Твоя хроматичность (Your chromaticity)

🌓

"Любовь всегда свежа, как яркий вишни цвет, А похоти зима приходит раньше лета..."

Безвольной куклой я лежал последующие два дня, скупо принимая еду, что приносила старушка, служащая при церкви. Завидев мои заплаканные глаза, опухшие щеки и губы от влаги, она с рукой на сердце просила не гневаться меня на собственного отца, ведь он знает, как сделать лучше своему дитя. Я не отвечал, в мыслях не соглашаясь, выпивая лишь стакан воды и без эмоций отводя глаза куда-то в маленькое окошко самого потолка, даже не обращая внимания на то, что женщина иногда не закрывала дверь на полный оборот ключа. Отец, если его и не было в церкви… он не выпускал меня все равно отсюда, но и я не бежал, хотя мог бы оттолкнуть эту ветхую женщину и в три счета вырваться. Побег в первые же три часа после бесконтрольных рыданий от безысходности ситуации перестал нести какую-то значимость, потому что я не знал, что буду даже делать, если вновь сбегу от отца. Куда бы я пошел? И где Юнги? Как далеко он уже от Айнокура? И он меня сам оттолкнул, уйдя в неизвестность. И сколько еще я буду жить, с каждым ударом сердца ощущая, что мой пульс переходит в прямую линию, как с писком на мониторах? Мне не выжить даже за забором, где-то там в лесу. Поэтому и бежать некуда. На десятый день я уже нашел хитрость в этом небольшом помещении, которое отец, вероятно, использует для своих ночлегов. Здесь небольшая полутораспальная кровать с жесткими простынями и подушкой, с которой что с ней, что без – неуютно. Мне уже были не важны удобства жизни, потому что все стало бессмысленным. В дальнем углу, если смотреть от входа, расположился увесистый старинный шкаф, что переходит на подоконник. Здесь-то я и обжился больше, залезая поближе к окошку, к стенке от шкафа спиной и читая рассыпающиеся от времени книги. В большинстве своем, просто листал и рассматривал картинки, так как читать о жизни святых, было ли это былью или явью, мне не хотелось. Да и у меня не было сил даже двигать глазами по мелкому непонятному шрифту, будто каждый сосуд мог лопнуть от моргания. Моя жизнь тоже – быль или явь, гадал я. А существовал ли вообще Юнги, чудилось мне в затхлом помещении, что пахло свечками, пылью и немного спиртным. Может, он плод той темной материи у меня в углу спальни: и я просто не выжил после той ночи его нечеловеческого обличия? Может, он поцеловал меня смертельным поцелуем, будучи даже не самим собой, а тем, кто овладел телом без опознавательных признаков? Может, я сейчас делаю последние вдохи, когда его собственные уже закончились?

Быстрее.

И только этот спектр ахроматичности: ни яркого пятна на корешках книг, ни собственные незамысловатые узоры голубого оттенка на манжетах свитера, ни приятного кофейного цвета какао в железной кружке, что уже остыло на подносе – все в едином чёрно-белом цвете серого мира. Я будто расплескал свою внутреннюю палитру из всех баночек с красками по тканям и слил в озеро, где мы на его ледяной глади когда-то лежали с Юнги и видели все цвета так насыщенно и ярко в глазах друг друга, а в поцелуях - усиливали пигмент. Я всхлипывал и цеплял разум за воспоминания, надеясь, что они были явными, потому что до сих пор чувствовал неостывшее тепло нежности Юнги на себе. Его мокрые поцелуи алых губ по моей шее, ключицам, затем в скользкой дорожке возвращались к моему открытому рту, пока я шептал почти что – любить меня уже телом, наплевав на священные запреты. В книжках на изображениях людей с темными волосами задерживался взглядом дольше, тоскуя по единственным прикосновениям к мягким прядям, вьющимся вдоль скул и мягко касающимся плеч его куртки с мехом. Страницы под пальцами были шершавыми и грубыми – ничего общего с мягкостью, которую возлюбил лишь через парочку первых прикосновений к прядям Юнги. Даже после целого дня, проведенного в лесу под ветрами и снегом, он приходил, вытирался сразу полотенцем, а я не в силах удержаться просто подбегал, зарывался носом в его волосы и тонул без воздуха в запахе леса, свободы и его естественном откуда-то изнутри аромате упоения. Я хотел уехать с ним за пределы ворот деревни, потому что он это мог. Он мог через весь лес провести меня и оставить в живых для той жизни, что есть там. Ни извозчик каждую неделю с новыми тканями, ни другие охотники, кто мог спокойно выезжать за пределы Айнокура не внушали мне доверия, как чужестранец Мин Юнги. Он пах сосновым лесом, совсем другим и насыщенным, чем здешний, рисовался всеми красками темных оттенков иного происхождения, потому что побывал уже везде, в отличии от меня. И я очень хочу отыскать его, несмотря на все запреты, чтобы попросить показать мне все это. Сам за своими же скучными занятиями не заметил, как состояние гасло по секундам. Я почти не ел, не пил, решив, что пища без своих истинных оттенков, благодаря которым разыгрывается аппетит - безвкусна и бесполезна. - Пожалуйста, будь в безопасности, - просил я, свернувшись в калачик на жесткой постели, – не делай с собой ничего… и не теряйся в проклятии. Тихий шёпот так и тонул где-то в глухом углу, не вылетая ни через какие щели, потому что я сам слабел на глазах, как и мой голос. Сон и несколько порций палочками принятий пищи через силу завладели сейчас мною и теми днями, тянущимися нескончаемо, и даже гнев или чувство справедливости за самого себя не подпитывались ничем. Я засыпал чуть ли не сразу после пробуждения, не мог долго читать и смотреть хотя бы в окно: все, что я делал – спал. Во сне хотя бы краски оттенков не так важны, ведь наяву мозг не спит и рисует в подходящие моменты свою гамму. Неважно. Я падал бесконечно и неважно куда. Падал и терял краски своей жизни и без того серости вокруг. Бесконтрольное и тягучее ощущение, что сейчас навернусь в глубину сна, крутило в колесе каждые сутки, если бы не приходящая женщина, что ещё напоминала о той жизни за дверью.

Быстрее.

