысле слабаком.       Независимо от того, что может или не может разгневать божество, которого на самом деле не существует, Дин не в восторге от перспективы пробираться в место, куда люди приходят каждое воскресенье, чтобы послушать проповеди о смерти, Рае и наказаниях, ожидающих грешников в Аду.       Он почти уверен, что это правильное место. Полуразрушенная методистская церковь рядом с кладбищем Сталл — или на краю Ада — казалась очевидным выбором. Парковка была пуста, когда приехал Дин, но не было никакой гарантии, что внутри тоже никого нет. Главные двери были заперты, как и задняя — что хорошие знаки, — но он нашёл боковую дверь, которая легко открылась и привела его к купели для крещения.       Немного приподнятая купель даёт Дину обзор на заднюю часть кафедры, алтарь и неф с рядами тёмных скамей. Только балкон для хора в дальнем конце помещения дал бы Дину лучший обзор.       Однако у балкона есть свои недостатки. То, что он выступает вперёд, означает, что Дин не сможет увидеть то, что происходит под ним. И для лучшего обзора Дину нужно было бы находиться в первом ряду. Но если бы он наблюдал оттуда, то был бы уязвим из-за входов на балкон. Кто-то мог бы подкрасться к нему незаметно…       По телу Дина пробегает дрожь.       Воздух влажный от росы, пахнет гниющими листьями.       Знание того, чего, чёрт возьми, ему вообще ожидать, было бы явным преимуществом, но, поскольку Джей считает это роскошью, не нужной Дину, ему приходится выжимать по максимуму то, что у него есть. В чём, к счастью, Дин стал практически экспертом с того момента, как ему исполнилось шестнадцать, так что на самом деле ничего нового.       И всё же обстоятельства сейчас немного другие.       Купель напоминает ему бассейн в спа-салоне, но лишь немного. Знания Дина по этому вопросу ограничены, но он уверен, что в спа-салонах бассейны обычно круглые или квадратные, а купель довольно узкая и длинная, с лестницами на обоих концах. На небольшом расстоянии от лестниц находятся двери. Что-то вроде служебных входов, за которыми, вероятно, находится сеть коридоров и небольших помещений. Может, там есть раздевалки? Куда люди идут, чтобы переодеться во что-то, чтобы принять крещение.       Во что одеваются люди в таких случаях?       Вряд ли в бикини или боксеры; это было бы немного рискованно для воскресного утра в церкви.       Эти двери определённо являются поводом для беспокойства. Их трудно разглядеть с его позиции — частично заслонённые огромным деревянным крестом, свисающим с потолка на цепях; смутные, расплывчатые очертания в темноте, освещённые только лучами лунного света, просачивающимися сквозь витражи — и у него не было времени исследовать, что за ними.       Где, чёрт возьми, Кас?       У Дина нет часов, и он совсем не хочет рисковать, подсвечивая себя, как рождественскую ёлку, включая телефон. Он предполагает, что сейчас минут десять после полуночи. Кастиэль обещал быть здесь по крайней мере пять минут назад. Они обсудили возможность того, что влечёт за собой записка, что или кто может ждать Дина здесь, какие действия ему, возможно, придётся предпринять, и Дину всё это совсем не нравится. Особенно когда Кастиэля нет рядом.       Дин вздрагивает, когда открывается дверь. Но не одна из боковых. Где-то дальше. Она распахивается со свистом, который, вероятно, довольно тихий, но проносится, как глухой порыв ветра, сквозь тишину церкви.       Дин смотрит в том направлении. У него сводит желудок, с его губ слетает резкий испуганный выдох.       Он не может видеть двойные двери в конце центрального прохода; они скрыты чёрной тенью нависающего балкона. Но он почти уверен, что слышал, как именно одна из этих дверей открылась.       