Часть 16
6 января 2022 г., 22:17
Зайдя за стол выдачи книг после вполне полезного обеда (бургер с поджаренным стейком и довольно большой кусок яблочного пирога), Дин сразу замечает букет красных роз. Сам по себе он выглядит вполне безобидно, но, конечно, намерение — это девять десятых закона — или там говорится «собственность»? Надо будет спросить Сэма, — и Дин точно знает, какова здесь цель.
Записки нет. Но она и не нужна. Дин знает, от кого они.
Как правило, Бэла не из тех, кто с восторгом смотрит на любые хорошо подобранные растения, но, видимо, этот ублюдок просто вот так действует на людей.
— Высокий темноволосый красавчик оставил их для тебя, — блаженно улыбается она, как будто это ей подарили эти чёртовы цветы. — Сказал мне не беспокоить тебя, когда ты был на обеде; он хотел, чтобы это был сюрприз.
Дин готов поспорить, что он этого хотел.
Стоит заметить, что они выглядят свежими. Значит, не те, что были на могиле Бейб.
Вероятно, он должен быть благодарен хотя бы за это.
***
На следующий день Дин наполовину ожидает найти всё ещё бьющееся сердце на ступеньках библиотеки, когда идёт открывать её, ключи в руке, дыхание туманится в холодном воздухе. Ничего. Дин немного разочарован. Оказавшись внутри, он набирает короткое сообщение: «Где твоя приверженность делу, Кас? Я хочу сердца и карусели. ЧБСДФ? (Что бы сделал доктор Файбс?)». Конечно, он осознаёт, что Кастиэль может воспринять это буквально, и есть небольшая его часть, — которая становится всё больше и больше, — которая надеется, что он так и сделает. И не только ради того, чтобы выиграть эту игру. Потому что, конечно, как только Кастиэль сделает что-то по-настоящему компрометирующее, Дин воспользуется этим. Он просто должен быть терпеливым — не самая сильная его сторона, но в данном случае Дин готов попробовать, — и в это время провести самостоятельное расследование, чтобы найти любую брешь в довольно внушительной броне Кастиэля.***
В Лас-Вегасе проживает не так уж много Габриэлей Новаков, женатых на танцовщицах по имени Джуэлл. На самом деле только один. Фото, сопровождающее новостную статью об аресте Габриэля за непристойное поведение, в лучшем случае нелестное, но в его ленивой ухмылке есть что-то, что забавляет Дина. Найти Анаэль — Анну — Милтон, урождённую Новак, оказывается почти так же просто; она улыбается со страницы колонки редактора глянцевого журнала, рыжеволосая и с идеальными зубами. Ни один из них на самом деле не похож на Кастиэля. Но это ещё ни о чём не говорит. У них с Сэмом тоже не так много общих черт во внешности, главным образом потому, что Сэм был зачат где-то в лаборатории с использованием ДНК снежного человека. Однако всё это кажется слишком лёгким, и Дин не может не чувствовать, что победа, одержанная без особого труда, вообще не может называться победой. Особенно тогда, когда дело касается Кастиэля. Поэтому вместо того, чтобы принять это за чистую монету, — только посмотрите, он учится на своих ошибках! — Дин решает продолжить своё расследование, совершив тщательно продуманный звонок в Неваду. У него есть только смутное представление о том, что он собирается сказать, но если бы он всё спланировал и отрепетировал до последней буквы, то в конечном итоге запнулся бы и звучал просто глупо. Лучше, чтобы всё было естественно и максимально близко к правде. На седьмом гудке ему отвечает смехотворно приторно-сладкий голос: — Да? Вы дозвонились до вкусностей Габриэля. Но если хотите большего, то, конечно, придётся доплатить. Если это ты, Касси, то я не стану извиняться. Дин вздрагивает. Касси. — Эм, нет. — Ах, прошу прощения, мой друг. Мой брат живёт в Канзасе, и я узнал код города. Что ж, это в значительной степени отвечает на главный вопрос. — Я… эм, на самом деле я друг вашего брата, — говорит Дин, а потом быстро добавляет, — не волнуйтесь, он в порядке, жив и здоров. Я звоню не для того, чтобы сообщить плохие новости, — потому что он знает, каково это, когда твой младший брат живёт на другом конце страны. — Хорошо. Хотя я и не знал, что у Кастиэля есть друзья, — говорит Габриэль, причмокивая губами. — То есть, люди, на которых он смотрит свысока с меньшим презрением, да, но друзья? Дин сдерживает улыбку. — Он кажется вполне милым. Не считая всей лжи и убийств. Или, возможно, вопреки им. — Ага, ему сходит с рук