В один день, не понимая сколько сейчас времени конкретно, я приоткрыл только глаза на ее приход. Припечатанный всеми участниками тела к постели, наблюдал, как она ставит очередной поднос с бесцветной едой. - Позовите… - Прошептал я, хрипя, - моего отца. - Он на священном обходе по деревне. Не будет до вечера. - Пожалуйста, передайте, - взмолился остатками сил я, не подчиняясь тяжести собственных закрывающихся век, - передайте, что мне плохо. Женщина помедлила, но вскоре подошла, потрогала мой лоб, осмотрела лицо, приоткрыла аккуратно веки пальцем. Я не чувствовал ее прикосновений, скорее это было похоже на шелест неудобной ткани по коже или тычок ветки в лесу. Не видел даже ее четких границ, расплываясь взглядом в серых контурах. - Твои волосы стали такими тусклыми, - со страхом в голосе прошептала она над ухом, - о, боже… - Что? – С колоссальным трудом выдохнул я, попытавшись вновь посмотреть, но не сумел. По моим прядям промчалась судорога, но это было лишь вновь очередное ее прикосновение. Все искажалось в сознании, не правильно передавалось в центр всех чувств головного мозга. Я лежал в калейдоскопе своих же неверных представлений, поэтому ощутил накатывающий рвотный позыв. Все какое-то чужое, грубое, будто, тело сейчас она ломала, а не проверяла на признаки болезни. Я прямо хотел выть: «Не прикасайся», но из моего нутра даже хрипа не вырвалось. - Они выпадают, - в шоке поговорила служащая при церкви, коснувшись еще. – И, как будто, теряют свой пигмент. А мне было уже больно, муторно и холодно даже от прикосновений к волосам. Будто ее рука была в струпьях и колючках. - Не трогайте, мне больно… очень-очень, - еле сдвинулся спиной к стенке, содрогнувшись тут же от ее холода. Больше служащая ничего не сказала, закрыв дверь на замок. А мне лишь оставалось погрузиться в сон прямо так у стенки щекой, где я вновь плакал от всего одновременно под серым дождем в этой комнате. Сколько времени прошло - не определил, так как уже после пятого дня стал путаться в пространстве, если бы не лучи солнца через маленькое окошко. Открыл глаза вновь от очередного полученного больного ощущения к себе. - Чимин, что с тобой? – Это был отец, и он смотрел со страхом на меня. - Мне плохо, - в очередной раз прошептал, отстраняясь от его рук, пахнущих талым воском. – Мне кажется, что я умираю… умираю… умираю… Он также осмотрел меня, ощупал, что пришлось застонать, как было неприятно и больно. Горел изнутри какой-то сгусток нервов, что при каждом прикосновении кого-либо дёргал меня за жилы и разрывал артерии, открывая внутреннее кровотечение. Так мне казалось, пока я через черно-белые пятна в глазах пытался узнать обстановку вокруг. Я даже лиц конкретных не видел, но слышал знакомые голоса, что сменялись. Через час пришел новый человек, опередил я по голосу, а позже понял, что это местный лекарь, так как только он мог разговаривать медицинскими терминами. Чего-то конкретного я не услышал, скорее даже не понял, в бреду пытаясь определить где нахожусь. Твердость под лопатками и ягодицами все еще ощутимо напоминала, что я в своей «темнице» моего отца. - Папа, где он?.. – зашептал я, почувствовав хоть капельку сил. - Кто, Чимин-и? – Его голос ломался под гранями, но он не был больше жестоким. Может, за эти несколько дней, пока я метался в агонии, он сбавил пыл и пересмотрел все? Но я так и не ответил кто именно мне нужен, хоть немного еще соображая, что делать. Но кто же знал, что я так пролежал полмесяца? И сейчас все это время уже находился в его доме, где так же неуютно, как и в той комнатушке при церкви.

Быстрее.

- Позови его… Чонгука, - зацепившись взглядом за знакомую картину, что висела в нашем маленьком старом доме, когда была жива мама, я прикрепился за реальность таким способом. Эта картина единственная за все время ослепила меня своими красками пенистых темно-синих волн и зелёных холмистых гор. Внутри я чуть ли не навзрыд заплакал, когда ощутил себя чуть-чуть лучше спустя время, лишь увидев блеклые оттенки жизни. - Хорошо, но только ненадолго. Он придет сам, только закончит сейчас с работой у южных ворот.

Быстрее.

Я хотел возразить, чтобы отец сделал это как можно скорее, иначе мне просто не дожить, но ничего не оставалось, как вновь прикрыть веки и заснуть. Золотой лучик проник, наконец-то, в мое царство черно-белого Морфея за эти дни, что тянулись уж точно больше двадцати четырех часов в сутки. Мягкий бархатистый голос моего лучшего друга обнял так по-родному - и я готов был поклясться, что ни один раствор, влитый в меня по указке лекаря, сейчас не лечил лучше. Чонгук подлетел прямо с порога, чуть не припав коленями на деревянный пол и не окатив меня снегом с его охотничьей куртки. Я держал глаза открытыми насколько мог, лежа на боку, и смотрел на него. Мы молчали, хотя говорили о многом, даже о той его симпатии ко мне, потому что он даже сейчас готов был закрыть от всего и всполошить любую душу за меня. Застрелить хоть любого волка или обойти весь лес в поисках целебных маргариток, по детским преданиям, что дарят бессмертие. Жаль, подумал я. Жаль, что я не подхожу ему… не принадлежу ему. Жаль, что не люблю его и не подумал об этом даже раньше… Но только Чонгук касается меня аккуратно ладонью к запястью, и я чувствую все виды боли одновременно. Он не тот, выдыхаю без слов я и вновь погибаю, постанывая, как раненая собака. Я даже сейчас, паря в разных реальностях, стараюсь думать, что Юнги жив где-то там и ещё различает цвета. Ловит глоточки воздуха, а не пальцами скребет в кровь ногти от приступов проклятия. Хоть бы он ничего не сделал с собой и не причинил вреда еще кому-то. И чем дальше мысли погружаются в это, тем явственнее горит мое сердце изнутри, как я издаю тихий хрип из себя, пытаясь прийти в норму только от присутствия друга. - Как ты себя чувствуешь? – Спокойным голосом, специально чтобы меня не тревожить, спрашивает Чон. Больше он меня не касается, напугавшись моего резкого отстранения к спинке кровати. – Лекарь сказал, что понятия не имеет с чем связано твое почти критическое состояние, он утверждает, что известная медицина здесь только отчасти сможет поддержать твои жизненные силы. Тебе нужно в город… Я сглотнул еле-еле в пересохшем горле, и мне показалось, что я проглотил наждачную бумагу. - Чонгук, - прошептал я, не тратя много сил на речь, - ты не видел Юнги? Он мотнул головой, а взгляд, однако, заволокло неприятной мутностью. - Если бы знал, прострелил бы ему колено. До чего он тебя довел?! – Бесцеремонно выпалил громко Чон, затем осмотрел мое ослабевшее тело, сжал губы, завидя катетер, введённый в вену левой руки. – Я предупреждал, Чимин-и. Я говорил тебе, что добром ваши встречи не кончатся. Что он делал с тобой? Он принуждал к насилию? Он делал тебе больно! Почему твой отец запер тебя от него, сказав мне, чтобы, если его увижу, не подпускал к тебе под расстрелом? Я все эти недели хожу, как на иголках, не понимая ничего! - Он тут ни при чем, - проскулил, как щенок, я и замотал головой в страхе. – Ни при чем… ни при чём… он ушёл задолго до этого. Он… он… никогда не делал мне больно, Гук-и. - Говори, что хочешь, - тоже замотал головой он, остервенело заметавшись по комнате и скидывая куртку от собственного жара тела, - но, если его сейчас нет у твоей постели, а отец под угрозой расстрела его сюда не пустит, значит, он виноват в твоем состоянии… очень сильно, что я тебе не верю. - Мой отец ужасно виноват перед нами! Мой отец виноват во всем этом, что сейчас происходит, ты понимаешь?! – Цепляясь за все, что могу, я вновь ощутил подступающий затяжной сон, потому что столько не говорил за прошедшие дни, а силы на исходе. – Мой отец запер меня от него, а я… я должен быть рядом. - Ты ненормальный? - Нет, Чонгук, - всхлипываю, - пожалуйста, поверь мне. Юнги не тот, от кого нужно меня запирать. И то, что со мной сейчас - причина его отсутствия рядом. Мне не доктор нужен. Глаза Чонгука блеснули недобрым светом и, кажется, он смекнул. Совсем еще в прошедшем шоке и непонимании друг присаживается на деревянный стул перед моей кроватью, поправляя портупею с патронами на поясе. Кажется, он только что поверил во всю мистику нашей деревни, которую ощущал на себе тоже, особенно в те рассказы про лес. - И в чем причина?