Блядьблядьблядь…       Из тени балкона появляется знакомый уродливый бежевый плащ, и Дин облегчённо выдыхает, хотя даже не осознавал, что задержал воздух в лёгких.       Кас.       — Дин? — голос Кастиэля — резкое вторжение в застоявшуюся тишину. Он заставляет Дина поморщиться.       — Да, — тихо говорит Дин, желая, чтобы Кас убрался к чёртовой матери с места, где его можно так легко увидеть. — Я здесь, — как только слова слетают с его губ, он понимает, насколько глупо это звучит, потому что Кас никак не может видеть ничего дальше нефа.       Возможно, Дин и не может видеть выражение лица Кастиэля, но он слышит ироничное веселье в его голосе:       — Здесь есть кое-что, что тебе нужно увидеть. Воспользуйся дверью слева от купели. Я встречу тебя там.       Плащ исчезает, а вместе с ним и здравомыслие Дина, потому что он выходит из своего — откровенно говоря, превосходного — укрытия и направляется к безобидной на вид двери.

***

      Сдержав своё слово, Кастиэль встречает его за дверью номер один, и Дин так благодарен, что профессор пришёл, что чуть не бросается на него.       — Кас, — выходит немного хрипло и драматично, но неделя была напряжённой; Дин почти уверен, что может себе это позволить.       — Здравствуй, Дин. Следуй за мной.       Это лабиринт из коридоров и таинственных дверей, настолько запутанный, что Дин немного ожидает появления Дэвида Боуи в обтягивающих штанах. Однако в конце концов, по прошествии, как ему кажется, нескольких часов, Кастиэль останавливается перед закрытой дверью, которая выглядит точно так же, как тысячи других, мимо которых они проходили.       Дин собирается отпустить колкость, но быстро забывает об этом, когда Кастиэль поворачивается к нему и говорит с мучительной серьёзностью:       — Дин. Ты уверен?       — Ну, сложно сказать, Монти Холл. Потому что я ещё не видел, что находится за дверью номер четыре тысячи тридцать шесть.       Кастиэль наклоняет голову и искоса смотрит на Дина так, как будто это он ведёт себя супер странно.       — Кас, всё в порядке, — нет, не в порядке, ему, блядь, чертовски страшно, — давай просто покончим с этим.       — Хорошо. Это твоё решение, — Кастиэль открывает дверь для Дина с таким жестом, как будто вручает ему приз.       В каком-то смысле так оно и есть.       В нос Дина мгновенно бьёт металлический запах крови, смешанный с влажным запахом плесени. Тошнота подступает к горлу, и он подносит руку к носу в попытке избавиться от этой отвратительной вони.       Комната выглядит относительно маленькой; возможно, двадцать на десять, и в ней чертовски холодно.       Дин заходит внутрь, глухо стуча ботинками по бетону. В комнате есть маленькая парафиновая лампа, дающая тусклый источник света, которая стоит на деревянной полке рядом с другим крестом.       Он убирает руку от лица, широко раскрыв глаза. Его сердце стучит быстрее.       Этот крест меньше, чем тот, что был на алтаре, и он размещён на полу. Но это не единственное отличие.       Дин бывал в католических церквях. У католиков на крестах изображён Иисус, несчастный, разочарованный и окровавленный. Но на этом кресте его нет.       Нет, на этом кресте висит бич человечества, а не спаситель. Человек, который вместо того, чтобы отдать свою жизнь за спасение мира, предпочёл бы уничтожать жизни, чтобы создать свой собственный мир.       Аластар.       Снова видеть этого ублюдка, — независимо от обстоятельств, — всё равно что содрать корочку с почти зажившей раны; острая, резкая боль, переходящая в более притуплённую и глубокую. Дин зол, так чертовски зол на себя, на мужчину, которому отдался по наивности, но это полностью затмевает непреодолимое чувство страха, от которого на висках выступает пот, а в венах бурлит адреналин, готовый взорваться в любой момент.       