всякое дерьмо только потому, что он красавчик. С этим Дин определённо не может поспорить. — Так что я могу сделать для тебя, друг Касси? Дин делает глубокий вдох. Медленно выдыхает. Решает говорить правду. — Ладно, это может прозвучать странно, но я правда позвонил только для того, чтобы проверить, действительно ли ты его брат. Кас… эм, у него есть привычка говорить полуправду, и я просто хотел убедиться, что хотя бы это было правдой? На другом конце линии наступает длинная пауза. Дин убирает мобильник от уха, чтобы проверить, что связь не оборвалась. Не оборвалась. — Ты ещё здесь? — Ты Дин, да? — Эээ… да. Как ты узнал? — в конце концов, не исключено, что Кастиэль разговаривал с братом и просто упомянул Дина, но с Касом ничего не бывает просто. Габриэль вздыхает. — Боже правый. Дин молчит, надеясь, что Габриэль разовьёт мысль. И он делает это. Вроде как. — Боже, блядь, правый, Кастиэль. Дин крепче сжимает телефон. — Что? — Послушай, мальчик. Держись как можно дальше от моего брата. Несмотря на то, что Дин против того, чтобы его называли мальчиком, — учитывая упомянутый в статье возраст Габриэля, он всего на шесть лет старше, — больше его волнует гнев в голосе Габриэля; гнев, направленный не на Дина, а на его брата. — Почему? Должно быть, Габриэль слышит в этом что-то, что Дин не произносит вслух, чувствует что-то, что сообщает ему, что оставить Кастиэля больше не вариант. — Ты же уже знаешь ответ на этот вопрос, не так ли? Есть множество причин, которые Дин может назвать, но он почти уверен, что ни одна из них не совпадёт с тем, о чём думает Габриэль. — Не мог бы ты уточнить. Габриэль усмехается. — Приятно знать, что ты не совсем глуп, — раздаётся шуршание одежды, затем кто-то говорит на заднем плане. Дин не может разобрать слова, но всё равно слушает. Голос женский. — Да, да. Хорошо. Пять минут, — внезапно говорит Габриэль, и его голос звучит приглушённо. А потом громче, когда он снова обращается к Дину. — Мой брат действует из лучших побуждений, но как только ему в голову приходит идея, он начинает вести себя как пёс с костью. Понимаешь, к чему я клоню? — Вроде того, — честно отвечает Дин. — Ладно. Уточню для тебя. Ты веришь в совпадения? — Нет. — В судьбу? Судьба подразумевает под собой отсутствие выбора. А Дин недавно понял, что выбор есть всегда. Неважно, насколько дерьмовый. — …нет. — Вот тебе и ответ. Делай с ним, что хочешь. Мне пора, Дино. Было приятно наконец-то поболтать с тобой. И не рассказывай об этом разговоре нашему Касси. Ты знаешь, каким он может быть. Габриэль вешает трубку, и Дин сидит на диване, тупо уставившись в никуда, всё ещё прижимая телефон к уху, слушая гудки, чувствуя, что ему не хватает кусочка пазла размером примерно с Крайслер-билдинг.***
В последующие дни не проходит ни минуты, чтобы Дин не беспокоился о том, что он либо совершенно неверно понял характер Кастиэля, либо просто принял очередное неправильное решение. Слова Габриэля ничего не прояснили, а наоборот сильнее запутали его, и Дин только начинает разгадывать их возможное значение, но всегда есть шанс, что он максимально далёк от истины. Ему нужно углубить своё исследование, узнать больше о Касе, попытаться заполнить пробелы, но он вроде как в тупике. Он мог бы попробовать связаться с Анной, но есть у него чувство, что склонность к загадочности присуща всем членам этой семьи. Он подумывает о том, чтобы заручиться помощью Сэма, у которого несомненно больше ресурсов, но решает не делать этого. Он не уверен, с чего вообще начать объяснять всё то безумие, в котором сейчас погряз. Скорее всего в итоге он получил бы только ненужную лекцию и обеспокоенные звонки каждый день в течение следующего месяца. По меньшей мере. Более чем вероятно, что всё закончилось бы тем, что его брат представлял бы его интересы в суде, ссылаясь на невменяемость Дина. Тем более с момента «исчезновения» Аластара Дин и так каждый вечер получал сообщения от Сэма, проверяющего всё ли с ним в порядке. Дин почти хочет избавить брата от страданий и просто рассказать ему, что Аластар погребён под шестью футами земли где-то в Канзасе. Где ему, блядь, самое место. Но тогда бы вскрылись и остальные тайны. Некоторые уж точно. Что ж… что бы ни происходило, в целом Дин уверен, что он видел «худшее», что есть в Кастиэле, и теперь всё, что ему нужно