Быстрее.

- В том, что люблю Юнги, мы связаны очень отвратительной вещью, которую сделала когда-то моя мать. И это не фантом, потому что даже сейчас, чувствуя, что мы на большом расстоянии друг от друга - я умираю… умираю, что не успею его поцеловать на прощание, - лишь выдохнул я, откидываясь на спину, так как от позы на боку все выпирающиеся косточки больно тёрлись о постель. И только поменяв положение, в ужасе понимаю, как мне становится только хуже. – Поверь, мы с ним больше своих физических оболочек. Айнокура показала все: так страшно, но показала. - И до чего довела тебя эта любовь? Что она показала? – Друг привстает, усаживаясь на кровать рядом. – Ты видел себя? Чимин-и, я как с мертвецом разговариваю. Какая это любовь, какая связь? Ты болен им. Я мотнул головой и беспомощно искал в потолке дыру, чтобы увидеть небо. Хотелось опять лечь на том озере и не обращать внимания на все вокруг. Друг осмотрелся по комнате, встал и вернулся с ручным зеркальцем. Аккуратно вложив в мои худые пальцы, раскрыл перед лицом. Из последних сил расширив веки, я выдохнул в страхе своему отражению: бледный лик с осунувшимися чертами, глубокая складка на лбу, «мешки» из нижних век, а глаза заплаканные и выцветшие, но самое страшное было в волосах… потому что они стали белыми, как снег. Чонгук сидел и точно с таким же выражением смотрел на меня, почти не дыша. Я был похож на подготовленного к погребению с безжизненной выцветшей маской вместо румяного и здорового лица. - Я опоздал. - Понимаешь, что он сделал с тобой? Ты уже не ты из-за связи с ним. Что мне остается делать сейчас? Я не могу видеть, как ты высыхаешь. Твой отец… - Чонгук замялся и посмотрел на свои скрещенные пальцы, - он… обозлен на Мина, ты даже не представляешь как. Я таких слов от священника даже не слышал никогда. - Сэнкури-сан, - прохрипел я, а зеркальце выпало из ослабевших пальцев, - позови ее. - Наша учительница? Чего это ты вдруг о ней заговорил? Я лишь откинулся на подушку и закрыл глаза от всех раздражителей. Мне больно… мне катастрофически темно вокруг без единого яркого цвета, а в голове молотом о наковальню бьет, как я должен сохранить остатки своей необычной с рождения хроматичности для погибающего где-то Юнги. С выпитым напитком в утробе матери принял пигмент тех самых растений кровавого оттенка. И, если Юнги они останавливали в каждую вспышку агрессии где-то там в лесу даже сквозь снег, то теперь я лично должен был стать его мощным противоядием.

Быстрее.

Сколько прошло времени, а, может, это сложилось в считанные дни для меня, но при помощи уже посторонних я все с трудом просыпался. Увидеть через туман сознания встревоженное лицо своей первой учительницы показалось мне неверной иллюзией - и я не поверил. Вот только ее спокойный голос, единственный голос, что сумел поговорить с еще тем внутренним моим «я», был Сэнкури-сан. Мы общались в какой-то другой реальности, эфемернее и масштабнее, где я был со своими багряными прядями, где все цвета столь сочными и живыми, мои движения легкими, а сердце одним единственным чувством трепетало от любви к Юнги. - Ты умираешь, - поравнявшись со мной, вновь в своём странном одеянии из многочисленных складок палантинов, жакетов и накидок, спокойно сказала она. - Я знаю, - опустив голову вниз, ответил. А был ли тут низ, подумал я. Тут не было ни стен, ни пола и потолка, а лишь огромное количество трех основных красок, что мешались между собой и рождали новые и бесчисленные оттенки. На мне сидела собственноручно сшитая белая рубашка с элементами серебряной нити, поэтому я сам себе казался мерцающим огоньком чистого белого цвета и новой подготовленной палитрой. Здесь я был настоящим волшебным созидателем без муторных часов за нитками и иголками в мастерской наяву. - Я его никогда больше не увижу? – Все еще остатками верующего разума думал, что даже в раю, если он есть, нам с Юнги не встретиться. Не после того, что он делал… Я отогнал ужасающие картинки убийств на белом снегу. Сэнкури-сан мягко улыбнулась и взяла меня за руку. И впервые чужое прикосновение было не болезненным. - Мальчик мой, он гибнет сейчас вместе с тобой. Сначала я думала, что вы ошибочно связаны семейным проклятием, но потом вы неосознанно усугубили все под «Кровавой луной», и… - она примолкла и осмотрелась вокруг, - видишь эту сферу вокруг? - Где мы сейчас? - Да. Твое пограничное состояние перехода из одного мира в другой. Я содрогнулся и еле удержал ее руку, чтобы не упасть. Так значит, я прямо сейчас могу навсегда стереться из реального мира и остаться здесь? Никогда больше не вижу Юнги, не смогу ощутить самый лучший поцелуй в жизни, потому что я сейчас не материален даже? Не получу… той желанной ночи первого раза, растворившись где-то здесь невинным навсегда? У меня не будет будущего? Я больше никогда не сошью новую вещь из роскошной ткани? Не увижу мира дальше и объёмнее Айнокура? Так и останусь погребенным меж холмов, холода и неизвестных явлений в нашей небольшой деревушке? А меня посчитают за яркую искорку, что потухла в раннем девятнадцатилетнем возрасте, все спихнув на одни единственные красные волосы, которые считают моим дурным предзнаменованием. И я стану еще одной легендой в этих сырых и холодных землях. Юноша, бледный призрак, безбрачный с венцом на багряных волосах чистоты и непорочности. Как и хотел отец, сберегая меня от всего, так и отобрав все навсегда, превратив в застывшую не познавшую земной любви куклу. - Почему тут так красочно? - Потому, что это твое пограничное состояние. Оно у каждого разное и в иных оттенках. Но… - женщина посмотрела на меня сбоку и поджала дрожащие губы, ведь я был печален до ужаса, - но ты цепляешься за мир живых, зная в глубине души, что Юнги уже тоже почти ни мертв, ни жив. Вы связаны не проклятием, а тем, что ты еще черпаешь по каплям чувства к нему, как и он. - Но почему мы умираем? – Просипел сквозь накатывающие слезы я. – Это несправедливо. - Цепная реакция, когда вы оба оказались не в том месте и не в то время. Твоя мать повязала своим проклятием тебя к нему, но даже не догадывалась, что именно ты и будешь в силах его снять своей любовью. Понимаешь, она любила отца Юнги, так в сердцах и держала это до последнего, что ты подчерпнул уже в утробе чувства к младшему Мину. Чимин, ты любил его задолго до своего рождения, а проклятие… оно действительно сыграло злую шутку в реальности, но вы смогли это изменить, я права? Я качаю головой, почти чуть не роняя слезы. Я любил его задолго до своего рождения? Казалось, мое эфемерное сердце сейчас разорвётся на кусочки, а что говорить о реальном…

Быстрее.