Дин не уверен, чего именно боится. С руками, скованными толстыми железными цепями, которые дважды обхватывают его запястья, бицепсы, а затем обвиваются вокруг задней части креста, Аластар представляет собой жалкое зрелище, весь окровавленный и в синяках, его грудная клетка поднимается и опускается в неровном ритме.       Он совсем не похож на того пугающего ублюдка, каким Дин его помнит, контролирующего каждый аспект его — и Сэма — жизни в течение значительного количества лет.       Теперь Дин видит Аластара таким, какой он есть на самом деле. Слабым, жалким, уязвимым.       Человеком.       Он просто человек. Человек, который будет истекать кровью, если ты выстрелишь в него из 45-го калибра.       Дина так и подмывает проверить это прямо сейчас.       Голова Аластара опущена на грудь, это либо идеальная картина мольбы, либо явное изнеможение, и он не утруждает себя тем, чтобы понять её, когда Дин проходит вглубь комнаты, чувствуя успокаивающее присутствие Каса за своей спиной.       — Аластар, — по его телу пробегает мелкая дрожь, и Дин знает, что его голос звучит напряженно, нервно, но глаза остаются сухими.       Это привлекает внимание Аластара, и он вяло поднимает голову, приоткрывая глаза, его избитое и окровавленное лицо искажается кривой усмешкой, когда он наконец замечает Дина:       — На небесах, я на небесах, и сердце бьётся так, что я едва ли могу говорить…       Ярко выраженное отвращение, которое он испытывает к этому мужчине, заставляет Дина приложить усилия, чтобы выровнять своё дыхание, заставляет его из-за всех сил стоять ровно, когда его кости превращаются в резину, угрожая сделать его безвольным и более беспомощным, чем он уже чувствует себя сейчас. Он слегка пошатывается.       — Кажется, я нашёл то счастье, что так искал, когда мы танцуем с тобой щека к щеке…       Дин сглатывает комок в горле. Его ладони потеют, а кожа ощущается так, словно она туго натянута на кости и мышцы, мясной костюм на пару размеров меньше.       Он провёл много часов, думая о том, что сказал бы Аластару, если бы когда-нибудь увидел его снова; в основном что-то вроде того, как мало влияния оказал Аластар на его жизнь, насколько он не боится Аластара.       Но когда он говорит это в своих мечтах, эти слова звучат правдиво. Важная часть его фантазий заключается не в том, что он говорит это Аластару, а в том, что он добрался до той точки своей жизни, где Аластар действительно ничего для него не значит, где он не испытывает к нему никаких эмоций.       Ненависть подразумевает под собой небезразличие. Апатия — нет.       Это было бы очевидной ложью, если бы он сказал, что не боится Аластара, поэтому вместо этого он выбирает правду, которую может произнести из-за того, что находится в относительной безопасности от своего тщательно прорисованного воображением Дьявола. Он выдаёт неровную ухмылку, которая, как он знает, не отражается в его глазах.       — Дерьмово выглядишь.       Смех Аластара резкий и болезненный, как наждачная бумага, скользящая по ожогу третьей степени.       — А ты, как всегда, просто загляденье.       Кастиэль напрягается и шагает ближе к Дину, но молчит.       Он пытался покончить с тобой. Теперь твоя очередь покончить с ним.       Джей ожидает, что Дин убьёт Аластара? Вот что значило «око за око»?       — Я скучал по тебе. Все тюремные сучки вместе взятые — ничто по сравнению с тобой.       Дин собирается ответить как-нибудь остроумно, но Кастиэль двигается вперёд, стиснув челюсти так сильно, что кожа натягивается, гладкая, как мрамор, и встаёт перед Дином, словно защищая, не давая ему ничего сказать. Кастиэль смотрит на Аластара сверху вниз и говорит низким и опасным голосом:       — Ты будешь относиться к Дину с уважением, которого он заслуживает. Ты не будешь разговаривать с ним так, будто он пустое место. Ты будешь вести себя хорошо хоть раз в своей жалкой жизни.       