Ледяное сердце

      Ходж ходил по кабинету, рассматривая сгущающиеся краски за окном. Нью-Йорк наполнялся рождественским ароматом, хоть он совершенно не чувствовал духа праздника, лишь безразличие к Рождеству и ко всей жизни. На столе так и лежал договор, который он надеялся отдать Кэтрин для ознакомления, но ее реакция была немного не такой, какую он ожидал увидеть. Мистер Бейкер привык, что все можно купить: симпатию, послушание и, конечно же, секс.       Но с Кэтрин он просчитался, выбрав слишком сильную личность, несмотря на то, что она погрязла в проблемах и долгах. Он должен был это понять еще тогда, когда Кэтрин вернула ему зажим для денег, хотя могла бы спокойно покинуть с ним отель, не возвратив. Казалось бы, горничная, которой буквально негде было жить кроме отеля, где она работала, именно та, от кого он этого меньше всего ожидал, отказала.       На удивление, Ходж не испытывал к ней неприязни за ее выбор, скорее это было больше похоже на восхищение ее стойкостью, которым он безусловно ни с кем не поделится. Как давно он не смотрел в глаза равной женщины?       Женщины, которая могла заставить встать его на колени.       Кажется, это было в прошлой жизни, но точно не в текущей. Но тот отпечаток, тот шрам, который Кассандра оставила на его сердце многие годы назад, не зажил, он кровоточил, отравляя ядом каждый поступок, каждый выбор партнерши.       В каждой женщине он искал ее — властную, дерзкую, рыжеволосую, а главное, любимую.       Но заведомо выбирал других — тихих, послушных, готовых подчиняться. Тех, кто был готов «любить» за хорошее обеспечение. Но каждая из прочих надоедала так быстро, что Ходж не успевал даже запомнить их имена. Видя в глазах женщин слепое обожание, он выкидывал их из своей жизни как ненужный мусор, не удостоив даже прощанием. Лишь договор о неразглашении и гонорар. Все эти годы он желал найти ту, кто станет хотя бы тенью из прошлого, тенью той, кого он потерял так и не обретя.

Много лет назад.