- Однако, уже поздно, Чимин. Это как неизлечимая опухоль. Юнги умирает от последствий, а ты умираешь следом, потому что он тоже где-то в пограничном состоянии и тащит тебя за собой. - Где же он? – Подрываюсь я к ее руке, цепляясь в надежде. - Я не знаю. – Проморгавшись, Сэнкури-сан удрученно выдыхает. – Я не ясновидящая, а просто вижу мир чуточку глубже, чем остальные. Знаешь, вашу связь я увидела сразу в тот день, когда он убил Дану. Испугалась и не поверила в вероятность такого. Это же просто невозможно в природе. - Вы знали, что это был Юнги? В тот самый день? – В шоке уставился на неё я. – Что он убил ее? - Да. - И ничего не сказали Соно-сан? Он же всю деревню уверил, что Дану убил волк, а не человек. - А как я могла, когда обещала твоей матери присмотреть, позаботиться и помочь тебе и тому человеку, что выбрало твое сердце еще до рождения? Она очень хотела этого для тебя, но сама и не учла, что это станет Мин Юнги по цепочке ее проклятия для Соно. Парадокс, дорогой, - вновь прикасается женщина к моей щеке и смотрит с заботой снизу, - мы любим тех, кто нас убивает, и расплачиваемся за ошибки своих родителей. - Я хочу к нему, - уронив первые слезы, стою, как мальчишка беспомощный, игнорирую яркие цвета сферы вокруг и с мольбой смотрю в глаза Сэнкури-сан. – Не хочу обрывать связь с тем миром, хоть он и серый… хочу любить живого и теплого Юнги. Хочу быть с ним там, даже в ужасном мире зла, обмана и несправедливости. Я хочу спасти… нас, если он захочет, и если мне дарована эта роль. - И ты знаешь как это сделать? Как снять проклятие? - Приподняв правую бровь, но с материнской улыбкой спрашивает она меня. - Догадываюсь... - скромно выдыхаю, опуская ресницы к красным щекам. - Я прав в своих мыслях, Сэнкури-сан? - По-твоему, почему ты тут единственный без цвета? - Обмахнула она сферу рукой в палантине, что пестрил узорами. Вновь осмотрела меня во всем белоснежном. - Со мной что-то не так, - промямлил я, думая, что даже здесь я не такой, как все, но... - Ты невинен, Чимин, - хрипловатым старческим голосом комментирует женщина. - Непорочность всегда была белоснежного цвета. Я покраснел пуще земляники на опушке леса: ну, мне так показалось из-за жара на щеках, хотя я почти уже не чувствовал своего тела из-за неведомой легкости здесь. Уставился на нее с круглыми глазами, прекрасно догадываясь об этом деликатном моменте в своей жизни, но чтобы он стал настолько значимым - никогда. - Не смотри так, Чимин-и, - добродушно и ласково осмотрела Сэнкури-сан меня, затем притронулась к плечу, - именно твоя невинность - спасет Его. Вот почему твой отец тебя так уберегал и нравоучал старым устоям - он знал, что Юнги ошибочно проклят, но и так же знал, что его спасет. И это - Ты. Если бы тут был стул, я бы свалился на него грузно и припал щекой к спинке, бездумно смотря вдаль расплескавшихся красок, рисующих уже здесь некую долину. - А Юнги? - Шепнул я с содроганием, чувствуя тянущее ощущение внизу живота. - Догадался давно, еще в юношестве, не верил, гулял направо-налево в поисках совсем других на эту роль, но ничего не работало. Потому что - это мог только ты. А совсем недавно упрашивал меня дать окончательный ответ, чуть ли не ночуя у порога, потому что я никогда не впускаю потустороннюю силу за порог. - Твердо продолжала Сэнкури-сан. - Что я могла сказать? Лишь подтвердила, что только ты связан с ним еще до рождения. А после ответа - сбежал, как сам видишь. Он не хотел тебя использовать, чтобы разорвать какое-то проклятие - сам подумай, как все это выглядит со стороны: влюбил в себя, завладел твоей непорочностью и... вероятнее, сбежал бы опять. Никак. Никак это не выглядит, подумал я и сжал рубашку снизу. Вот почему он меня прерывал каждый раз, думая, что я догадаюсь и подумаю, как он меня использует для своей выгоды. Вот почему он сказал, что моим первым должен быть не он. Но... Как же эти губы, глаза и руки могли врать? Я до сих пор не верю, что между нами просто ненастоящие чувства. Я люблю его - и он меня тоже. Какие еще тут могут быть вопросы, мучался я в быстро сменяющихся мыслях в своей голове. Я хочу его спасти... и... Я. хочу. его. Только его. Впервые и до полного отречения всех запретов отца, как я безумно от всей ситуации вокруг рад, что это должен сделать только Юнги.

Быстрее.

- Мне нужно его найти, - выдавил я из себя, тяжело сглатывая, - если он ко мне ничего не чувствует, то я просто хочу ему помочь. Я сделаю все, чтобы Юнги больше не выпускал кошмарного чужака из себя. - Чимин, нельзя так отдаваться... - Я не просто отдаюсь, - категорично возражаю ей, - я отдаюсь человеку, которого люблю. Он и только он может брать у меня все, если ему это поможет. Глаза с морщинками в уголках Сэнкури-сан делаются страдальческими и грустными, ведь она действительно не понимала до конца, что происходит и на что Чимин давно был подписан судьбой. - Где он? - Вновь спросил я с легкой улыбкой отваги, чтобы успокоить ее. Мне не страшно потеряться в лесах, не страшно встать преградой отцу, не страшно потерять невинность - мне страшно за любимые глаза, в которых дикость и жестокость, вместо любви и пленительной тяги жить нормально каждое полнолуние. - Твой друг знает, где он. Прямо сейчас он винит себя, что не рассказал раньше, находясь сутками у твоей постели, - шепчет нежно женщина, даря материнскую улыбку и подбадривая. – Я выведу тебя отсюда – это мне под силу, но там, среди холода и реальности, ты должен сам дойти к Юнги, а при твоем состоянии… - Пожалуйста, только верните, - схватив ее морщинистые руки, сжал своими почти белыми и прозрачными, насколько стал походить на настоящего призрака. – Придержите меня в том мире. - Я обещала - и я держу слово, - кивает головой Сэнкури-сан. – Только, как найдёшь его, спрячьтесь, наберитесь сил и… бегите, Чимин. Бегите, потому что твой отец и его отец станут союзниками в поисках вас, слышишь? И о вашей любви даже слышать не захотят, потому что ненавидят друг друга до сих пор. Береги себя и то, что делает тебя особенным. Беги! И под ее голос, что стал громогласным эхом вокруг, я упал навзничь прямо в краски, бурлящие под ногами. К красному цвету вообще припал лбом и закрыл глаза, считая про себя. Один. Два. Три…

Быстрее.