сделать, это собрать кусочки пазла вместе, чтобы получить образ Каса, который уже есть в его голове. То есть, чтобы продвинуться вперёд, ему нужно вернуться назад. И Сэм говорит, что Дин не прогрессивен. Возможно, это не совсем то, что имел в виду Сэм, когда предлагал Дину найти кого-то, но никто не идеален, — особенно сам Дин, — и, возможно, это и не соответствует всеобщему представлению о романтике, но опыт Дина в этой области несколько искажён, так разве можно утверждать наверняка, что это неправильно? Некоторые люди покупают одинаковые рождественские свитера… Если верить бессмысленным табличкам, которые продают в магазинах, где всё по доллару, вся суть отношений состоит в том, чтобы давать и брать. Кастиэль — намеренно или непреднамеренно — дал Дину чёртово чувство собственной значимости, заставил его хотеть верить в себя так, как не верил с тех пор, когда был подростком. Он вернул Дину его жизнь. Возможно, для этого ему и пришлось забрать чужую, но Аластар был пятном на этом мире; подонком, который заслужил всё, что получил той ночью, и даже больше. Где-то в глубине души он знает, что не этот смысл был вложен в табличку, подпольно разрисованную где-нибудь в Индонезии, но, по крайней мере, в искажённом понимании Дина есть истина. Но, конечно, она не для массового производства. Так что да, возможно, Дин зол и хочет, чтобы Кас немного пострадал за то, что втянул его в эту нелепую игру в кошки-мышки с помощью бессмысленного дерьма и дымовых завес, но в конечном счёте Кастиэль в десятикратном размере доказал искренность своих чувств к Дину. Каждый раз, когда Дин близок к тому, чтобы отступить, он просто думает о том, как Кастиэль смотрит на него; как будто на Дина стоит смотреть, как будто в мире нет ничего другого, что Кас предпочёл бы делать, чем считать веснушки Дина. Дин — библиотекарь из маленького городка, с дерьмовым, разрушительным прошлым и с проблемами с алкоголем. До встречи с Кастиэлем каждый его день был просто ещё одним поводом выпить. А теперь у него есть что-то, чего стоит с нетерпением ждать. Есть загадки, которые нужно разгадать, есть великолепные, но приводящие в бешенство профессора, которым нужно противостоять. Кстати, говоря об этом… Дин всегда считал, что есть два разных способа сделать что-то: простой и сложный, способ Руба Голдберга. При обычных обстоятельствах он бы выбрал прямой маршрут из А в Б, простой и немудреный. Но опять же, игра, в которую он играет, устроена иначе. Её придумал Кастиэль, а Кас — любитель хитросплетений, которые даже не пришли бы в голову кому-нибудь другому. Именно так он оказался в университете, одетый в свои самые потрёпанные джинсы и старую футболку Metallica с дыркой размером с десятицентовик подмышкой. Она немного тесновата в груди, но Дин солгал бы, если бы сказал, что это не было частью его замысла. Однако, главная часть заключается в том, что он должен выглядеть как студент. Он мог бы просто заглянуть в расписание (которое не в первый раз доказывает свою полезность) и выловить Кастиэля, например, в обеденный перерыв, но Дин предпочёл бы застать его врасплох. Конечно, он всегда мог бы зайти в приёмную и назвать себя парнем или другом Кастиэля, но он не уверен, что сейчас между ними, и не противоречит ли это условиям найма Каса. К тому же, так намного веселее. За стойкой в здании гуманитарных наук сидит мужчина с редеющими седыми волосами и дородным телосложением, проверяющим на прочность его вязаный жилет. Однако он тепло улыбается, и Дин отвечает ему тем же, стараясь не выдать своё волнение. — Эм, привет, — говорит Дин, теребя лямки своего рюкзака, цепляя нитку, вылезшую из строчки. — Извините, пожалуйста, не могли бы вы подсказать мне, где… эээ… — он поднимает клочок бумаги, который держит в правой руке, на нём написано «проф. Новак» и неразборчиво нацарапан номер кабинета. Он прищуривается, как будто пытается расшифровать почерк. — Где мне найти кабинет профессора… Новака? Кто бы это ни написал, он явно немного спешил. — Нет, не спешил. Он сам написал это и переписал прошлой ночью. Дин смущённо улыбается и протягивает бумажку секретарю. Чувак хмурится, но не из-за Дина. — Это Кристина, — качает головой он, пот блестит на его виске. — Всегда слишком занята подпиливанием своих ногтей вместо работы. У Дина есть мгновение, чтобы