Тихий, сдержанный гнев и обещание насилия в тоне Кастиэля не остаются незамеченными членом Дина, который дёргается в джинсах, и он пытается убедить себя, что это просто из-за странности всей ситуации. Адреналин, эмоции и всё такое. Что это никак не связано с явным проявлением Кастиэлем доминирования и отсутствием страха перед лицом причины ночных кошмаров Дина.       Аластар морщит нос, как будто унюхал что-то мерзкое. Он переводит оценивающий взгляд с одного на другого, а потом снова смотрит на Дина.       — Отличный сторожевой пёс, Дин. У тебя кишка тонка, чтобы прийти сюда в одиночку. Даже когда я связан, как индейка на День Благодарения, — он замолкает, а потом сосредотачивает своё внимание на Кастиэле. — И что ты получаешь от этого соглашения, интересно? Ты не выглядишь так, как будто тебе нужны деньги, это точно… не то чтобы у Дина в принципе есть деньги, не с его зарплатой библиотекаря…       Аластар знал. Он, блядь, знал. Он знал, где Дин, где он работает. Вероятно, у него были чёртовы поминутные отчёты о его дне, копии списков покупок.       Это знание, конечно, пугает, но в то же время странно успокаивает. В основном потому, что Аластар здесь, как всегда боялся Дин, но не по собственной воле.       Джей привёл его сюда. Джей подарил его Дину. Уже упакованного.       Не хватает только подарочного бантика.       — …значит остаётся самый реалистичный вариант, что ты пользуешься другими его активами.       Кастиэль сжимает руки в кулаки. Это единственное движение, которое он делает, но Аластар, проницательный, как и всегда, замечает это, его глаза блестят в слабом свете, и голосом, пропитанным ядом, он говорит:       — Ты же знаешь, что он сломан, да? Повреждённый товар. Я бы попросил оформить возврат. В конце концов, это твоё право как клиента.       Дин чувствует, как его пронзает острый укол стыда; жгучее чувство унижения, от которого у него горят щеки, а во рту внезапно пересыхает.       — Мне он не кажется сломанным, — спокойно говорит Кастиэль. И Дин отчаянно надеется, что он не обернётся, чтобы бросить на него взгляд, и не изменит своё мнение. — Но в этом-то и дело, не так ли? Нет ничего забавного в том, чтобы пытаться — и я говорю так, потому что ясно, что несмотря на все усилия, тебе это не удалось, — уничтожить то, что уже сломано и не подлежит восстановлению. Покорность никогда не была частью Дина и никогда не будет. И ты знал это с того момента, как впервые встретил его. Это именно то, что заставило тебя выбрать его.       От этой небольшой речи Кастиэля сердце Дина подскакивает к горлу, угрожая задушить его. Он растерян и смущён, шокирован и немного возбуждён. Он провёл годы, думая, что Аластару всё-таки удалось превратить его в пустое место. Дин всегда думал, что ему понадобится кто-то, кто сможет построить его заново с нуля, хотя на самом деле ему был нужен не строитель, а всего лишь дизайнер интерьера.       Если отбросить в сторону тупые метафоры, эта идея освобождает.       Аластар шипит, взбешённый:       — Ты даже не представляешь…       Кастиэль прерывает его со спокойным безразличием.       — Вот тут ты ошибаешься. Я многое представляю. Многое, что связано с болевыми точками и твоими криками в агонии. Но, к счастью, — или к сожалению, в зависимости от того, насколько плохо ты обращался с Дином в прошлом, — для тебя не я здесь главный. А Дин. Он единственный, у кого здесь есть власть.       Эти слова имеют эффект. Рот Аластара захлопывается, как стальной капкан, серые глаза наблюдают за тем, как Кастиэль отходит в сторону, переставая закрывать Дина.       Дина, который наделён властью.       К сожалению, не как у Вуду. Иначе Аластар был бы давным-давно мёртв. Но сейчас, возможно, самое время это исправить.       «Власть» — забавное слово. Синоним «силы» и «главенства»; слов, которые Дин обычно не ассоциирует с собой.       Антоним «повиновения» — вот это подходит ему больше.       Разве?       Власть и выбор имеют общую основу; они оба коренятся в чувстве личного контроля индивида. Дин даже не думал, что это то, что есть в нём. Он всегда чувствовал себя вынужденным попадать в ситуации, неподвластные его контролю. Взял на себя обязанности по уходу за Сэмом, когда умерла мама. Взял на себя вообще все обязанности, когда умер отец. Брался за любую «работу», какую только мог получить, чтобы обеспечить Сэмми крышей над головой и едой в желудке. Делал всё, что хотел Аластар. Никакой независимости, никакого выбора.       Так что, возможно, большую часть своей жизни он вообще ничего не контролировал. Но всё изменилось, когда он встретил Каса и Джея.       И Джей, и Кастиэль предоставляли ему выбор на протяжении всех их отношений. У Дина была возможность отказать Кастиэлю, когда тот пригласил его на свидание, точно так же, как у него была возможность проигнорировать записку Джея. Он решил попробовать с Кастиэлем. Он решил посмотреть, к чему приведёт записка Джея.       Всё это привело его сюда.       И с поразительной ясностью Дин внезапно понимает, что ему предлагают и почему это так важно.       Джей возвращает ему власть над своей жизнью, способность выбирать. Очевидно, он хочет, чтобы Дин выбрал его, выбрал игру, но, в конечном счёте, если бы Дин сказал «нет» — в любой момент — его бы сейчас здесь не было. Он знал о том, с чем может столкнуться этой ночью, обсудил все возможности с Касом, и всё же он пришёл. Потому что он так решил. И это не имеет никакого отношения к деньгам; он может честно сказать это, потому что, хотя это и является определённым бонусом, на самом деле никогда не было важным.       То, что, как думал Дин, Джей заставлял его делать, было вовсе не принуждением, а — возможно, слегка искажённым, — способом показать Дину, на что он способен. Всё это раздвигало границы того, на что, по мнению Дина, он был способен, и заставило его понять, что единственное, что мешает ему делать то, что, чёрт возьми, он хочет — это его чувство интернирования.       Он может убить Аластара, он может отпустить его.       Конечно, в каждом из этих вариантов есть свои подводные камни, но это просто то, что нужно учитывать, принимая окончательное решение.       Решение, которое принадлежит Дину и только ему.       И своими сегодняшними действиями Кастиэль совершенно ясно дал понять, что готов поддержать Дина, независимо от исхода.       Джей даёт ему возможность принимать решения, Кас поддерживает их.       Кас и Джей. Джей и Кас.       Кас, который поначалу, казалось, умолял Дина не идти по пути Джея, но как только он это сделал, казалось, совершенно не возражал, поощрял и помогал. Морг прошлой ночью был ярким примером; без направляющей руки Кастиэля он никогда бы не…       — Дин? — Кастиэль стоит рядом, задумчиво наклонив голову, и терпеливо ждёт.       В глазах Кастиэля мелькает отголосок чего-то, но мгновенно исчезает. Это аномалия, которая врезается в память Дина; сигнал тревоги низкого уровня, который заставляет его рассеянно моргать в течение нескольких долгих мгновений, прежде чем он понимает, что нужно ответить.       — Да, — он прочищает горло, пытаясь выбраться из тумана далёких мыслей, которые он ещё не может до конца понять. Ему удаётся выдавить из себя лёгкую, потаённую улыбку для Каса, слегка неуверенную, но от этого не менее искреннюю, и он видит, как Кастиэль постепенно расслабляется.       Когда он снова поворачивается к Аластару, на его лице отражается что-то приближенное к мрачной решимости. Он хочет спросить Аластара, кто привёл его сюда, но уже знает оба ответа на этот вопрос.       