Red Right Hand

      Итак. Кас хочет показать ему, как хорошо это может быть.       Дин не уверен на сто процентов, что «это».       Это может быть чем угодно, начиная с ночи в хорошей закусочной и заканчивая вечером, проведённым где-нибудь в лесу, копая могилы.       Самое лучшее в этом предложении то, что в нём нет ни капли преувеличения; Кастиэль за секунду заводится от нуля до шестидесяти.       Дин солгал бы, если бы сказал, что не находит это будоражащим. Хотя, после нескольких лет мучительной обыденности, подчёркнутой лишь мгновениями сильного страха, и хороший ночной сон был бы довольно будоражащим. Но тот вид возбуждения, который дарит ему Кас, подобен тому, чтобы стоять на пути у торнадо в надежде, что он внезапно свернёт и не разорвёт вас или ваш дом на мелкие кусочки.       Конечно, есть предупреждения о торнадо, но когда сирена всего на пять минут опережает шторм, то не остаётся времени что-то предпринимать, кроме как реагировать по ситуации и надеяться на лучшее.       Так что, что бы это ни было, Дин не совсем уверен, что выйдет из этого на сто процентов невредимым. Но, возможно, подобно психам, которые зарабатывают на жизнь погоней за торнадо и говорят себе, что это ради науки, Дин не позволит этому остановить себя.       Ради науки.       Психология — это наука, верно?       17:38. Кас сказал, что приедет к семи. Остался час и двадцать две минуты.       Но если серьёзно, то чем, чёрт возьми, занимался Дин в свободное время до того, как в его жизни появился Кас?       Пил. Пытался уснуть. Просыпался в четыре утра от кошмара. Пил ещё, чтобы забыться. А затем всё с начала.       Довольно мрачно.       Он мог бы посмотреть фильм, пока ждёт, но маловероятно, что он сможет сосредоточится на сюжете; в лучшем случае это будет просто фоновым шумом, играющим вторую скрипку для его предвкушения, зарождающегося в животе, и мыслей, крутящихся в его голове. Минуты тикают, заставляя Дина придумывать всё более безумные идеи, пока он не убедится, что проведёт этот вечер частично одетым в кинотеатре, где показывают, как гражданин Кейн приносит цыплят в жертву какому-то таинственному ацтекскому богу золота, или что-то в этом роде.       От Каса и этого можно ожидать.       Честно говоря, от Каса можно ожидать чего угодно.       Но теперь он знает.       Но знание подразумевает понимание, и Дин не уверен, что понимает Каса лучше, чем до его сурового признания.       Он до сих пор понятия не имеет, почему. Или как.       Или, как блядь, много.       Аластар, это раз. Майки, два. Но это не значит, что их не больше. Очевидно, убийство Аластара было необходимостью, а Майки… ну, он, конечно, не был очаровашкой, но заслуживал ли он смерти?       Скорее всего, нет.       Это то, с чем Дину нужно разобраться, если он всерьёз подумывает о том, чтобы дать шанс их с Касом отношениям. Опять же, либо они оба в этом, либо никто.       Неужели он всерьёз обдумывает это?       Уже слишком поздно сомневаться.       Да. Вероятно, на данном этапе это уже неактуально; по правде говоря, Дин принял решение в тот самый момент, когда не пустился в бега после убийства Аластара, а вместо этого продолжал пить и строить планы, как выиграть войну против Каса.       И он победил, да. Теперь он знает, что чувствовала семья Ода после победы в битве при Окэхадзаме.       Кроме того, он и так провёл слишком много времени в бегах. Для бегства есть много причин, но кто-то, заботящийся о Дине пусть и в своей извращённой манере, возможно, не входит в их число. Даже если всё это чертовски его пугает.       Конечно, для большинства людей были бы пугающими такие очевидные вещи, как убийства, трупы и психопатия, которой явно страдает Кас, но для Дина это чистый размах чувств Каса к нему.       