посочувствовать бедной Кристине, которая невиновна — по крайней мере, в этот раз, — прежде чем мужчина встаёт из-за стола и подходит к нему. — Не самое лучшее первое впечатление, да? Ты переводишься к нам? Обычно в это время у нас не много таких студентов. — Ага, — говорит Дин. — Из университета Джорджии. Парень бросает взгляд в сторону Дина, когда они начинают идти по коридору. Он довольно узкий, и по нему довольно сложно идти нога в ногу с таким тучным человеком. Дин неловко смеётся. — Да, знаю. Я вроде как предатель, верно? — Ну, больше нет; очевидно, что ты осознал свою ошибку. Так что же ты изучаешь, сынок? Должно быть, какое-нибудь искусство-шмакуство, раз уж ты в этом здании. Дин не указывает на то, что юриспруденция тоже относится к гуманитарным наукам. Сэм бы закатил истерику — «Ты знаешь, что такое долговое обязательство, Дин? ЗНАЕШЬ?» — если бы кто-то назвал закон «искусством-шмакуством». — Английскую литературу. — О, ну, тогда тебе повезло, что ты окажешься в надёжный руках профессора Новака. Сердцебиение Дина учащается. — Да? — говорит он, пытаясь звучать спокойно, в горле пересохло. — Он хороший преподаватель? Они поворачивают налево, к двойным дверям и ещё одному коридору. — Из того, что я видел и слышал, могу сделать вывод, что он определённо знает своё дело. Немного эксцентричен, но, полагаю, этого и следует ожидать, когда проводишь большую часть своей жизни в этих стенах. Он определённо пользуется спросом среди студентов. Игнорируя уже знакомый укол ревности, Дин спрашивает: — А среди преподавателей? — Кажется, он всем нравится. Но на самом деле он не особо общительный. Держится особняком. Но о своих студентах он действительно заботится, — повторяет он. — Хочет, чтобы они стали лучшими из лучших и всё такое. Понимаешь? — Да, — слабо говорит Дин. Очень похоже на Каса. — Он женат? Парень снова косится на Дина. — А что? Хочешь сделать предложение? Дин старается не покраснеть, правда старается. Но от этого становится только хуже. К счастью, его спутник уже отвернулся, устремив взгляд на дверь в конце коридора. — Не переживай так, парень. Я убеждён, что половина девочек — и некоторые мальчики, — здесь только ради Новака. Вот мы и пришли, — он легко стучит в выглядящую безукоризненно дверь кабинета 65. На некоторых других дверях, мимо которых они проходили, облупилась краска, кое-где были небольшие сколы. Но не на двери Кастиэля. Дин пытается сдержать улыбку. Потому что, конечно же, не на двери Кастиэля. — Войдите. Этот голос и этот приказ. При других обстоятельствах это не было бы проблемой для Дина. Секретарь распахивает дверь и пропускает Дина вперёд. Кастиэль сидит за своим столом, слева от него стопка бумаг, справа тоже, но поменьше. Он всё ещё смотрит на лист, который изучает, сжимая чёрную ручку в своих тонких пальцах. Ни на его столе, ни в другом месте этой довольно пустой комнаты нет рамок с фотографиями. Слева от стола шкаф, книги аккуратно расставлены, без сомнения, в алфавитном порядке. Окно позади и немного правее Кастиэля небольшое, и с этого угла Дин не может видеть, куда оно выходит. — Привёл вам новобранца, профессор, — говорит секретарь, подталкивая Дина плечом. И Кастиэль поднимает глаза, на его лице уже появляется обаятельная улыбка, которая застывает, когда он видит, кто его «новобранец». Надо отдать ему должное, Кастиэль не подаёт виду, просто равнодушно смотрит на Дина, его губы растянуты в чём-то, что нельзя назвать улыбкой. — Превосходно. Всегда приятно, когда кто-то заинтересован в изучении литературы. Как твоё имя? Дин широко и дерзко улыбается. — Джей, сэр. Губы Кастиэля дёргаются. Он обращает своё внимание на секретаря. — Спасибо, что привёл его ко мне, Дэвид. — Конечно, профессор Новак, — Дэвид делает что-то вроде странного поклона, как будто он дворецкий-стажёр и ещё не совсем освоился со своими обязанностями, а затем хлопает Дина по плечу. — Увидимся, парень, — дверь закрывается с тихим щелчком. В маленьком пространстве нет ничего, кроме тишины, которая, кажется, тянется часы, но на самом деле, вероятно, всего несколько секунд; достаточно, чтобы Дэвид благополучно вернулся на свой пост в приёмной. Кастиэль использует это время, чтобы хорошенько рассмотреть Дина, закусив губу. Дину приходится бороться с самим собой, чтобы не поежиться под пристальным