      Кассандра лежала на кресле, она даже не была раздета, если не считать приподнятой черной кожаной юбки до талии. В такие моменты она понимала, почему позволила себе столь долгие отношения с одним из братьев. Брайан никогда не привлекал ее физически, а вот Ходж — то, как он мог доставлять ей удовольствие, сводило ее с ума. Иногда Кассандра была готова развестись с мужем из-за Бейкера-старшего, и эти мысли все чаще заставляли ее плохо спать по ночам. Эти мысли мешали ей расслабиться сейчас, когда Ходж к собственному языку подключил еще и пальцы, которые так умело нажимали на нужные точки.       Кассандра познакомилась с братьями на похоронах их родителей, бизнес заставил ее прийти вместе с мужем. Леон заговорил о делах, не дождавшись, пока гроб засыпят землей, совершенно не обращая внимания на боль в глазах Ходжа. И тогда, стоя на мягкой сырой земле, скрываясь от мелких холодных капель черным зонтом, Кассандра поняла, что Ходжу нужна помощь. Брайан жил ненавистью, и эта агрессия, которая была в младшем брате, удерживала его от разрушения, а вот старший брат… в его глазах была лишь пустота, и Кассандра приняла единственное верное решение. Вечером она пришла в дом Ходжа и заполнила эту пустоту собой, показав ему, что необязательно любить, чтобы получать удовольствие. И это затянулось на долгих пять лет.       Но Кассандра ошибалась, когда думала, что она не полюбит, она думала, что физически не умеет испытывать к людям никаких нежных чувств, кроме потребления. Но весь ее мир разрушился, когда она осознала свою ошибку.       Кассандра видела, как сильно нуждается в Ходже, и также видела, как она нужна ему. Казалось, они могли дышать только тогда, когда находились рядом. Бейкер-старший был зависим от нее, рядом с ней он был другим — мягче, нежнее, послушнее. Даже сейчас он был между ее ног. Ходж выучил Кассандру вдоль и поперек, она научила его подчиняться, контролировать свои эмоции и гасить чувства на публике, и только лишь наедине они могли сбрасывать маски приличия.       Кассандре был безразличен Леон: он никогда не понимал ее вкусов, как и она не разделяла его предпочтений на молоденьких мальчиков и дорогих элитных шлюх. Возможно, раньше это заставляло ее злиться, но не сейчас. Сейчас она была рада, что их с Леоном спальни находились в разных концах дома, и ей не нужно было искать оправданий, почему она не желает спать с собственным мужем.       Ходж стал единственным мужчиной в ее жизни, она научила его быть лучшим любовником, и даже сейчас, когда ее мысли путались от последних новостей, он смог довести ее до оргазма. Последний раз поцеловав поочередно каждое бедро, Ходж приподнялся, внимательно смотря на Кассандру, на то, как ее длинные рыжие волосы раскинуты по креслу, как часто поднимается ее грудь. Она была идеальна во всем. Старше его на пять лет, холодна совершенно со всеми. Властна. И до сих пор не его.       — Я думаю, тебе нужно подать документы на развод, — эти мысли давно жили в сознании Ходжа, но смотря на свою женщину сейчас, он не мог не произнести их вслух. Кассандру его слова выбили из колеи, в которую она мечтала вернуться, она так хотела вернуться в ту точку невозврата, чтобы разлюбить. Чтобы уйти раньше. Оставить ненужные чувства до того, как это стало больно.       — Нет, это слишком невыгодно, — Кассандра помассировала виски пальцами, и резким движением одернула юбку вниз, поднимаясь с кресла, стараясь не обращать внимания на то, что Ходж так и остался стоять на коленях.       Кассандра понимала, что если она не уйдет, весь тот стержень, который она вырастила в этом мужчине, разрушится. Что он слишком привязан к ней, как и она к нему. Он стал ее слабым местом, на которое можно надавить, чтобы причинить боль.       Она даже не попрощалась, покидая кабинет, зная, что если скажет хоть слово, останется. Понимая, что любит его не меньше, чем он, хоть ни разу эти слова не были озвучены вслух. Кассандра покинула «Сириус», и первое, что она сделала, — это развелась. Без шумихи, пригрозив Леону, что если хоть один человек узнает о их разрыве, желтая пресса запестрит интересными фотографиями статного беловолосого мужчины в компании молоденьких мальчиков. Кассандра покинула Нью-Йорк раньше, чем узнала, что беременна. Но даже это не помешало ей исчезнуть на пять лет. Тогда это казалось правильным решением. Забыть, стереть и стараться жить дальше. Тогда…

***

      Ходж сжал папку с договором в руках и, повертев, выкинул ее в ведро, запрещая себе думать и о Кэтрин, и о каждой женщине, которая была слабой копией единственной нужной. Он искал Кассандру по всему миру до тех пор, пока не понял, для чего она ушла. Рядом с ней он становился слабее, позволял себе чувствовать. Теперь же он запретил себе любое проявление эмоций. Она научила его быть таким — холодным, высокомерным, сильным.       Телефон, лежавший на столе, засветился и завибрировал.       Ходж отвлекся от изучения ночного города и разблокировал экран, читая сообщение:       «Пришло время поговорить».       Он сразу узнал, кто прислал ему это сообщение. Номер был незнакомый и европейский.       Сердце первый раз за пять лет пропустило удар, все внутренности сжались в один болезненный ком, и Ходж, не выпуская телефон из рук, осел на пол. Ровно на то самое место, с которого видел, как Кассандра покидала его жизнь, как он тогда думал, навсегда.