Мое временное пристанище явилось гулким воем тишины. На улице опять, возможно, вьюга, а вот в пределах комнаты подозрительно глухо. - Чимин! – Я даже вздрогнул и чуть не упал с краю. Чонгук подлетел откуда-то с угла, прильнув ко мне в теплом объятии, но меня вновь опалило всеми неприятными тактильными ощущениями, что пришлось хрипло попросить отойти. - Ты три дня был в коме, - в страхе вообще меня трогать, как куклу разбитую, он отстраняется. Весь помятый, высохший и уставший. Совсем не похожий на самого себя, когда является истинным эталоном силы и мужества с ружьем за пазухой. Сейчас Чонгук больше походит на полумертвого, чем я, наверное. - Где Юнги? – Привстав, чувствую лишь секундную лёгкость, вновь заваливаясь обратно. Нет сил. Но желание… только бы оно меня довело куда нужно. - Я... я не… – Бесцветно ответ летит с сухих губ Чона, что стоит рядом. Мне больно перевести взгляд, но я это делаю. Просто смотрю так, как если бы только он мог мою жизнь сейчас поддерживать иголкой от капельницы. От части, это так и есть, потому что кроме Чонгука никто меня сейчас не выведет отсюда, пока я вновь не канул в небытие. - Где? – Придав твердость словам, сипло выдыхаю сам себе на грудь с жаром, но продолжаю смотреть в упор. Сенкури-сан вернула меня – и я не упущу ни за что этот шанс. - Как ты представляешь сейчас то, что я поведу тебя в таком состоянии к нему? Он, черт возьми, на другой стороне озера, во временной охотничьей хижине моего отца. - Ты его туда привел? - Однажды показал, когда охотились, а он восхитился этой развалюхой с печкой, да одним столом и кроватью. Я даже там находиться ненавижу, если бы не холодные зимы, чтобы перекачивать, если припозднились на охоте. - Ох, - наконец-то, с облегчением выдыхаю я в потолок, разрывая больной контакт глаз от напряжения в сосудах. – Ты же сказал, что мой отец под расстрелом его не пустит ко мне, почему сам помог ему? Чонгук смотрит на меня, как на дурочка, но затем какие-то искорки тепла и любви пробегают во взгляде к моей беспомощной тушке из одних костей. - Мин Юнги с самого детства любит тебя, вынув и намотав мне все кишки расспросами о тебе когда-то. Я просто сжигал его завидным взглядом, ведь во всем-то он идеальный: отец староста, лучшее окружение, толпы девушек днями и ночами, а затем и жизнь в городе, но тут еще и его жгучий интерес к тебе… как я вообще понял, что он удачливый, зараза. Он зазнавался, но, когда разговор заходил о тебе… этот самоуверенный болван был похож на девственника, что не знает с какого угла к тебе подойти. Пялился на тебя со стороны с открытым желанием хотя бы просто коснуться. Я еле-еле выдаю улыбку, трепеща невидимыми крылышками амура. Он любил меня всегда. - Мои чувства к тебе лучше его, слышишь, Чимин? – Резко выпаливает Чон, завидев мою улыбку любви, когда на него даже посмотреть не в силах. - Я бы все сделал, чтобы ты никогда не был похож на того, кто является сейчас передо мной. И никогда бы не стал тянуть с тем… с тем, что Юнги не в состоянии дать тебе сам своей порочностью, ведь он не святой и невинный, как тебе кажется. Ты даже не представляешь сколько у него было раз… - Пожалуйста, не нужно. – Шепнул я и смирил его пронзительным взглядом. – Я все знаю. Но ты сам, почему-то, уступил ему меня, скажи почему? - Юнги однажды спас меня из передряги в детстве. Это было кошмарно, что до сих пор страшно вспоминать. Я мог бы умереть, не стоять тут сейчас. В награду, знаешь, что он попросил? Я мотнул головой. - Он сказал: «Ничего мне не нужно так, как невинный Пак Чимин, что никогда не посмотрит на меня без тихого осуждения, а я не позволю себе очернить его собой». – Обессиленно выдохнул Чон и помассировал прикрытые веки. – Я не мог стать ему соперником в этом и не хотел после того, как он спас меня. Даже больше, Чимин, я был спокоен, что ты не сможешь обрести чувства к нему, зная все твои священные нравы от отца: до свадьбы ничего, никаких мыслей про секс и, не дай боже, поцелуй. И Юнги был в пролете по всем пунктам. Но, черт возьми, как же запретный плод сладок, да? Ты, все-таки, влюбился в него. - Прости… - Нет, это ты прости, но я все еще думаю, что ты просто стал одержим им. Ты все равно сам выбираешь и выбираешь его, зная, что он осквернен своими похождениями в те короткие приезды сюда! Ты был в отключке все эти дни, а он… знаешь, что было с ним, потому что я ходил к нему? Он рыдал навзрыд каждый раз, чуть не падая на колени от чувств к тебе и прося прощения за то, что сам отвратителен себе до ужаса. Я просто заколебался, ты не представляешь как, слушать о всей этой грязи, но видеть в его глазах такую же остервенелую любовь к тебе. Что же вы делаете с собой, я вообще не понимаю? Вы ненормальные друг до друга! Я прекрасно знал, что в юношестве Юнги проводил бесчисленные ночи с кем угодно, если помани. И что было делать с тем, как под его взглядом по мне пробегали всегда мурашки, но не отвращения, а простой жалости и его потерянности без настоящих чувств. Кто же знал, что я влюблюсь до одури в его главный грех и захочу доказать, как один человек может стать всеми теми, кого он пытался объединить в одно в беспорядочных связях и смешать абсолютно все краски до ужасного оттенка? Никакого цвета в итоге. Сплошное месиво отвращения и никакой хроматичности. Может, в этом настоящее проклятие Юнги, что с детства насмотрелся на такие же похождения отца и пошел по стопам? - Чонгук, ему больно? - У него все руки в каких-то ранах, кровоподтеках, а глаза чернее ночи, как у дикого зверя. Недавно он меня даже не пустил за порог, чуть не рыча неестественным голосом. – Открытый страх, я слышу впервые открытый страх в голосе бесстрашного охотника, что охраняет нашу деревню, ежедневно ходит на охоту и не испугался даже серии убийств… от рук Юнги. - Я должен идти к нему, - чуть тоже не плачу. Юнги мог превратиться в зверя, если не буду рядом. Ведь Сенкури-сан сказала, что только мне под силу все это закончить, что несет в себе Юнги не по своей воле из-за моей матери и, похоже, из-за своей ахроматичной сущности. - Выведи меня из деревни, Чонгук… пожалуйста, - я вновь сделал попытку привстать и полубоком подползти к краю кровати, смотря на него умоляюще.