Кастиэль готов убить ради Дина. Он уже убивал ради него. Подарил Дину сердце бедного ублюдка. Дело не в очевидном насилии, которое Кас совершил над Майки самом по себе, а скорее в том, что Кастиэль сделал это ради Дина. Потому что он видит в Дине нечто такое, что нужно защищать любой ценой. Потому что он сидел на краю кровати Дина, нежно обрабатывал его раны, заботился о нём всего за несколько часов до того, как забить кого-то до смерти в порыве защитной убийственной ярости.       Всё дело в том, чтобы сложить в своей голове обе стороны Каса и решить, перевешивает ли одна другую.       Он всё ещё не приблизился к выбору, чем занять свой разум на следующий час и шестнадцать минут — продолжать безразлично пялиться в никуда явно не вариант, — когда раздаётся стук в дверь.       За то время, что Дин живёт в Канзасе, единственными людьми, кто стучал в его дверь, были почтальон (однажды Дин принял посылку соседа справа), его сосед, который зашёл спросить, не забрела ли его кошка во двор Дина (забрела) и Кас.       Но Дин не ожидает увидеть там никого, кроме последнего. Но Кас всегда сообщает, когда он в пути, или если планы меняются. Так что это, скорее всего, не он.       Раздаётся второй стук. На этот раз громче. Настойчивей.       В покое его не оставят.       На самом деле это немного жалко. Он сидит в полумраке, один, размышляя о кровожадных наклонностях своего парня, и всё же он волнуется, открывая дверь. Почему? Кто, чёрт возьми, по его мнению, может быть с другой стороны?       Сделав глубокий вдох — «Соберись, Винчестер» — Дин встаёт с дивана и плетётся к двери. Он снимает цепочку, поворачивает звонок.       Наверное, это просто какие-то свидетели Иеговы или…       Вот блядь.       Два представителя закона стоят на крыльце Дина, в тщательно отглаженных костюмах представителей среднего класса.       Блядь, блядь, блядь.       Они здесь из-за Аластара. Должны быть из-за него. Чёрт возьми. Дину нужно позвонить Сэмми, а затем Касу, а затем…       — Добрый вечер, мистер Винчестер, — говорит высокий мужчина с голубыми глазами и таким сильным акцентом, что Дин невольно думает о байу и гамбо. Его красивое лицо доброе, выражение открытое, но это никак не успокаивает бешеный пульс Дина.       — Привет, — удаётся выдать ему, его голос звучит тихо и отдалённо, он так сильно вцепился пальцами в дверной косяк, что костяшки побелели. — Как я могу вам помочь?       Вероятно, сообщив им, где похоронено тело.       Красивый парень собирается ответить, когда его более старший, седой спутник встревает:       — Мы можем войти?       Нет.       — Конечно, — Дин отступает, пропуская их внутрь. — Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — потому что Дину чертовски нужно выпить. Он закрывает дверь, не утруждая себя тем, чтобы запереть её. Они, вероятно, будут выходить через минуту, волоча за собой Дина в наручниках.       — Нет, спасибо, — говорит Красавчик, в уголках его глаз немного неправильного оттенка голубого появляются морщинки. — Я офицер Лафитт, а это помощник шерифа Тёрнер. Мы из офиса шерифа округа Дуглас.       — Хорошо, — дрожащим голосом говорит Дин, пытаясь взять себя в руки. Такое ощущение, что что-то выкачало весь воздух из комнаты. — Как я могу вам помочь?       — Мы просто хотим задать вам пару вопросов в связи со смертью Дороти Уилтон.       Дин ожидал чего угодно, но определённо не этого.       — Эмм, — тупо говорит Дин, ожидая, когда его мозг снова подключится к сети теперь, когда слепая паника утихла, и он снова сможет нормально дышать. Его сердце всё ещё бьётся в три раза быстрее положенного, но, похоже, в последнее время это обычное для него дело, хотя и причина другая. — Да, конечно.       — Может, нам стоит присесть? — говорит офицер Тёрнер, и это не просьба.       Поэтому Дин садится на диван. Лафитт следует его примеру, сохраняя между ними порядочную дистанцию. Тёрнер остаётся стоять.       — Хорошо, — начинает Лафитт, поворачиваясь к Дину. — Итак, мисс Уилтон посещала публичную библиотеку Лоуренса, которой вы управляете, всё верно?       — Да, — Дину не нужно притворяться, когда он слегка улыбается, вспоминая о Дороти и её сплетнях. И её почти постоянных посягательств на его задницу. — Она приходила почти каждый день и немного болтала со мной и моими коллегами.       Лафитт кивает, пока Тёрнер делает пометку.       — Вы не заметили ничего странного, когда видели её в последний раз? Может, она странно себя вела?       В последний раз Дин видел Дороти в тот день, когда встретил Каса.       — Вы верите в совпадения?       — Нет.       — Мистер Винчестер? — подсказывает Лафитт, наклоняясь немного ближе.       — Простите. Нет, она вела себя обычно. Взяла пару книг. Рассказала о распродаже выпечки, где её торты были главным событием. Всё как всегда.       — Она не упоминала о том, что недавно познакомилась с кем-то новым?       Дин хмурится.       — Насколько я помню, нет.       — Я скажу вам, почему мы спрашиваем, мистер Винчестер. Свидетель вспомнил, что видел высокого мужчину с тёмными волосами, выходившего из её квартиры в ночь, когда она умерла. А студент, который был в библиотеке в то же время, что и мисс Уилтон, сказал нам, что профессор по имени… — он проверяет свой блокнот, хотя Дин уже знает имя, прежде чем Лафитт произносит его. — …Кастиэль Новак некоторое время разговаривал с ней.       — Ладно? — говорит Дин, притворяясь, что не понимает. Потому что, конечно же, у всего этого может быть тысяча объяснений. Их нет. Но они могли бы быть.       — Ну, сынок, он высокий с тёмными волосами. Тут не надо быть гением, — говорит Тёрнер с оттенком нетерпения в голосе, как будто вместо этого он предпочёл бы выпить немного хорошего виски, закинув ноги на стол и включив игру.       Не ты один, приятель, не ты один.       — Он мой друг, — врёт Дин. Вроде как. — Он был там, чтобы повидаться со мной, и думаю, Дороти немного взбудоражило знакомство с ним, — он переводит взгляд с одного мужчины на другого. — Извините, я не совсем улавливаю связь.       О, он определённо улавливает связь.       Какого хера, Кастиэль.       Взгляд Лафитта опускается на губы Дина. Всего на долю секунды. Достаточно долго, чтобы Дин успел это заметить.       — Друг? — Дин неловко ёрзает, его щёки пылают. Он кивает. — Хорошо. Ну, тут не о чем беспокоиться. Это просто одно из направлений нашего расследования.       Дин не совсем убеждён.       — Х… хорошо.       Тёрнер прочищает горло. Терпение определённо не входит в число его добродетелей. Странно, но он вроде как нравится Дину.       — Это подводит нас к следующему вопросу, мистер Винчестер, и главной причине, по которой мы здесь.       О, Дин так ждёт его.       — Мы уже пообщались с мистером Новаком, и он указал вас как своё алиби на ночь, когда умерла Дороти.       Что?       Точно. Так. Похоже, Кас решил, что эта информация недостаточно важна, чтобы беспокоить Дина. Несмотря на то, что у него было достаточно возможностей сообщить. Или в этом и был смысл? Застать Дина врасплох, как он поступил вчера с Касом? Дин думал, что они покончили со всей этой чушью, связанной с играми.       Видимо, нет.       Тёрнер продолжает.       — Итак, не могли бы вы, пожалуйста, подтвердить его местонахождение в ночь на четвёртое этого месяца?       Четвёртое. Четвёртое. Блядь, что делал Дин?       Это была та ночь, когда он ездил на чёртов мост. Ночь, когда Джей — он же грёбаный Кастиэль Новак — отправил его на чёртов мост.       Сукин сын.       Однако это объясняет пару вещей.       — Эм, — говорит Дин. Моргает.       Сделай или умри.       Дерьмо.       — Он был со мной всю ночь. Мы остались дома. Смотрели фильм.       Лафитт выглядит почти разочарованным. Тёрнер закрывает блокнот.       — Да, это он нам и сказал. Не то чтобы я думаю, что до этого дойдёт, но будете ли вы готовы подтвердить это в суде?       — Да, — отвечает Дин, не задумываясь. Потому что он сделает это.       Чёрт побери, Кас.       Возможно, Дину пора вложиться в строительство штормового убежища.