***

      Машина Доминика остановилась; последние три часа они провели в дороге. Каждая мышца в теле Кэтрин нуждалась в том, чтобы ее размяли, хотелось выпрямить спину, вытянуть руки вверх и прочувствовать каждый позвонок. Но Кэтрин не выходила из машины, совершенно не представляя, что будет дальше. Она приехала к чужому дому, к незнакомым людям.       Казалось, страх от выхода на лед совершенно несерьезный по сравнению с тем ужасом, который сейчас жил в ее груди. От этой мысли Кэтрин усмехнулась.       Доминик открыл дверь и усмехнулся, увидев, как сильно Кэтрин сжала сиденье, на котором сидела. Последний раз такое состояние у нее он видел в их первую встречу перед тем, как он подтолкнул ее на лед. Доминик протянул руку вперед, предлагая ухватиться за его ладонь.       Кэтрин с недоверием смотрела и на руку, и на Доминика, но он не отводил взгляда, внимательно наблюдая за Хилл. Он не торопил, давая ей время, если бы сейчас она отказалась, испугалась и захотела бы вернуться, он бы не стал на нее давить. Но к его радости, Кэтрин протянула немного дрожащие пальцы и вложила их в его теплую ладонь.       Кэтрин смотрела на дом, который был, на удивление, обычным, не было в нем ничего вычурного. Двухэтажный дом из белого камня, он был украшен разноцветными огнями, как и каждый дом на этой улице.       — Добро пожаловать домой, — очертив дом рукой, Доминик потянул Кэтрин за собой, но понимая, что она стоит на одном месте, затормозил. — Боишься? — улыбнувшись, спросил Шервуд, ближе подходя с Кэтрин.       — Угу, — она и правда боялась, что совершенно незнакомая этим людям приехала на праздник. Кем она приходилась Доминику? Она и сама не знала ответ на этот вопрос. — А ты разве нет? — неуверенно спросила она.       — А знаешь, — Доминик задумался, внимательно смотря на Кэтрин, будто и правда был готов увезти ее обратно, — ни капельки, — он улыбнулся такой теплой улыбкой, что на сердце стало легче, страх неизвестности постепенно отступал. — Чтобы ты осознала степень своей уникальности, — Доминик очень бегло поцеловал Кэтрин в губы и продолжил: — Ты первая и единственная, кого я хочу познакомить с семьей.       Кэтрин опять была готова разрыдаться: от доверия, которое, казалось, она не заслуживала; от тепла, которое Доминик ей дарил; от того, что он позвал ее в свой дом после ее слов о том, что ее позвали в сборную и тот их хрупкий общий мир скоро исчезнет. Стоя на холоде, Кэтрин почувствовала, что мороз в первый раз оказался колючим и недружелюбным. Первый раз ей захотелось тепла. Тепла, которое мог дать ей только он.       — Только обещай не говорить о том, что я курю. Мать меня прибьет, — Доминик вновь поцеловал Кэтрин в губы и вновь потянул в сторону дома, но на этот раз она не сопротивлялась, она смеялась от того, что и у Доминика есть страхи.       В доме свет горел только на первом этаже, весь остальной дом спал, время на часах давно перевалило за полночь. Доминик аккуратно приоткрыл входную дверь, морщась от того, что к двери привязали колокольчики, которые звенели при каждом ее открытии.       Сразу за дверью, перед лестницей на второй этаж, стояла невысокая женщина с аккуратно уложенными черными волосами. Ее руки были скрещены на груди, и при взгляде на нее Кэтрин первый раз захотелось сбежать. Но стоило женщине улыбнуться, все опасения растворились в холодном ночном воздухе. Эту улыбку Кэтрин очень любила, это была точная копия улыбки Доминика. Шервуд сильнее сжал руку Кэтрин в знак поддержки, через прикосновения пытаясь донести, что все хорошо.       После секундной тишины черноволосая женщина заключила Кэтрин в объятия, такие крепкие, что Хилл округлила глаза, с мольбой смотря на Доминика. Но женщина отстранилась так же быстро, как и подошла.       — Почему вы так долго? — она перевела взгляд на сына и обняла и его, целуя в щеку.       — Привет, мам, — Доминик улыбнулся, не выпуская руку Кэтрин из своей.       Но женщина вновь повернулась к Хилл.       — Кэтрин, ты наверняка устала или, может, ты голодна? — а Кэтрин непонимающе моргала, не зная, откуда женщина знает ее имя. — О, милая, этот оболтус тут неделю кис, пока я его не выставила за дверь. Кэтрин то, Кэтрин это, — губы женщины растянулись в такой хитрой улыбке, а Хилл была готова смеяться, смотря на смущение, которое появилось на лице Доминика. Такого она его еще не видела.       — Кэтрин, — Доминик все же вспомнил о правилах приличия, — это моя мама — Сара Шервуд. Не верь всему, что она говорит, — Кэтрин усмехнулась, понимая, на что намекает Доминик. — А это, — продолжил Доминик, — Кэтрин Хилл, моя девушка.       Последние два слова растеклись жаром по каждой клеточке внутри. Казалось бы, такие простые слова, даже ничего незначащее, но от них стало так спокойно, что Кэтрин в очередной раз отругала себя за сентиментальность, которую раньше никогда за собой не замечала.       В доме Доминика, в доме, где он рос, Кэтрин встретили так, будто она приезжала к ним каждые выходные. Даже Трикси, которой было всего пять лет, на удивление, приняла Хилл сразу, а стоило ей узнать, что Кэтрин занимается фигурным катанием, обожание в глазах ребенка возросло в стократ. Кэтрин не верила, что все так может измениться, что за один день можно было обрести новую семью в незнакомых людях.