взглядом. Он чувствует жар во всём теле, ему тесно в собственной коже. И вот, наконец, Кастиэль начинает говорить, поднимаясь со своего места. — Очаровательно. Полагаю, ты считаешь себя таким умным. Да, в целом, да. — Не особо. Определённо я не так умён, как вы, — Дин одаривает его дерзкой улыбкой. — Но я быстро учусь, так что, кто знает, может быть, я стану вашим лучшим студентом, — он снимает рюкзак и бросает его куда-то вправо, — сэр. В глазах Кастиэля появляется опасный блеск, когда он прислоняется к столу, скрестив руки на груди. — Мне казалось, что мы уже обсудили тот факт, что я не трахаю своих студентов. Дин очень близок к тому, чтобы засмеяться. — А что насчёт вашего ассистента? Кастиэль бросает на Дина взгляд, которой пронизывает его насквозь, жёсткий и беспощадный. Он не знает, какие детали их разговора сообщил Касу Алан Хобан, поэтому колкость про ассистента — это просто выстрел в темноте. Но он попадает в цель. — Хорошо, — ухмыляется Дин, наслаждаясь собой. — Забудем про ассистентов. Как насчёт библиотекарей? Потому что я слышал из надёжного источника, что вы встречаете одного с работы уже как полтора месяца. Значит, нас двое, или вы просто коллекционируете всё, что связано с книгами? Кастиэль, кажется, на мгновение задумывается об этом. — Хмм. Я действительно люблю книги. Мудак. — Есть любимые? Случайно не «Взгляни на дом свой, ангел»? — На самом деле я весьма неравнодушен к Буковски, — Кастиэль отталкивается от стола и выпрямляется во весь рост. Он выглядит отлично. Он в том же костюме, который был на нём в тот день, когда они встретились; явно сшитый на заказ — такую вещь не купишь в магазине. Желание скручивается в животе Дина. Блядь, сосредоточься. — Забавно, что вы упомянули это. Экземпляр «Макулатуры», который вы взяли, так и не был возвращён в срок. Вам придётся понести наказание. Кастиэль приближается к нему, плавно и грациозно, его взгляд полностью сосредоточен на Дине. — Ах. Так вот почему ты здесь. С каких пор библиотекари работают на выезде? — С тех же, что и профессора? — отвечает Дин. — Почти уверен, что здесь это насущная проблема. Кастиэль останавливается примерно в футе от него и наклоняет голову, смотря на Дина так, как будто пытаясь расшифровать истинный смысл его слов. — Почему ты на самом деле здесь, Дин? Я не жалуюсь, конечно; мне нравится видеть тебя. На самом деле я всегда ищу способы видеть тебя чаще. То, как его рот изгибается в злобной ухмылке, заставляет Дина покраснеть. К чёрту это. — Тебе понравилось то, что ты увидел в ту ночь, когда вломился в мой дом? — внезапно спрашивает Дин хриплым голосом. Это последняя отчаянная попытка; он расстроен, кажется, ничего не выходит, и он чувствует, как его моральное превосходство тает на глазах. Он не так хорош в этом, как Кастиэль. Совсем нет. Они так близко друг к другу, что Дин не упускает из виду то, как у Кастиэля сбивается дыхание, слишком резкий вдох, прерывающий ответ, который так и не произносится вслух. Это ничего, Кастиэль уже ответил, Дину не нужно это слышать; его реакция — всё, что нужно для подтверждения. Ну, может, нужно чуть больше. Дин облизывает губы, оставляя их влажными и блестящими. Его пульс учащается, когда он резко спрашивает: — Ты остался и смотрел, Кас? Ты представлял свои руки вместо моих? Несмотря на опасное молчание Кастиэля, Дин продолжает, ободрённый собственной жаждой и убеждённостью. — Я представлял. Я думал о твоих руках на моей коже, о том, как бы ты ощущался рядом со мной, внутри меня. О том, как я хочу, чтобы ты владел мной, обладал мной так, как мне никогда не было нужно. Потому что с того самого момента, как мы впервые встретились, Кас, я знал, что нуждался в тебе… — Дин… — единственное слово, которое словно обмакнули в мышьяк; резкое и смертоносное в нужном количестве. В любом количестве. Предупреждение. Но Дин ещё не закончил. Либо они оба в этом, либо никто. Кастиэль ясно дал понять, что предпочёл бы он, так что теперь ему нужно столкнуться с последствиями получения того, что он желал. — …нуждался в том, чтобы ты запечатлел слова похвалы глубоко в моей коже, нуждался в том, чтобы ты вошёл в меня, заставил увидеть себя таким, каким ты видишь меня. Мне нужно было понять, почему. Почему я. — Это слишком чертовски честно, и Кастиэль прямо здесь, в личном пространстве