Да. Оба. Потому что их два. И они оба технически являются правильными ответами на этот вопрос, но один из них беспокоит его больше, чем другой.       Кончик языка Аластара высовывается и скользит по разбитой губе. Он всё ещё выглядит слишком самодовольным для того, кто подвешен здесь с воскресенья.       В груди Дина нарастает безумное желание просто выстрелить Аластару промеж глаз и покончить с этим. Его дыхание учащается, становится более поверхностным. Он может сделать это. Прицелиться и выстрелить. Аластар прямо здесь, и сердце Дина бьётся сильнее при одной только мысли об этом.       Его подстёгивает внезапная уверенность в том, что если он не убьёт Аластара сегодня, то Аластар убьёт его в будущем, и всё же вот опять он фантазирует об этом, вместо того, чтобы просто, чёрт возьми, сделать.       Ты всё ещё недостаточно силён. Слабый, слабый, слабый.       Должно быть, что-то отражается в выражении лица Дина, потому что самодовольство исчезает с лица Аластара и сменяется чем-то, что — если бы Аластар был кем-то другим — можно было бы истолковать как истинный страх.       Дин молчит ещё немного, не наслаждаясь тем, как Аластар дёргается (ну, ладно, и наслаждаясь тоже), а понимая, что всё, что нужно, чтобы одержать верх над Аластаром, это не давать ему то, что он хочет. Аластар, как и все задиры, просто хочет добиться реакции. Он не может работать с безразличием, ему нужны эмоции, чтобы манипулировать людьми, заставляя их делать то, что он хочет.       Несколько секунд спустя предположение Дина оправдывается, и ему приходится сдерживаться, чтобы не ухмыльнуться, как идиот. Это крошечный триумф в великом порядке вещей, но он начинает склонять чашу весов в свою сторону.       — Ты уверен, что знаешь, что делаешь, Дин? У тебя было время хорошенько подумать о том, что ты, блядь, собираешься сделать, потому что ты знаешь, что у меня есть высокопоставленные друзья. Друзья, которые заметят моё отсутствие.       И тогда Дин действительно улыбается. Но в его улыбке нет веселья.       — Думаю, «друзья» — слишком сильное слово, Аластар, — с внезапным приливом смелости чёрт знает откуда, Дин выходит из своей зоны комфорта около двери и проходит дальше в комнату, надвигаясь на Аластара таким образом, который, как он надеется, излучает уверенность, хотя это ещё далеко не так. — Видишь ли, тебя нет уже шесть дней, и ни один из твоих ёбаных «друзей» даже не позвонил, не говоря уже о том, чтобы объявиться на моём пороге.       Это предположение. Всегда есть вероятность, что Джей позаботился о ком-нибудь из дружков Аластара, достаточно тупым, чтобы пытаться выследить Дина. Он не совсем уверен, что чувствовать по этому поводу, кроме смутной благодарности. Может быть, сейчас он немного неуязвим. Как будто у него есть ангел-хранитель. Тот, кто пойдёт на войну ради него.       Что, учитывая, что они находятся в церкви, довольно поэтично.       — Кто сказал, что сначала они бы не пошли к твоему брату? Хм? Он всегда был отличным рычагом давления, я уверен, что это не…       Невозмутимость и безразличие отходят на второй план, когда Дин сокращает расстояние между собой и Аластаром, тянется к ублюдку и сжимает его горло рукой, обрывая его на полуслове, перекрывая доступ к кислороду, прижимая его к кресту, душа. Аластар хрипит и дёргается в хватке Дина; удовлетворительный результат, который даёт Дину ещё немного ощущения силы.       — Лучше тебе блефовать прямо сейчас, Аластар, потому что, если это не так, у нас вся ночь впереди, — слова Дина ровны и прямолинейны. Вынужденное спокойствие.       Несмотря на эту вполне реальную угрозу, Дин чувствует раскаты смеха в груди Аластара.       Как будто он победил.       Возможно, в каком-то смысле так и есть. Он добился реакции от Дина.       Но не такой, какую хотел.       