🌕🌖🌗🌘🌑🌒🌓🌔🌙

Сколько бы мы не были времени знакомы, мне не хватит никогда расплатиться с Чонгуком за помощь, что делает ради меня. Он вывел из дома моего отца, внушив ему так легко ложь, что мне необходим свежий воздух. А разве свято верующий человек мог разувериться в лучшем друге своего сына, который был поблизости все эти дни и помогал? Уходя, еле переставляя ногами из этого чуждого места, я даже не посмотрел отцу в глаза, прощаясь навсегда. Он виноват наравне с моей мамой, но, если мёртвых нельзя ни в чем упрекать уже, то его я буду отныне. Он мог уже в нашем детстве помочь запутавшемуся Мин Юнги прежде, чем зачатки проклятия начали бы себя проявлять. Конечно, он не знал, как оно будет работать, но эта халатность по отношению к простому ребёнку, обычному мальчишке, плевать даже, что он сын старосты, заклятого соперника в любви, и что по вине своей жены этот мальчик попал под горячую руку - я ему не прощу никогда. Нет мне места в его доме. Нет ему места в моей вере больше. И нет бога в глазах бессердечного отца. Чонгук околесицей вывел нас по знакомым дворикам под вечер, когда дело близилось к закату. Как долго идти до того охотничьего домика его отца, я не знал. Моей приоритетной задачей было тащить себя, передвигать надвигающиеся ноги, игнорируя позывы рухнуть без сознания, потому что меня мутило, штормило в разные стороны, будто я соткан из ветра. Мои волосы больше не привлекали внимания, так как срастались с цветом белого снега, однако, по привычке я накинул старый плащ из плотной шерстяной ткани. А также попросил Чонгука заранее пойти ко мне домой и взять несколько вещей. И то, что он взял, я еще не проверил – но именно его выбор пойдет за мной в новую жизнь, потому что я никогда сюда больше не вернусь. Будь я на грани снова жизни и смерти, но Айнокура, место, где люди раскрываются в истинных грехах, не сдержит ни меня, ни Юнги больше никогда. И я придумаю способ, как нам забыть эти снежные холмы навсегда. С приближением к заветному озеру погода ухудшилась до настоящей бури, взметая снег по долине холодными вьюнами, а поле обзора снизилась до минимума. В лесу до этого было тихо и спокойно, потому что меж стволов можно укрываться и переживать потоки, режущие больно щеки. Но с выходом на открытое пространство водной ледяной глади мы медлим, потому что другой берег плохо видно. Практически вообще не разглядеть. Буря воспоминаний о том прекрасном дне, когда мы лежали тут с Юнги, воет в голове масштабнее стихийного бедствия - и я делаю безвольный шаг вперёд. - Ты что сгинуть решил?! – Хватается тут же за меня друг, перекрикивая ветер. - Ты не понимаешь, - с крупной дрожью от беспомощности выдыхаю еле я, удерживая капюшон. – Я должен идти: у меня минуты на счету. Эта погода… она, будто, специально препятствует мне. Или же это сама деревня чувствует, что я иду напролом против ее прихотей сдерживать все необычное, потусторонне грязное и неправильное. - Я не отдам тебе Юнги, - шепчу сам себе, держа капюшон одной рукой и вновь вступая на лед на трясущихся худых ногах. – Он не станет еще одной твоей страшной легендой, даже не надейся. И я тоже. Вырвав из последних сил руку из хватки Чонгука, иду в сгорбленном состоянии через бурю снега, мокро липнущего ко всему. Плевать, как идти, главное - прямо, потому что озеро не такое уж большое по воспоминаниям. Мы почти перешли его тогда с Юнги, и сейчас я призраком лечу над этой толщей замершей воды. Чонгук поспевает кое-как, держит меня сзади, будто опора, иначе бы я просто-напросто улетел. Я почти невесом: не ел все эти дни толком ничего, поэтому даже ребра сейчас больно принимали маленькие глотки холодного воздуха. - Чимин, это самоубийство. Мы просто сейчас околеем насмерть, - кричит в спину Чонгук. - Разворачивайся и иди обратно, - заметив виднеющиеся макушки деревьев, я от волнения сглатываю и напираю против ветра сильнее. Капюшон рвёт в разные стороны, а застежка плаща плохо укрывает прорези, через которые мое тело содрогается сильнее в ознобе. Но мой спутник упорностью блещет дальше, как если бы выслеживал добычу. Я молча благодарю его взглядом, через плечо. Нет, один бы я тут просто умер посреди озера, приняв самое лучшее погребение среди льдов и воды, но мне рано еще так просто принимать судьбу и опускать колени. Потому что там Юнги… и он тоже борется, и он тоже хочет во всем покаяться. Я знаю это. Чувствую.

Быстрее.

Каким чудом мы не заплутали, даже предположить не могу. И Чонгук с беглым осмотром вокруг одним лишь пальцем указывает куда дальше. Вновь в прибрежный лесок, средь сосновых стволов, пока я не припадаю к одному и не плачу навзрыд, потому что вижу ветхую хижину с одним окошком, в котором мерцает свет, как от огня. Плохо видно, но я гляжу, ведомый и не замечающий ничего вокруг, как оступаюсь и падаю в овраг кубарем. Тело в круговороте снега и боли вертится вниз-вниз, пока я окончательно не падаю спиной с громким хрипом от удара обо что-то твердое в глубокий снег. Казалось, моя голова проехалась по чему-то, ведь в зрачках ослепительным белым светом мерцала и потухала вспышками реальность. Я видел небо, но через какую-то призму неправильного восприятия. Видимо, настолько хорошо ударился, что не соображал, как действовать дальше – и просто лежал в растекающейся беспомощности и слабости в сыром снегу. Небо заполняется витиевато серыми прорезями то ли облаков, то ли моих мыслей, а через секунду мне явится образ Юнги. Красота его глаз могла застелить все это небо, которое уже и не нужно мне, если не находиться под ним с единственным человеком. - Юнги,.. - выдыхаю я, боясь даже моргнуть. Он наклоняется, вновь мягко улыбаясь по привычке, когда видит меня. На бледной коже ни следа синяков или других ран, будто он весь фарфоровый и неживой. Издав чувственный стон, я поддаюсь на его образ, желая забрать руками его с собой и пролежать, пусть даже в сыром снегу до смерти, но только в его объятиях. - Чимин, ты почти пришел, - прошептал Юнги, нависая почти у моих губ, с которых срывалось уже редкое жаркое дыхание. - Ты не прогонишь меня? - Еле шевелясь, содрогнулся от возможного отказа, ведь Юнги ясно дал понять, что не хочет меня видеть своим уходом сюда. - Скажи, что я тебе до сих пор нужен. Я ведь... тебе только могу все отдать. - Я люблю тебя. – Как эхо, но с таким чувством, подцепляю с его губ я тихий шёпот. – И я так виноват, что ты меня тоже… ведь я не хотел быть таким «оскверненным» для тебя. - Я уже иду, - успев сказать, но не поцеловать, тут же со вскриком под тяжестью веса ещё больше погружаюсь в снег. - Чимин, вставай немедленно! Боже, ты весь насквозь сырой, - явление красивого лица Юнги размывается, и передо мной уже впопыхах перекошенный от страха лик Чонгука. – Ты сломал что-нибудь? Как еще жив остался? Боже, тут несколько метров падения со склона… Еще и дикие животные в округе, я их слышу. Он поднимает меня кое-как, не без колоссальной силы моего небольшого веса, но увеличившегося от сырости одежды. Обернулся и увидел длинный след от своего метания кубарем на снегу, затем определил, что чудом еще не поломал свои дряблые и уставшие кости. А вокруг опять слышны завывания, одинокая мерзлота леса, а я не слышу причитания друга, так как припадаю к какому-то дереву и не отрываю глаз от заветного огонька хижины. Я действительно рядом.