***

      Лиз сидела за столом, прислушиваясь к тишине пустого дома. Отец вновь уехал в командировку, а Лиз уже две недели не появлялась на работе. Она не могла смотреть на успехи других людей, когда сама не делала совершенно ничего. Лишь разрушала.       На столе было сложено три листа белой бумаги, сейчас она развернула перед собой четвертый. Немного неуверенным почерком она написала имя: Кэтрин.       «Моя мама бросила меня, когда мне было пять, она просто ушла, выбрав другого мужчину. Папа хотел скрыть от меня ее письмо, но я все равно нашла ее короткую записку, что она не может быть счастлива, когда в ее жизни есть мы. Отец, который по сей день любит ее, и я. Дочь, которая стала не подарком судьбы, а лишь обузой для их совместного счастья. Всю свою жизнь я только видела, как выбирают не меня, всегда других. Как девочки в школе косо на меня смотрят, потому что уже тогда они видели во мне то, что я не замечала. Мужчины в моей жизни были редкими исключениями, я не знаю, чего я искала в их объятиях, может, покой? Но я его не находила, никогда. Последние такие отношения, которые продлились меньше одной ночи, разрушали меня и после их окончания. Тогда я потеряла себя, пытаясь заставить себя полюбить, мне было это нужно, потому что я не могла дышать, задыхаясь от самой себя. Я одержима, я возможно больна, порой мне самой страшно от своих мыслей, мне кажется, я могу ранить не только словом, мне кажется, порой я готова на ужасные вещи. И уверена, я ранила тебя. Но когда я увидела, как горят ваши глаза, когда вы смотрите друг на друга, я не могла дышать. Когда я видела, как каждый после рукопожатия, словно пытаясь сохранить тепло, сжал ладонь, я умерла, чувствуя себя вновь лишней. Тогда я вновь была причиной чужого несчастья. Потому что на меня никогда не смотрели так, как смотрели на тебя. На меня смотрели как на поломанную игрушку, а я хотела, чтобы во мне видели сильную. Хоть я такой и не являюсь. Прости, что я лгала. Просто быть собой я не умею, просто я не знаю, какая я».       — Прости.       Лиз сложила четвертый лист пополам и оставила его на краю стола. Она не плакала, казалось, она и ничего не чувствовала. Она давно чувствовала себя чужой в мире, где другие находили себя в отражении других. Брайан отвернулся от нее, Ходж будто и вовсе забыл, отец старался как можно меньше быть дома, в месте, где однажды жила его любимая женщина. А Кэтрин, она выбрала его. Но даже сейчас Лиз ничего не чувствовала. Она была одна. Как и всегда. Таблетки не получилось проглотить за один раз, но с третьего раза пузырек опустел. Лиз обняла подушку, собираясь заснуть навсегда.