Дина, как будто оно принадлежит ему, неоспоримое притяжение, сталкивающее их, как будто у них не было ни единого шанса избежать этого. Кастиэль обнимает лицо Дина ладонями, осторожно поглаживая подушечками больших пальцев впадины под его глазами. Это так нежно и ласково, что Дин чувствует боль где-то за рёбрами. — Больше никого нет, Дин. Только ты. Это не тщательно подобранные слова, которые Дин привык слышать от Кастиэля; просто искренность и мучительная нежность, как будто Кастиэль никогда даже не задумывался о чём-то другом, как будто предположить иное было бы богохульством. Сердце Дина замирает и начинает биться снова в два раза быстрее. Его отчаянное желание действовать так, как он чувствует себя в данный момент, ощущается почти как разумное существо, которому наплевать на мораль и все их игры. — Скажи мне, Кас, — голос Дина — тихий шепот, обнажённый яростным признанием Кастиэля. — Ты смотрел? Затем Кастиэль встречается взглядом с Дином, бесхитростная голубизна уступает место жадной черноте. В этот момент он выглядит таким же беспомощным, каким чувствует себя Дин, раскрытым до самой своей сути. — Ты так прекрасен, Дин. Как я мог не смотреть? Едва ли признание ломает что-то в Дине, но это не имеет значение; он почти уверен, что оно ему и не было нужно. По крайней мере, больше нет. Долгое время воздух между ними — не что иное, как затишье перед бурей; плотный и приторный, переполненный такой интуитивной похотью, которую Дин никогда не испытывал раньше. Желание и жар волнами исходят от Кастиэля, и Дин более чем счастлив позволить этому приливу потопить себя. И потом они целуются, горячо, влажно и грязно, отчаяние читается в каждом движении, которое они совершают, подталкивает, сближает их. Кастиэль притягивает Дина ближе, одна рука на его спине, пальцы сжимают футболку, как будто он хочет соединить их в одно целое не только метафорически, но и физически. Это опьяняюще и болезненно, и Дин чувствует себя таким чертовски сильным, что даже не может описать это. Поцелуй — это всё и ничего, снова как в первый раз; жадный, требовательный и неизящный, но он обрамлён элементом взаимности, которого не было раньше; не могло быть, потому что тогда Дин не знал Каса. Не мог знать. — Кас, — стонет Дин в губы Кастиэля, произнося больше слов, чем сейчас необходимо, он уже близок к срыву, тело дрожит, горячее и напряжённое, сердце бешено бьётся от этой запутанной любви и желания; чувства, которые Дин ещё даже не начал осмыслять. Является ли это просто взаимно невысказанным соглашением игнорировать худшее друг в друге, чтобы продолжать наслаждаться лучшим, или чем-то более поддающимся количественной оценке, Дин не уверен. Ему всё равно. Он слишком занят, пытаясь выкроить для себя новое место под кожей Кастиэля, его короткие ногти оставляют синяки в форме полумесяца на бицепсах Каса через тёмную рубашку. Он чувствует плавное движение мышц под ладонями, когда Кастиэль прижимает его к стене, руки везде на теле Дина, как будто Кас не может решить, к чему хочет прикоснуться в первую очередь, а потом одна рука сжимает ягодицу Дина, а другая путается в его волосах. Пальцы почти болезненно хватают пряди. Он тянет голову Дина назад, заставляя его выгнуться, прижимаясь ртом к обнажённой коже его шеи в порыве грязно-горячего желания и безудержного голода. Дин чувствует твёрдый жар члена Кастиэля, зажатого между ними, и именно в этот момент последние остатки здравого рассудка исчезают, и остаётся только единственная, настоятельная потребность, чтобы Кас взял его. — Стол… — хнычет Дин, тяжело дыша, задыхаясь от похоти. — Хочу, чтобы ты трахнул меня на своём столе. Бёдра Кастиэля дёргаются вверх, непроизвольная реакция на слова Дина, и он так сильно прикусывает местечко между шеей и плечом Дина, что Дин не будет удивлён, если там выступает кровь. Кастиэль оставляет волосы Дина, руки скользят ниже, ладони ложатся на его задницу, дёргая вверх. Дин понимает и поднимает левую ногу, закидывая её на бедро Кастиэля, а затем делает то же самое правой, позволяя Кастиэлю поднять себя, вжать в стену. — Держись, — бормочет Кастиэль, утыкаясь носом в горло Дина, скользя языком по месту, где бьётся его пульс. Дин и не думал отпускать. И затем они приходят в движение; Кас отрывает Дина от стены, поворачивается и проносит его несколько футов