Быстрее.

- Дальше я сам, - утирая холодные слезы, застывающие вмиг под холодом температуры, отстраняюсь от шероховатого дерева и иду, как на маячок. - Но, Чимин… - Чонгук вновь приостанавил меня, разворачивая так, что я со стоном отвожу взгляд от цели. Мы молча смотрим вновь друг на друга, игнорируя наступающую темноту ночи и вой где-то в снежных горах. - Он может быть опасен, - будто миры внутри рушатся через глаза Чонгука, что не понимает ничего. – Юнги опасен, ты понимаешь? Очнись же! Я догадался, Чимин! – Вскрикивает он и в шоке смотрит на меня. – А я думал откуда у него все вещи в крови, когда после рождественской встречи в моем доме, он ушел без прощания. Черт побери, но я пошел на следующее утро в лес и… наткнулся на него, а он был там полностью в крови и рыдал навзрыд, как дикий. Он был похож на зверя… Я в ужасе припадаю к очередному дереву, съезжаю щекой по обледенелому стволу, боясь, как от страха собственные глаза становятся по две круглые монетки. - Чонгук, он одержим настоящим проклятием. Я не могу распространяться об этом, но… - Он опасен, Чимин! Он убийца! - Для меня нет, - я мягко прикасаюсь к его руке и, словно, одержимый смотрю, как бы умолял верить мне. – Пожалуйста, поверь и помоги мне и ему бежать. Прошу, ради меня. - От чего он бежит? От казни? Ты свихнулся, его повесят за это или хуже – пристрелят! Я качаю лишь головой, не имея власти такое говорить и даже обдумывать. Это только между нами, даже если убийства совершены, а наказание никто не несет. - Чонгук, я не вернусь в Айнокура. Я больше никогда не вступлю туда ногой, но больше всего я должен увести прямо сейчас Юнги прочь, будь я в трех местах переломан. Помоги мне стереть нас навсегда оттуда, если твои чувства искренние ко мне. Он не убийца – он тот, кто оказался не в том месте и не в то время с не специально подпорченной душой, что идеальна для всего плохого в этих краях. Я снова невольно покраснел не к месту от бурных мыслей, что несу в себе его спасение. Парень в шоке отшатывается, даже выронив мою кисть из своей. Его глаза наполняются несоизмеримой болью безысходности, а под моим окончательным и твердым ответом, даже если меня сейчас колышет из стороны в сторону, он не может отыскать аргументы. Впервые охотник стал жертвой своих чувств, не получая в ответ ничего, а только теряя. - Это самоубийство! – Шепчет он сквозь вой леса. – Ты собрался быть в бегах с ним? - Оставь меня прямо здесь и ни о чем не сожалей. Я очень тебе благодарен за дружбу, помощь и поддержку, - роняю слезы, что не контролируются сами по себе. - Я никогда не был счастлив в Айнокура, ты же и без слов это знаешь. Все здесь прямо и норовят сделать из меня с самого детства создание, неведомое красноволосое существо, от которого шарахаются со всех углов. И мое счастье, мою первую веру, что я красив, а не урод, привозил мальчишка раз в год, что каждый раз уезжал в конце лета, а я и не замечал даже его блуда. Но теперь я должен его защитить от самого себя. Это место… Гук-и, это оно – убило всех, а не Юнги. Он – орудие без собственной воли в западне чужих ошибок. И ошибок наших родителей. - Твое состояние… - шепчет Чонгук, подрываясь вновь ко мне, но я отстраняюсь. - Все хорошо, - выдаю последнюю улыбку, на какую способен. – Все будет хорошо. Просто помоги: уведи со следа наших отцов, прошу тебя. А после беру небольшую сумку с его плеча, отворачиваюсь с тонущим криком внутри, потому что расстаюсь и с ним прямо здесь и сейчас. - Чимин,.. – на его зов я разворачиваюсь последний раз и еле рассматриваю сквозь сумрак большие карие глаза. - Что? - Ты идешь в ловушку. - Он, будто, чует зачем я иду к Юнги и осматривает мое тело. - Я иду к нему, чтобы излечить. Айнокура – моя ловушка, а не он, - лишь эхом отвечаю. Отворачиваюсь к тропе и бреду на последних крупицах сил, что остались только в ногах. Домик в двадцати метрах, но я готов даже ползти, если упаду, если вновь зацеплюсь за ветку и раздеру бедро. Обернувшись почти у самой двери, ощущаю треск и раскол в груди, потому что позади только темные стволы деревьев и непроглядная чаща с сугробами. Чонгук отпустил меня…и поверил. Припав лбом к заветной деревянной дверце, я скоблю или стучу, как есть. Звуков из-за ветра не слышно, но я вижу этот маленький огонек в окошке под самой ветхой крышей. - Юнги… - получается даже не зов, а кашляющий хрип. – Юнги, это я, Чимин. Сделав попытку налечь ладонями в дверь, я ещё чуть-чуть и рухну на колени, потому что больше не могу стоять. Меня крутит, тошнит, а заветная тяга ко сну тащит непроглядной тьмой, что чернее того, что вокруг. Дыхание перехватывает от прострела в коленях, ведь я падаю грузно до сотрясения костей. Издав просто вой боли, рыдаю прямо на пороге. - Пусти меня, Юнги. Теперь я на его пороге: и пустит ли он меня - только одной судьбе известно… Что-то щёлкает глухо, слышатся такие же попытки хоть как-то издавать звуки, а после дверь поддается внутрь. Я выдыхаю с паром, заливаясь слезами от беспомощности, но толкаю тяжёлую преграду и… прямо падаю грудью вперёд. Вскинув голову, распластавшись, издаю раненый вой. - Юнги,.. Он идентично мне находится на полу, запутанный в какой-то мешковатой одежде, со свалявшимися волосами и серостью на красивом лице. Но я, будто, прозрев, вижу все краски. Как из банки хлестнули прямо в меня, а я жадно окунаюсь в его оттенок глаз, розоватых щек и алых… все таких же, алых губ до сих пор. А потом просто чуть не кричу от жуткой боли, видя кровавый шрам на пол лица, задевающий и глаз поперёк. Он совсем свежий, потому что маленькие капельки стекали кривой дорожкой по краю губы, далее шее и ключице. Юнги смотрел в безумном неверии в реальность того, что я тут, да ещё и живой, и невредимый. Глаза с синяками под ними совсем схожи с дикими, как у хищника. Меня сшибает волной страха перед перспективой вновь увидеть пугающего незнакомца в лице любимого человека. Может, Юнги и нет уже давно в сознании, где его запер невидимый