Red Right Hand

      Элвис Пресли по радио напевает о спешащих дураках.       Дин дрожит. Возможно, это из-за холода кондиционера, прибирающегося под его кожу. Но его руки тёплые.       …если я останусь, будет ли это грехом…       Стоп, нет. Это не может быть кондиционер; они в Импале Дина, хотя он и не за рулём. В старушке нет кондиционера.       Снаружи проносится пейзаж в плавном слиянии оттенков серого. Слишком темно, чтобы разглядеть что-то за обочиной; просто размытые пятна и силуэты на фоне первозданной черноты.       Дин бросает быстрый взгляд на Кастиэля. Он смотрит на дорогу, тени подчёркивают все углы и впадины на его лице, скулы острые, как ножи. Дин хочет с помощью них разрезать себя на ленты, кровавые ленты, которые свяжут их вместе навсегда, запутанные и хаотичные.       Но теперь они и так связаны. В горе и в радости.       В болезни и в здравии.       …милая, некоторым вещам суждено случиться…       Чувствуя на себе взгляд Дина, Кастиэль говорит мягким, как вата, голосом:       — Я же говорил тебе, что всё будет хорошо, Дин.       …возьми мою руку, возьми и всю мою жизнь…       Дин облизывает пересохшие губы и опускает взгляд на свои колени, как раз в тот момент, когда они проезжают мимо заправки, дымка белых огней разбавляет ночное небо.       Скорость, с которой они едут, даёт Дину только быструю вспышку света, прежде чем машина снова погружается в удушающую темноту.       Но это всё, что ему нужно.       Руки Дина всё ещё тёплые, потому что кровь Аластара покрывает их, словно образуя вторую кожу, липкая в складках между пальцами, богатая железом и отяжелённая подтекстами и последствиями.       — Да, — голос Дина дрожит и срывается на середине слова, горло саднит. — Да, ты говорил, Кас.       …потому что я не могу не любить тебя.

***

      К тому времени, как они возвращаются к дому Дина, кровь полностью высыхает; боевая раскраска начинает трескаться, на багровом появляются трещинки, являющие гораздо большее, чем просто кожу под ней.       Это не совсем то возрождение, которое было обещано, но это не значит, что Дин разочарован.       Кастиэль ведёт Дина внутрь, как будто он инвалид; приглушённый голос и тихие похвалы, но твёрдая, уверенная направляющая рука на локте Дина. Дин мог бы смутиться, если бы хоть немного был в себе.       Вместо этого он сосредоточен на том, как всё остаётся по-прежнему. Ничего не изменилось. На журнальном столике всё ещё есть скол, на коврике возле дивана, который уже был здесь, когда Дин переехал, пятно похожее на шлем штурмовика.       И всё же…       Всё по-другому. Ничего уже не будет прежним. Как может?       Включив свет, Кастиэль ведёт Дина на кухню, подталкивая его к раковине, не прекращая что-то бормотать ему на ухо, зашифрованный сигнал — просто белый шум, перемежающийся со странными обрывками слов.       Там есть кусок мыла, белые края всё ещё острые, не размякли от использования.       Кастиэль встаёт позади Дина, прижимается к его спине, обнимает за талию, руки тянутся к мылу. Дин старается не слишком задумываться о символическом значении этой позиции, старается не думать о пистолете, скальпеле, ноже в своих руках и о том, что он с ними сделал. С Кастиэлем за его спиной.       С Джеем за его спиной.       Кастиэль поворачивает кран.       — Протяни руки, ладонями вверх.       Дин бездумно повинуется. На данном этапе это было бы немного излишне.       Кастиэль осторожно обхватывает левое запястье Дина и тянет его руку под струю холодной воды. Дин вздрагивает от не такого уж и внезапного потрясения, неосознанно прижимаясь к Кастиэлю, и звук, который издаёт Кастиэль, это что-то среднее между смехом и стоном, хриплый и горячий у уха Дина.       Реакция самого Дина столь же непроизвольна; его щёки пылают, и он неловко ёрзает, неуверенный, хочет ли он оттолкнуть его, повинуясь всё ещё текущему по венам адреналину, или просто сбежать к чёртовой матери.       Слегка забавно — в таком отрыве от реальности — задуматься о том, как он, кажется, часто оказывается в ситуациях, которые требуют, чтобы он выбрал меньшее из двух зол. В жизни Дина не бывает никаких оттенков серого.       Убирая руку Дина из-под воды, Кастиэль начинает намыливать его ладонь мылом. Когда он, по-видимому удовлетворён результатом, он бросает кремово-розовый обмылок в раковину и начинает медленно, но твёрдо массировать каждый палец Дина по очереди, втирая мыло в складки, поглаживая большим пальцем костяшки.       — Я держу тебя, Дин, — бормочет Кастиэль, его голос — низкий рокот, секс, обращённый в звуковую волну. Это успокаивает нервы Дина, успокаивает так, как он не может себе объяснить. — Всё хорошо. Всё будет хорошо.       Возможно, Кастиэль понимает слово «хорошо» не так, как Дин.       Кастиэль делает всё то же самое с правой рукой Дина, твёрдо нажимая своими пальцами, ловкими и могущественными, как небеса, на болящие суставы Дина. Он смывает розовую пену, прежде чем выключить кран.       Твёрдое тепло Кастиэля покидает Дина, и внезапно он чувствует себя на грани чего-то мучительного и нового; это чувство царапает его изнутри, оставляя рваные, злые раны, которые кажутся слишком знакомыми, но только сейчас он находится на другой стороне. Раздаётся глухой стук капающей воды, ритмичный и неумолимый, и на долю секунды Дину кажется, что он снова в церкви, паника подступает к его горлу, густая и удушающая.       Это просто вода, а не кровь. На этот раз.       Кас наконец, — наконец-то, — возвращается с кухонным полотенцем, взятым из сушилки.       — Мне нужно ненадолго оставить тебя, Дин, — говорит Кастиэль, его глаза устремлены вниз, чёрные ресницы трепещут на безупречной коже, он вытирает руки Дина насухо тонкой, грубой тканью. Сердце Дина замирает в груди; нет, это не так работает. Кастиэль ведёт себя так, как будто ничего не случилось.       Как будто ничего не изменилось.       — Это не займёт много времени. Просто есть несколько вещей, о которых мне нужно позаботиться.       Они оба точно знают, что это значит.       Дин не хочет, чтобы Кас уходил. Он не может уйти сейчас. Дин знает, что это чертовски иррационально и нелепо, но он нуждается в Кастиэле больше, чем Аластар.       Точный момент, когда Дин потерялся в этом, стал беспомощным перед лицом всего, что, как он думал, ценил, позволил себе втянуться, будет чем-то, что позже попытается определить назначенный судом психиатр, но сейчас Дину нужно проявить себя, показать Кастиэлю, что он не спустит ему это с рук.       — Как ты попал в церковь, Кас?       Кастиэль замирает. Полотенце перестаёт скользить по коже Дина.       — Что? — его голубые глаза поднимаются на Дина, тёмные и чертовски опасные. В них есть не только предупреждение, но и обещание.       Вода может окраситься и кровью Дина, но будь он проклят, если сдастся без боя.       Дин тяжело сглатывает, балансируя на тонкой, как бритва, грани своего рассудка. Хотя, возможно, уже поздно беспокоиться об этом, потому что он, как безумец, делает одно и то же снова и снова, ожидая других результатов, ожидая, что Кастиэль раскроется и выложит все свои секреты, как чёртов злодей в любом фильме, — о тупости чего Кастиэль однажды говорил ему, — и поэтому Дин повторяет свой вопрос. На этот раз без жалкого содрогания:       — Как ты попал в церковь, Кас?       Между ними виснет тишина, которая с каждой секундой становится всё тяжелее.       Дин не может этого вынести. Не может вынести того, что она значит, что скрывает под собой.       — Ответь мне, — голос Дина — дешёвая имитация тона, который Кас использовал всего несколько ночей назад, но это всё, что у него есть.       Кастиэль прочищает горло, выражение его лица смягчается, и если бы Дин не знал его лучше, он бы сказал, что тень улыбки омрачает одну из сторон пухлых губ Каса. Когда он наконец начинает говорить, в его голосе звучит удивление:       — В задней части церкви есть дверь. Я зашёл через неё. Почему это важно?       Возможно, это самая извращённая игра в слабо, в которую Дин когда-либо играл.       В задней части церкви есть дверь. Дин проверил её. Она была закрыта. Единственной дверью, которая не была заперта наглухо, была та, через которую вошёл Дин. Если бы Кас воспользовался этой дверью, Дин сразу бы его увидел. Если только он не приехал раньше. Но Дин увидел бы его машину на стоянке или припаркованной поблизости. По крайней мере, на пару миль вокруг не было никаких признаков других транспортных средств.       Ещё одна ложь.       Дин держит эту мысль при себе, ждёт, смотрит на Каса сверху вниз. Знает, что правда — это победа, за которую ему придётся упорно бороться, но приблизиться к ней на шаг или два было бы хорошим началом.       