до стола, как будто Дин ни хрена не весит, и это так чертовски, чертовски горячо, что Дин не может вспомнить, чтобы он когда-либо хотел кого-то или чего-то так же сильно, как Кастиэля в этот момент. Он опускает Дина на край стола и тянется через него, чтобы очистить поверхность, смахивая книги, бумаги разлетаются, ручки катятся по полу. Он возвращается к Дину в мгновение ока, целуя его так яростно, что ноги Дина грозят превратиться в желе, и даже если он отчаянно и тихо скулит, он будет отрицать это до конца своих дней. Кастиэль принимается за ремень Дина, переходит к пуговице на джинсах. Расстегнув молнию, Кастиэль сжимает руки в кулаки на линии талии, стягивая джинсы с бёдер Дина вместе с боксерами. Кас отстраняется, чтобы проверить работу своих рук, давая Дину возможность посмотреть на себя; тёмные волосы растрёпаны, от пота слегка завились на висках, слабый румянец разгорается на идеальных скулах. Взгляд Дина опускается на припухшие от поцелуев губы Кастиэля, и он чувствует, как пульс отдаётся в его костях. Кас великолепен. — Сними футболку, — голос Кастиэля даже ниже, чем обычно, в нём двадцать разных оттенков греха, и если Дин всё равно отправится в Ад, то он хотя бы может сделать это эффектно. Он делает, как ему говорят, стягивая футболку через голову так быстро, что слышит небольшой треск, и он уверен, что сделал дырку ещё больше, но когда Кастиэль смотрит на него так, как будто хочет съесть его живьём, довольно трудно волноваться об этом. — Повернись. Упрись ладонями в стол. Сказать, что он чувствует себя выставленным на показ и беззащитным, когда его штаны медленно сползают к коленям, а задница вздёрнута вверх, вероятно, будет преуменьшением эпических масштабов, но это перестаёт иметь значение в тот самый момент, когда Дин чувствует влажное прикосновение языка Каса к своей промежности, уверенное и горячее. — О, блядь, Кас. Кастиэль впивается пальцами в задницу Дина, разводя его ягодицы, удерживая его открытым, чтобы провести языком по его анусу, один раз, два, вжимаясь в него, толкаясь языком, чтобы преодолеть сопротивление мышц. Из горла Дина вырывается низкий стон, ногти впиваются в гладкую поверхность стола. Боже, блядь, он едва может удержать связную мысль в своей голове, не говоря уже о том, чтобы придумать слова, чтобы адекватно выразить, насколько это чертовски потрясающе. Он снова вскрикивает, когда язык Кастиэля проникает в него, широко раздвигая, ткань, собравшаяся на коленях Дина, ограничивает его движения, но Кастиэля это похоже не останавливает, даже не замедляет. Он проталкивает палец в отверстие Дина рядом со своими языком. Трахает им Дина, его дыхание горячее и влажное, когда он хрипло шепчет: — Ты такой вкусный, Дин. Всегда знал, что ты будешь таким. Таким идеальным. Он добавляет второй палец к первому, проталкивая их глубже, прижимаясь лицом к изгибу задницы Дина, жёсткая щетина трётся о нежную кожу, язык скользит по ней медленными, широкими движениями, от которых дыхание Дина сбивается, смешивается с отрывистыми стонами. Кас сгибает пальцы, разводит их, заставляя Дина стонать — «о боже, боже, боже» — молитва, которая не находит продолжения, потому что, блядь, пальцы и язык Кастиэля исчезают, и внезапно Дин чувствует себя таким чертовски пустым. — Чёрт, Дин. Прости… я не могу… мне нужно… Дину не нужно видеть Кастиэля, чтобы понять, что он совершено потерял контроль, но он всё равно смотрит затуманенными от желания глазами, как Кастиэль выпрямляется, ловкие пальцы лихорадочно расстёгивают ремень, приспуская боксеры ровно настолько, чтобы вытащить член. Горячо, так чертовски горячо, что Кастиэль всё ещё полностью одет, даже не может вынести того, что потратит время на раздевание вместо того, чтобы немедленно оказаться внутри Дина. В этом есть какой-то глубокий смысл, но Дин, чёрт возьми, не способен даже думать о том, чтобы разгадать его сейчас. Он слышит, как Кастиэль плюёт себе на руку, чувствует, как он прижимает член к его отверстию. Дин знает, что без смазки будет больно, но ему, блядь, абсолютно всё равно; каждая мышца напряжена от предвкушения, и он задыхается, когда Кас медленно погружается в его тело, растягивая его, пульсирующий жар его члена — как раз та правильная сторона боли. Кас опускает руки на изгиб его задницы, пальцы до синяков впиваются в