***

      Дин просто сидит какое-то время после того, как полицейские уходят. Офицер Лафитт — «Зовите меня Бенни, пожалуйста» — оставил Дину свою визитку с наспех нацарапанным номером мобильного телефона на обороте.       Дин поймал себя на мысли, что хочет разорвать визитку и съесть её, прежде чем Кастиэль увидит и сделает что-нибудь чертовски безумное, например, убьёт невинного человека за флирт с Дином.       О, подождите, он же уже, чёрт возьми, сделал это.       Бедная Дороти.       Это больше не просто что-то объективное, находящееся вне поля зрения Дина, как в случае с Майки. И это не что-то субъективное, близкое и личное, как в случае с Аластаром.       Нет, на этот раз это что-то личное, но более того, это кто-то, кто на сто процентов не заслуживал такой участи, не мог сделать ничего, чтобы заслужить.       Блядь.       Как Дин должен осмыслить это? Стоит ему только подумать, что он разобрался со всем, как Кас берёт и снова разносит всё к чертям собачьим.       Не только убийство Дороти так сильно волнует Дина. А потенциал. Потенциальная возможность того, что Кас всё это время совершал ужасное без ведома Дина.       Сколько их? Сколько людей мертво из-за того, что они плохо обслужили Дина в ресторане? Сколько семей скорбят из-за того, что Кастиэль увидел в чём-то малейший намёк на оскорбление самого существования Дина? Что произойдёт, если Дин столкнётся в библиотеке с разгневанным посетителем (ну, некоторые очень расстраиваются, когда их любимого Редьярда Киплинга нет две недели подряд)? Неужели Дин собирается провести остаток своей жизни, волнуясь об этом дерьме? Контролировать каждое своё движение на случай, если Кастиэль окажется рядом, чтобы сокрушить любого, с кем Дин не согласен?       В лучшем случае быть с Кастиэлем — это всё равно, что держать хищника на поводке, но сейчас Дин чувствует себя так, как будто его животное только что укусило соседского ребёнка, и он всё продолжает защищать его, говоря что-то вроде: «Но он раньше никогда такого не делал!» и «Он правда хороший!»       Блядь.       Он хочет выпить, но быть трезвым, когда приедет Кастиэль, он хочет больше. Поэтому он остаётся сидеть там, где сидит, тихо закипая в темноте.       Лучше бы Кастиэлю иметь хорошее объяснение. Не то чтобы есть какое-то достаточно хорошее объяснение, чтобы оправдать смерть старушки, но Дин должен верить, что за этим скрывается какая-то причина.       Конечно, всегда есть вероятность, что Дин просто делает поспешные выводы, что Кас на самом деле не виновен. У них нет никаких улик, указывающих на то, что Кас был на месте преступления, иначе он уже был бы за решёткой. Вполне возможно, что эти два события просто вот так совпали, что Кастиэль просто оказался не в том месте не в то время и был опознан.       Это было бы вполне убедительно и логично, если бы не две вещи:       — Совпадений не бывает.       — Кас солгал о своём алиби. Разве невинный человек станет так поступать?       Кроме Дина, конечно, который врёт ради других людей.       Хотя он и не так уж невиновен больше.       Восемь минут до прихода Каса. Дин тратит это время на то, чтобы морально взбодриться. Кас — это калейдоскоп, состоящий из тех же оттенков и форм, что и все остальные, но при малейшем изменении узор ломается и образует нечто совершенно новое. Очередная комбинация, с которой вы, вероятно, никогда раньше не сталкивались.       Дин должен быть готов ко всему.       Остаётся две минуты, когда Дин слышит хруст шин по гравию. Звук выключающегося автомобильного двигателя, звон остывающего металла.       Дин даже не думает двигаться. Он не запер дверь за полицейскими. И ещё он не съел визитку. Вместо этого она тяжёлым грузом лежит в правом кармане его джинсов. Смятая бомба замедленного действия.       Когда раздаётся стук, Дин остаётся совершенно неподвижен. Он сдерживает свой гнев, позволяет ему мёртвой хваткой стянуть своё сердце, чтобы оно не предало его снова.       — Открыто, — хрипит он, голос звучит странно даже для его собственных ушей.       