Это то, что сделал бы Кастиэль; ему не нужно идти всю дистанцию, потому что один правильный шаг — это всё, что ему необходимо.       Явно раздражённый тем, что против него используют его собственные извращённые игры разума, Кастиэль резко отворачивается и бросает полотенце в стиралку. Хлопает дверью так сильно, что она не защёлкивается, а вместо этого отскакивает обратно.       — Зачем мне врать об этом?       — Вот именно. Зачем? — холодно соглашается Дин, спокойнее, чем он себя чувствует.              — Он собирается использовать тебя, а затем выкинуть, только на этот раз он сделает то, что я должен был сделать давным-давно.       — Последнее предупреждение, — говорит Кастиэль Аластару, но тот смотрит на Дина.       — Бедный малыш Дин, — усмехается Аластар, — мечешься от одного никчёмного ублюдка к другому…       — Я сам тебя убью, — рычит Кастиэль.       — Нет, не убьёшь… Не видишь леса за деревьями, не так ли, Дин? Не понимаешь, с кем на этот раз лёг в постель…              Дин крепко зажмуривает глаза. Дверь была заперта. Он уверен в этом. Главные двери были закрыты, как и задняя. Открыта была только боковая дверь.       — Дин.       Аластар ошибался по всем пунктам, но не больше, чем в том, что Дин не видит. У Дина нет проблем со зрением, как и с умением распознавать, когда что-то в ком-то не так. На самом деле, он бы сказал, что это благодаря Аластару он, вероятно, видит больше, чем все остальные, но, как обычно, всё сводится к его неуверенности в себе. Главная проблема ненависти к себе заключается в том, что по всей своей сути она не позволяет вам верить в себя. Поэтому вместо этого вам приходится верить в кого-то другого. Даже если это означает идти против своего внутреннего чутья.       И это именно то, чем Дин, кажется, занимается всё время.       Он свой собственный ненадёжный рассказчик.       Возможно, его возрождение связано не столько с местью, сколько с обретением некоторого самоуважения и веры в себя.       — Дин.       Осознание этого горько-сладко.       — Дин.       — Знаешь, что, Кас? — внезапно говорит Дин. — Возможно, тебе стоит уйти.       И он имеет это в виду. По большей части.       Тишина. Неловкая и таящая в себе потенциал. Дин не уверен для чего — секса или насилия, — но так или иначе он не собирается это выяснять.       Чувствуя, что Дин собирается уйти, движением настолько быстрым, что Дин едва осознаёт, как это происходит, Кастиэль хватает его, прижимая к ближайшей стене, вжимаясь в бёдра Дина своими, удар о дверной косяк отдаётся болью в позвоночнике Дина.       Черты лица Каса кажутся резче, глаза живые и горящие яростью и желанием, когда он наклоняется ближе, его губы шепчут в губы Дина:       — Это то, чего ты действительно хочешь, а, Дин?       Вопрос Кастиэля — нет, утверждение, потому что он уже знает ответ — прерывается движением его таза, твёрдой линией его эрекции, впивающейся в бедро Дина.       Боже, нет, это не то, чего он хочет.       Но дело больше не в том, чего он хочет. Не может быть с тех пор, как он оказался в той церкви.              — Что ты хочешь сделать, Дин?       Ещё один выбор.       Дину, вероятно, следует обдумать это долго и тщательно, потому что, что бы ни случилось здесь сегодня вечером, точка невозврата уже достигнута. Любые решения с этого момента потенциально могут сделать его жизнь намного лучше или намного хуже.       Он осознаёт, что ответ приходит достаточно легко.       — Я хочу, чтобы он больше не был проблемой.       — У тебя есть власть, Дин.       Видимо, всё вот так просто.       Недоверчиво Дин спрашивает:       — Тебя это серьёзно не беспокоит?       — Он причинил тебе боль, — говорит Кастиэль, как будто это очевидно. Как будто любой, кто причинит Дину боль, должен быть подвергнут пыткам и вполне возможно убит. — Я пришёл сюда сегодня, зная, чем всё может закончится. Как и ты. Мы должны сделать всё возможное, чтобы ты был в безопасности, Дин. Ты заслуживаешь, как минимум, этого.              Как минимум. Словно Дин заслуживает большего.       И впервые в своей жизни Дин начинает в это верить.       — Да, — говорит он тихо, но твёрдо, и может видеть, как каждый мускул на лице Каса дёргается, вспышку удивления, которую тот быстро подавляет. Дин прочищает горло и более громким, чётким голосом продолжает:       — Да… Я хочу, чтобы ты ушёл, Кас.       Всё изменилось.