убийца. Сквозь потоки слез я скользнул взглядом ниже и увидел его бледные руки, исполосованные глубокими ранами, как от острых ногтей, до самых плеч. Он сдерживал себя таким способом? Вонзая и кромсая собственную плоть? И это правда, с новым глотком и порцией слез, понимаю я, замечая запекшуюся кровь под ногтями длинных пальцев. Дикий, самый настоящий волк, который настороженно замер напротив меня, опасливо и страшно смотря сквозь мятые волосы. Дышит глубоко, совсем без одышки, выжидая момента наброситься. С черными блестящими зрачками, что заполнили всю радужку. Мы, как настоящие старики, дряхлые и почти одной ногой на том свете, а не энергичные и молодые. Однако, Юнги доминирует даже сейчас, а я иду на самоубийство, потому что рывком поддаюсь к нему из последних сил. Страшно просто до самых костей от этого взгляда. - Любимый мой, - я могу еще говорить, утыкаясь ему в шею, но промахиваюсь. Делаю попытку снова и снова, пока не оседаю на его груди и рыдаю последней жидкостью в организме. Он, напротив, горячий, как огонь. Раскален до невозможности, что я шиплю в боли, либо же так замерз, что не понимаю ничего. Запах. От него пахнет скрытой опасностью, диким мокрым животным и лесом, а я - дурак, самая настоящая загнанная добыча, чтобы сцапать, сам ложусь в его руки. Отпрянув от груди, я смотрю в его глаза, содрогаясь, натыкаясь из-под низу на самый кошмар наяву, потому что он смотрел все это время без единой эмоции, темнея больше в зрачках. Однажды я видел лунное затмение – и сейчас это мой второй раз. - Почему ты так страшно смотришь на меня? – Выдохнул через вновь остывшие слезы на щеках, крупно содрогаясь руками, опертыми в его грудь. Казалось, он делал один глоток в минуту, потому что я не чувствовал даже сердцебиения под ладонями. Юнги подорвался слишком резко, схватив меня за голову и опрокинув спиной назад. Прижимая к полу до искр из глаз, выбивая дух, он стукал затылком. Я схватился продрогшими, истерзанными холодом в суставах, руками и попытался немного его от себя отстранить. - Ты меня убьёшь, - прохрипел я, почувствовав новую порцию колоссальной силы его рук, пока после очередного удара о пол комната не начала двоится на две. – Юнги, ты убиваешь меня…. Посмотреть, я должен был посмотреть в его глаза. Фокус ломал очертания чего-либо, но я преодолел боль от ударов головой и задрал подбородок. Мой самый любимый мужчина сейчас страшнее любого животного в этом лесе в шаге забрать мою жизнь, которую мне не жаль для него, если идти на жертву. Но это даже не Юнги отбирал, а чужак, соизволивший вновь почувствовать себя взбесившимся хозяином. Он замер на секунду, ломая внутри себя калейдоскоп каких-то остаточных чувств от Юнги, впиваясь в меня ответным взглядом. И какой же он красивый в эту секунду, подумал я, погружаясь в сознание любимого. Да, он где-то внутри, закован в толщу льда глубже озера. Там, в его блестящих надеждой на возвращение зрачках, наши совместные ночи, все поцелуи, новогодний танец и прогулка по лесу, совместные слезы на могиле матери Юнги и обещание друг другу быть теперь рядом всегда. Там нет места проклятию, беспорядочным связям, но есть что-то гораздо большее, за что я цепляюсь, как ладонями за него прямо сейчас. - Я любил тебя задолго до твоего появления и моего рождения. Единственного тебя всегда. Пожалуйста, вернись и проживи со мной все, что нам осталось, даже эту секунду. Я, правда, прощу тебя за все – не бойся меня. Возьми и освободись. Сделав очередную попытку выбить из меня мозги, Юнги замер, наконец-то, хоть заморгал, а потом так резко закричал прямо мне в лицо диким, хриплым и громким ревом боли, разрывая барабанные перепонки и сердце в щепки. И тут из его глаз потекли крупные слезы, опадающие прямо мне на лицо. Я потянулся и обхватил его полностью за шею, притягивая больше. Хватка слабела с каждым всхлипом, пока Юнги не упал мне на грудь без сил. - Жизнь… моя, - голос Мина, за который я готов был сгинуть в холодной буре, разрезал маленькое пространство хижины. А я вновь раненным животным захныкал от радости и боли, смотря в потемневший от времени потолок, сжимая Юнги в объятиях сильнее. Мне ужасно тяжело, но я готов держать его на себе сколько потребуется, пока не заберу чужака из его тела. Впитаю и растерзаю собственноручно с отмщением за еле живого Юнги сейчас, что дышал вновь нормально, ведь я чувствую его дыхание. Но даже оно давалось через боль, потому что он хрипит с каждым вдохом, будто ребра сломаны. Его ломали изнутри, дробили выстрелами из дробовика потусторонней силы проклятия чужих ошибок, кромсая душу и отбирая самое ценное в человеке – его разум. В полуживом состоянии я передавал ему свою энергию и остаток здоровья, лишь бы он боролся до последнего и не смел меня больше покидать. Еще чуть-чуть и начал опадать в изнеможении на холодном полу, соскальзывая руками с его плеч. И только мои полураскрытые глаза уловили появившиеся лицо, так как Юнги приподнялся как-то надо мной. Я влюблён. Безумно до сих пор влюблён, даже если плохо его вижу. - Чимин, - хрипит в осевшем голосе Юнги, - ты совсем замёрз… холодный, как лед. Вдруг в груди сталось легко, потому что он кое-как привстал с меня. А дальше так привычно мягкие пальцы подхватили моё тело с пола, и я полубоком осел на его груди, почти отключился по дороге к плоской поверхности, куда меня он аккуратно положил. Последнее перед забытьем, что я увидел - искорки в маленькой печке, в которую Юнги в сгорбленном состоянии вдыхал жизнь при помощи спичек своими истерзанными в кровь руками. Хижина поплыла в мутном белом тумане, теряя вновь краски, но становясь теплой в воздухе. И я отключился под треск поленьев, думая, почему-то, об отрывке из стиха, который часто повторяла мама из-за красоты слов, а я наоборот всегда боялся детским умом: «Амарантовая входит луна в глаза, закрытые устало, и сон её уносит в глубь колодца, во мрак — и кровь и после смерти льётся» (из стихотворения Эудженио Монтале).