Когда дверь распахивается, и Дин впервые за двадцать четыре часа видит Каса, он чувствует, как в нём мгновенно вспыхивает раздражение. Как обычно, ублюдок выглядит несправедливо красивым, одетый в повседневную одежду; облегающие джинсы и кожаная куртка поверх тёмно-синей рубашки, и он выглядит таким собранным, всё в нём так продумано и изящно, что Дину трудно сосредоточиться.       И он не выглядит расстроенным изменением правил, просто заходит внутрь, закрывает за собой дверь и включает свет. Как будто это совсем нормально, что твой парень — или кем там Кас, чёрт возьми, его считает — сидит в темноте, сверля тебя взглядом ещё до того, как вы поздоровались.       Возможно, в мире Каса так оно и есть.       — У меня только что были полицейские, — осторожно говорит Дин, без предисловий, внимательно наблюдая за Кастиэлем в поисках реакции или удивления. Ничего. — Они задавали мне вопросы о Дороти, — он медленно встаёт, чтобы как следует взглянуть в лицо Касу, обходит диван. — Ты ведь помнишь её, да? Старушка, у которой чуть не случился сердечный приступ, когда ты наклонился, чтобы поднять её книгу?       — Помню, — мрачно говорит Кастиэль, снимая куртку и бросая её на перила. Дину правда стоит повесить здесь пару крючков.       Дин с трудом сглатывает, чувствуя мерзкий привкус во рту.       — Я собираюсь дать тебе презумпцию невиновности…       — Не стоит.       Мир опасно наклоняется, бледнеет по краям, и Дин чувствует, как его внезапно начинает подташнивать:       — Боже, блядь, правый, Кас. Ты правда убил её?       Кас ничего не говорит, просто изображает что-то вроде «ну, да» на лице.       И на этом всё. Безразличие Кастиэля перед лицом чего-то подобного — вот что заставляет последнюю нить терпения Дина лопнуть, и в нём не остаётся ничего, кроме чистого, неподдельного гнева, пульсирующего, горячего и густого, как лава, в его венах, каждый мускул в его теле напряжён, кулаки бесполезно сжимаются по бокам, когда он принимает решение за долю секунды.       — Ты, блядь, серьёзно сейчас, Кастиэль? Что, чёрт возьми, с тобой не так? Как ты можешь просто стоять здесь и оставаться таким спокойным, таким чертовски безразличным, когда речь идёт об убийстве невиновного человека?       Это вызывает реакцию. Кастиэль, блядь, улыбается. Он наклоняет голову и щурится, смотря на Дина, как будто не совсем уверен, на что он смотрит.       — Ты расстроен, потому что думаешь, что должен быть, или ты на самом деле расстроен?       Дин всерьёз подумывает о том, чтобы врезать кулаком по красивому лицу Кастиэля.       — О чём, блядь, ты вообще говоришь?       — Я говорю об ожиданиях общества. На самом деле всё просто. Почему люди не убивают других людей?       Этот разговор не может происходить на самом деле. Дин, должно быть, спит или что-то в этом роде. Ему хочется удариться головой о ближайшую плоскую поверхность, просто чтобы убедиться.       — Потому что это неправильно!       — Кто сказал? Закон? Библия? Насколько я помню, закон ничего для тебя не сделал. Единственный способ добиться истинного правосудия — это взять всё в свои руки. А религия? Сказки на ночь… Если твой моральный кодекс взят из книги, написанной скитальцами в пустыне, кочевниками, пасшими коз сотни, тысячи лет назад, то ты не можешь определять, что приемлемо в двадцать первом веке. Так что скажи мне, Дин. Почему люди не убивают других людей?       Очень в духе Паланика.       — Потому что… кто дал тебе право решать, кому жить, а кому умереть?       — Никто не давал мне этого права, Дин. Я взял его. Как это делают политики и диктаторы во всём мире. Просто в значительно уменьшенном масштабе. Капля в море по сравнению с этим, — он делает паузу, тщательно продумывая слова для достижения максимального драматургического эффекта. — Кстати, а ещё я убил Майкла. Мы убили Аластара. Не вижу, чтобы ты был расстроен из-за них и их семей. Может быть, тебе стоит долго и упорно подумать о том, почему так, а затем снова спросить меня о том, кто и кому даёт право решать, кто достоин жизни, а кто нет.       