плоть, удерживая Дина неподвижно, пока он скользит внутрь, мучительно медленно, дюйм за дюймом. Дин беспомощно хнычет, зажатый между столом и бёдрами Кастиэля. Это больно. Это так больно, и он хочет, чтобы это никогда не заканчивалось. Кастиэль издаёт какой-то звук, словно бормоча ругательства, когда погружается в Дина, слегка толкаясь бёдрами, чтобы войти ещё глубже, до конца. Он ждёт секунду или две, позволяя Дину привыкнуть, прежде чем отстраниться, оставляя внутри лишь головку, а затем снова толкнуться в тело Дина, плавно начиная трахать его, набирая темп и силу; его движения быстро превращаются в жёсткие толчки, от интенсивности которых у Дина перехватывает дыхание. Мягкий, дорогой материал брюк Каса резко контрастирует с сильными, жгучими шлепками кожи о кожу. Это вызывает у Дина какой-то извращённый трепет, но это лишь причуда по сравнению с образом, который навсегда запечатлелся за его веками — Кастиэль, наблюдающий за тем, как он дрочит в душе, смотрит, но не прикасается, — он там для Дина, каждый раз, когда тот закрывает глаза. Кастиэль низко стонет, резкие толчки его бёдер становятся всё настойчивей и настойчивей, как будто он полон решимости полностью проникнуть в тело Дина, так же, как и в его разум. Член Дина болезненно напряжён, зажатый между его животом и поверхностью стола, бёдра дёргаются от каждого движения Каса, дыхание перехватывает в груди. Ему нужно… блядь, ему нужно… — Блядь… так хорошо, Дин, ты так чертовски хорош для меня… Ему нужно быть хорошим для Кастиэля, нужно показать, насколько он хороший, поэтому он стискивает зубы и приподнимается, перенося свой вес на руки, и подаётся бёдрами навстречу толстой тяжёлой длине члена Кастиэля, встречая каждый его толчок, теперь не просто принимая, но и отдавая тоже, наслаждаясь неистовым рычанием Кастиэля, болезненным. Как будто это больно. Как будто он до боли хочет Дина. — Боже, Дин. Кас звучит так же разбито, как чувствует себя Дин, готовый кончить от малейшего прикосновения. Он продолжает сжимать бёдра Дина, впиваясь пальцами в его кожу, когда отстраняется, а затем вбивается глубже, невероятно сильнее. Ни один из них не продержится долго. — Боже, блядь, Кас. Я скоро… Дин едва успевает дотронуться до своего члена, прежде чем на него накатывает оргазм, обжигающий дикий огонь в его венах, всё тело содрогается, пульсирует, прижатое к телу Кастиэля, когда он кончает на стол и свой живот, горячо, грязно и липко. Кастиэль начинает сбиваться с ритма; его толчки становятся грубыми и прерывистыми, когда он продолжает вбиваться в Дина, глубоко вжимаясь, приподнимаясь на подушечки пальцев с каждым толчком в расслабленное тело Дина, продлевая его оргазм. Дин всё ещё не в себе, едва осознаёт, когда бёдра Каса внезапно содрогаются и замирают, когда он горячо кончает глубоко внутри Дина, наполняя его. — Блядь. Блядь. Дин не может не согласиться. Всё ещё есть напряжение; всё ещё много вопросов, на которые Дин потребует ответов, но сейчас? Что ж, сейчас всё довольно офигенно. Дин слабо стонет, его член слегка подёргивается, когда Кастиэль наклоняется, всё ещё оставаясь глубоко внутри него, и прижимается своим потным лбом к спине Дина, ресницы трепещут на его коже. Они замирают так на несколько долгих мгновений, оба тяжело дышат, как будто пробежали марафон, судорожно втягивая воздух в лёгкие. Кастиэль легко целует спину Дина, чуть выше задницы. — Ты слышал о Кинцуги? — его дыхание тёплое, слегка щекочущее, и Дину приходится сдерживать себя от того, чтобы поёжиться, хрипло бормоча что-то похожее на «нет». Ещё один нежный поцелуй. — Это японское искусство реставрации разбитой керамики с помощью лака, смешанного с золотым, серебряным или платиновым порошком; поломки и трещины рассматриваются в нём как неотъемлемая часть истории предмета, а не что-то, что нужно маскировать. В итоге изделие становится гораздо красивее, чем планировалось изначально, — чем если бы оно осталось целым. Несмотря на то, что ему приходится расшифровывать слова Кастиэля сквозь дымку оргазма, Дин понимает, и он не плачет; его глаза просто слезятся от эпического секса. — Боже, Кас. На мгновение они оба замолкают, но Дин почти слышит, как Кастиэль думает. — Завтра, — внезапно говорит Кастиэль, решительно, как обещание. — Завтра я покажу тебе, насколько хорошо это может быть.