Дин слегка меняет угол захвата, сжимая руку сильнее, кончики пальцев белеют, тупые ногти впиваются в тонкую кожу шеи Аластара.       Аластар бьётся и извивается в своих оковах, и какая-то серьёзно испорченная садистская часть Дина наслаждается этим. Хочет увидеть, как жизнь покидает Аластара, хочет увидеть это своими глазами, чтобы быть уверенным. Хочет, чтобы он страдал за каждого ребенка, который прошёл через то, через что прошёл Дин…       Теперь он знает, каково это.       Вытаращенные глаза Аластара начинают закатываться в глазницы, когда Дин наконец понимает, что, чёрт возьми, он делает, и с резким ругательством отпускает Аластара и делает шаг назад. Его рука болит, но это тупая пульсация по сравнению с яростью, бьющейся сильно и быстро в его венах.       Комната наполняется звуком тяжелого хрипа и лязгом железных цепей, когда Аластар изо всех сил пытается втянуть воздух в лёгкие.       — Дин, — Кастиэль здесь, прямо за ним, рука обвивается вокруг талии Дина, удерживая его. — Всё в порядке. Вернись ко мне.       Дин прижимается к Касу, его сердцебиение немного успокаивается, но глаза не отрываются — не хотят, не могут — от Аластара.       Тёплое дыхание Кастиэля касается уха Дина, принося странное успокоение.       — Всё в порядке, Дин. Ты отлично справляешься. Такой хороший мальчик, — последние слова — это пробормотанные вибрации у челюсти Дина, болезненно интимные, несмотря на нынешние обстоятельства.       Он хочет броситься в объятия Кастиэля, повернуться спиной к Аластару, но не может заставить себя сделать это.       По-видимому, почувствовав это, Кастиэль снова наклоняется, прижимаясь к Дину всем телом, тепло и успокаивающе.       — Всё будет хорошо, я обещаю.       — Ничего не будет хорошо, Дин, — вмешивается Аластар, его голос хриплый, как звук рвущейся бумаги, слова режут словно нож. — Ты никогда не должен доверять никому, кто проявляет к тебе интерес. Потому что я, может, и злой сукин сын, но, как говорится, рыбак рыбака, и я говорю тебе, твой новый хахаль? Он хуже меня.       Он ухмыляется, рот — кровавая рана, как будто не может дождаться реакции Дина.       — Заткнись, Аластар, — сигнал тревоги низкого уровня, что был раньше, поднимается на ступеньку выше.       В ответ Аластар смеётся, этот смех больше похож на сдавленный хрип, чем на что-либо другое, но в блеске его глаз нет ничего, что говорило бы о том, что это шутка.       — Может, я и держал тебя ради секса, мой дорогой мальчик, но, по крайней мере, я был честен в этом. Для чего бы он тебя ни держал, оно гораздо хуже…       — Я пристрелю тебя, — рычит Дин, перекрывая шум в голове. Он отражается от его черепа, распадаясь на отдельные нити мыслей, которые кричат разными диссонирующими тонами. Становится всё труднее и труднее их игнорировать.       — Только потому, что это то, что он хочет, чтобы ты сделал, — в словах Аластара нет никаких ужимок и потаённого смысла. Просто чёткое утверждение. Как будто это абсолютная, непоколебимая истина. Если бы он не был в цепях, это, вероятно, сопровождалось бы пожиманием плечами, типа «Эм, и что ты с этим сделаешь?»       — Объясни мне, — говорит Дин. Рука Кастиэля всё ещё обнимает Дина за талию, тепло его ладони на бедре Дина, небрежно, собственнически. — Ты хочешь сказать, что он влез в мою жизнь с единственной целью — заставить меня убить тебя?       Сердце Дина бьётся в такт с пульсацией в его черепе.       — Нет, — спустя мгновение говорит Аластар. — Возможно, это не единственная его цель. Просто средство для достижения глобальной цели. Что, кстати, и есть всё, чем ты когда-либо будешь для кого-либо, Дин. Это то, чем ты был для меня, и это то, чем ты являешься для него. Он собирается использовать тебя, а затем выкинуть, только на этот раз он сделает то, что я должен был сделать давным-давно.