Дин не может придумать разумного аргумента в ответ на это. Даже не знает, с чего начать. Так что ладно, Кастиэль, возможно, и прав, но Дин всё ещё на взводе. Он судорожно втягивает воздух в лёгкие, зажмуривает глаза. Ему нужно время, чтобы переварить, осмыслить всё это.       Когда Кастиэль продолжает, его голос звучит мягче, ближе.       — Миллионы убивали и были убиты во имя Бога или из-за жадности, но сколько людей убивало ради истинной любви? — Кастиэль обхватывает подбородок Дина, проводит подушечкой большого пальца по его нижней губе. — Я знаю, какую из причин я считаю более благородной.       Дин игнорирует то, как его глупое сердце трепещет при слове «любовь», и бормочет:       — Господи Иисусе, блядь, Кас.       — Посмотри на меня, Дин.       Дин встречается взглядом с Кастиэлем, острым и пронзительным, полным страсти и огня. Это слишком похоже на вчерашний день, изображение в негативе, ожидающее проявления.       — Скольких людей ты убил из-за меня, Кас?       Кастиэль опускает руку, отступает от Дина на дюйм или два.       — Разве это важно? Это не компенсирует того, сколько людей подвело тебя.       Так вот в чём дело?       — Я спрашиваю не поэтому.       Кастиэль садится на диван, положив руку вдоль спинки, закинув ногу на ногу, смотрит на Дина снизу вверх, спокойно и непринуждённо. Как будто они обсуждают, что будут есть на ужин.       — Какое число заставит тебя чувствовать себя лучше, Дин? Пять? Десять? Хм? Тебе станет легче, если ты узнаешь, что человек, который напал на тебя на кладбище, умер медленной и мучительной смертью, захлебнувшись собственной кровью?       Боже.       — Нет. Но мне нужно знать.       — Почему?       — Потому что! — взрывается Дин, крошечные осколки самообладания разлетаются вдребезги. — Потому что мне нужно знать, в какого монстра я взял и влюбился!       Вот чёрт.       Молодец.       Кастиэль серьёзно смотрит на Дина.       — Тебе необходимо видеть во мне монстра, чтобы дистанцироваться? Потому что ты знал, что я убил Дороти, и всё же ты не сдал меня полиции. Ты сделал выбор, Дин. Так ты уверен, что дистанцируешься или же наоборот связываешь нас крепче?       В горе и в радости. В болезни и в здравии.       Чёрт возьми.       Конечно. Конечно, это был выбор. Это было где-то в глубине сознания Дина в ту секунду, когда он узнал о потенциальной причастности Каса, пыльное и непрошеное, но на подсознательном уровне он знал, что во всём этом что-то не так. Кастиэль очень осторожен. Почему он позволил себе попасться на чём-то настолько обыденном? Почему он позволил кому-то соединить точки, которые в конечном итоге указали на него?       Потому что он давал Дину шанс выйти из этого. Финальный выбор. Способ избавиться от него так, чтобы Дин сохранил свою неприкосновенность. Ему бы не пришлось убегать. Он бы сохранил всё, что имел. Конечно, это было бы сложно, и ему пришлось бы давать показания, но он проходил и через худшее, когда был намного слабее.       Но Дин выбрал Каса. Он выбрал Каса и принял бы такое же решение даже сейчас. Он сделал это, почти не задумываясь.       — Я бы признал себя виновным, чтобы избавить тебя от дачи показаний, — бормочет Кастиэль, как будто может читать мысли Дина. — Я бы не стал отпираться. Если бы это было тем, чего ты на самом деле хочешь.       Это и есть любовь. Нравится это Дину или нет. Что есть, то есть.       Бери или уходи.       — Ну, я не совсем уверен, почему я это сделал, — раздражённо бормочет Дин. Это ложь, и взгляд полный снисходительного раздражения, которым одаривает его Кас, наводит на мысль, что он тоже это знает. — Надо было просто сдать тебя копам.       — Хм, ага. Может, это потому, что ты меня любишь и готов на всё ради тех, кого любишь?       Туше, блядь.       — Ладно, — говорит Дин, садясь на журнальный столик напротив Каса, их колени соприкасаются. Он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, наблюдая за тем, как Кастиэль наблюдает за ним, невероятно хищно. Дин изо всех сил старается не обращать внимания на напряжение, сосредоточиться на том, чтобы пройти через это, не потеряв ни хладнокровия, ни одежды. — Ладно, Кас, давай предположим, что я купился на всё это. Допустим, твоя любовь ко мне подпитывает твою потребность убивать. Но почему Дороти? Что она вообще сделала мне, хм?       Кастиэль отвечает мгновенно, для него это очевидно, и, следовательно, так должно быть и для Дина.       — Она домогалась тебя.       Дин горько усмехается, в этом только желчь и никакого тепла.       — Понятно. Хрупкая старушка, которая считала Линду Бьюфорд врагом государства, потому что её макияж нарушал приличия, представляла реальную угрозу, да?       — Ты упускаешь главное.       — Нет, Кас. Это ты упускаешь. Мне нравилась Дороти. Она была милой пожилой женщиной, которая дала мне почувствовать себя желанным гостем здесь, когда никто другой этого не сделал. Она была хорошим человеком.       Наступает неловкое молчание. На этот раз у Кастиэля нет ответов на все вопросы. Дин позволяет себе на мгновение насладиться этим, не отрывая глаз от лица Каса; надеясь — но сомневаясь — что Кас сейчас правда чувствует себя неудобно.       — Чёрт. Ну, тогда… прости.       Этого Дин не ожидал. Несмотря на приятное удивление от извинений Кастиэля, Дину всё же есть, что сказать. Он не собирается проходить через это снова.       — Ты извиняешься, потому что чувствуешь, что должен, или тебе правда жаль?       То, как много Кастиэлю удаётся передать одной приподнятой бровью, весьма впечатляет. Например, «Не дави, блядь, на меня». «Мне правда жаль. Я не понимал, что она была важна для тебя».       Там есть настоящее раскаяние. Это никогда не сможет стереть то, что было сделано, но суть в том, что это было сделано, так какая польза будет от попытки перефразировать это? Дин годами сдерживал свой гнев на Аластара, и это чуть не убило его.       — Ладно, — говорит Дин и в целом имеет это в виду. А потом добавляет, судорожно выдыхая, — чёрт, мне нужно выпить.       Прежде чем Кастиэль успевает что-то ответить или остановить его, Дин встаёт и направляется на кухню. Он не утруждает себя тем, чтобы взять стакан, просто хватает новую бутылку Джека, которую купил по дороге домой, откручивает крышку и делает большой глоток, знакомое тепло разливается по задней стенке горла.       К тому времени, как Дин опускает бутылку, Кастиэль уже там, приближается к нему, тесня Дина к стойке. Он наблюдает за Дином, когда тот сглатывает, его взгляд горит, но в его глазах есть намёк на неодобрение.       В совершенно зрелом акте неповиновения Дин делает ещё один глоток из бутылки. Крепко сжимает горлышко и указывает на Кастиэля:       — Не смей, блядь, сейчас осуждать меня.       Кастиэль поднимает руки в знак капитуляции и криво улыбается:       — Я и не думал.       — Мы ещё не закончили, — бормочет Дин, набирая в рот ещё виски. Сглатывает. — Тебе многое придётся объяснить. Например, как, чёрт возьми, ты проник в мой дом той ночью. Прям как чёртов Гудини.       — Волшебник никогда не раскрывает своих секретов…       — …раскрывает, если хочет ещё когда-нибудь потрахаться…       — …объяснение почти всегда отвратительно прозаично.       Теперь Дин смотрит на него. Действительно смотрит. Мягкий изгиб его губ, жёсткая щетина на кончиках пальцев Дина, когда он протягивает руку, чтобы погладить его подбородок. Красивые скулы, ещё более красивые глаза. И эти волосы. Всегда готовые к сексу.       — Ты и правда меня любишь, да, Кас?       Кастиэль бросает на Дина испепеляющий взгляд, говорящий: «Не задавай глупых вопросов». Хотя он, должно быть, принимает это за зелёный свет, решая, что Дин закончил скандалить, потому что он забирает бутылку из рук Дина, закручивает крышку и ставит на стойку, после придвигаясь ближе и просовывая сильное бедро между бёдер Дина.       Удовлетворённо хмыкая, Дин хватает его за прядь густых волос у основания шеи, притягивает его к себе, пока они не оказываются так близко, что делят одно дыхание на двоих. Замерев на грани поцелуя, которого они оба хотят, губы всего в миллиметрах друг от друга, Дин говорит ровным и чётким голосом:        — Тогда расскажи мне всё.