Твоя хроматичность (Your chromaticity)

🌙

Под треск поленьев заснув, проснулся вновь. Была глубокая ночь, и я сразу зацепился быстрым взглядом за окошко, струсил, как совсем не поспал, а просто прикрыл веки. В невесомости тела и тут же одновременной тяге к плоскости под собой без дальнейшего осмотра вокруг, свернулся калачиком и прикрыл глаза. Я все ещё был слабее самого тонкого колоска на полях, что засеивали проростками риса на воде у нас в деревне. Мне все еще было апатично сделать такой нужный вдох, потому что грудь после этого болела невозможно с прострелами в позвоночник. Но между тем, просыпаясь вынужденно сознанием, я вспоминал такие уже далекие отрывки недавно случившегося – и понял, что я проспал больше положенных часов… даже больше одного дня. Приоткрыв глаза, устремил испуганный взгляд в деревянную стену и привстал еле на ладонях. Тряслось все, что можно было еще назвать остатками хрупких костей, а суставы теряли свою хрящевую составляющую и ноюще тихо поскрипывали. Колким чувством мурашек по спине ощущал, как не один здесь, нет, не в этом доме, а во всем мире – где моим единственным надзирателем всегда в стороне были красивые глаза мальчишки, который не решался ко мне подойти с юных лет, а когда решился – я оттолкнул. Хотел бы все исправить и вернуться в тот день, принимая его внимание за истинность чувств, а не за насмешку. И меня именно сейчас что-то или кто-то осматривал с противоположного угла небольшого домика вот вновь опять, как с опаской выглядывают из чащи леса те, кто водился в краях Айнокура. И Он стал тоже его легендой, страшной и кровавой легендой, которую будут вспоминать кровью на снегу в ночь каждого полнолуния. Это так страшно. А я… буду всегда хранить наш первый танец, мой рубиновый пояс самодельного кимоно с широкими рукавами, оголяющими руки до локтей – делающими голодный взгляд Его до меня всего в непозволительных касаниях пальцами. Он был голоден мной – и я был не против стать его всем и полностью, заслонив и вручив себя на том уровне, когда зарождался уже с любовью к единственному Мин Юнги, даже если мама прокляла его род. - Кто ты? – Выдохнул я куда-то вперёд себя, комкая пальцами ситцевую простынь под собой. Мои фаланги почти просвечивались через тонкую кожу. - Ты все ещё мой Юнги или… уже нет? Я отказывался верить, смутно вспоминая, как отдал ему всю свою энергию невидимым способом прямо на полу. Туда искоса и глянул в точку у горящего камина, наблюдая на половицах и ковре сначала застывшую тень, которая рябью задвигалась в мою сторону, разрастаясь в масштабах. Сглотнув остаток слюны в пересохшем рту, я склонил голову и понадеялся, что моя хрупкая, сгорбленная спина спасет меня. Когда отвернут от страха – есть шанс выжить, ведь только твой настоящий страх знает через что можно проникнуть и убить наповал – через глаза. А я не хотел снова видеть того, кто отобрал истинность моего Юнги, ведь я все эти дни спал и не мог его возвращать. Хотя я обещал не отключаться. Сэнкури-сан сказала мне быть теперь каждый миг рядом, не оставлять его, но мой организм иссяк и дал понять, что я совсем не волшебное и мистическое существо, которому подвластно все. Не призрак и не всемогущий хроматический фантом. Я - обычный сосуд, что носит потустороннюю и какую-то древнюю магию, зародившуюся одновременно со мной в утробе необычной матери. Сейчас и вовсе ощущалось, что растрескан на тысячи осколков и превращусь в стеклянную пыль окончательно, если Юнги вновь отдался под влияние проклятия, которое наступает теперь каждый день для него. Его тишина губительна. Но эта легкая поступь, затем тихий скрип пружин кровати и прогнувшийся матрас подо мной – схоже с дыханием смерти в спину. Пожалуйста, пусть это будет он. Хочу к нему. Очень. Хочу только с ним. Я… ведь еще не помог окончательно ему. Не помог нам все исправить к точке невозврата. Чувствую жар, но не от печки. Чувствую дыхание, но не потустороннего существа, что однажды дышало могильной изморозью в лицо: «Я убью тебя и заберу его навсегда». Чувствую скольжение рук с обеих сторон от моей талии и опускаю веки, чтобы вновь содрогнуться от их истерзанного вида. Когти и лапы дикого волка и-то не такие страшные, как его прекрасные длинные пальцы, исполосованные глубокими царапинами и алеющими кровоподтёками у ногтей. Но меня не затошнило, потому что нечем – я лишь сдержал приступ рыдания и молился, как бы они мне сейчас вмиг не вспороли низ живота. - Это я, - шелестящий шепот хрипоты, топящей все внутренности, коснулся его губами к моему плечу. Ногти не вонзились с агрессией в плоть, а только поглаживали меня у пупка с теплотой под ладонями. Качнувшись вперёд от очередной потери сил, как в головокружении координации, я побоялся свалиться с кровати в проход прямиком на жесткий пол, но Юнги успел с очередным хрипом удержать и слегка опрокинуть меня назад спиной на свои колени. Я вновь завалился в бессилии и был вынужден встретиться с ним взглядом из-под низу. Я почти дышал, трудно, но дышал, ведь воздух стал пахнуть лесом и его манящей густой терпкостью с кожи. Он всегда так пах, когда был обеспокоен, когда был собой на грани сознания, когда был со мной. По каждому скользящему движению темных глаз считывал то, как Мин меня осматривал и пытался найти объяснение почему мои волосы не алые, а белые, почему так похудел, потеряв все краски на лице, вплоть до бледных-бледных и сухих губ. Мне не нужно было зеркало, чтобы видеть себя, так как помнил через маленькое зеркальце, которое протянул когда-то Чонгук – свой страх больше всего на свете. Страх потерять свою хроматичность, удерживающую специально для Юнги. А он еще мальчишкой видел во мне необычную красоту, а не дефект меланина, вообще не вдаваясь в подробности почему я не такой, как все. А я и не такой для всех. Я только для него такой. Только бы знать все это с начала знакомства. Жаль раньше не ведал, обижаясь на издёвки других детей и отторгающие взгляды взрослых, даже если они относились ко мне хорошо. - Ты совсем ослаб, - шепнул Юнги, почти укачивая меня на руках, так как я лежал полубоком в позе младенца на его коленях и руках. – У тебя, как будто, малокровие. Осматривая с таким масштабом боли в глазах и заметных слез, он сам не ведал, как побито и до крика из глубины души выглядит для меня. Жуткая царапина от приступа агрессии на пол лица заметно затянулась за дни моего беспробудного сна, но бурым подтоном под коркой саднила больно кожу глаза и щеки. Совсем походил на дикого зверя, но только я знал, как он нежен и слаб лишь в моих руках на рассвете нового дня, когда когда-то выдыхал жар мне в шею от ласк пальцев в промежности. Он прекрасный – и никакие уродства проклятия сейчас не мешали мне видеть мою первую любовь все таким же неописуемым. Я никому тебя не отдам. Сколько сил потребуется еще, истекающих все бесследно, но не восполняющих, почему-то, мое естество. - Я погибаю, потому что - и ты тоже. Без тебя мне еще хуже. – Получился невнятный ответ, даже шелест кроны деревьев и-то за окном громче, но Юнги расслышал и слегка сгорбился навстречу ко мне. Я сжал его пальцы у себя на талии и потянулся тоже. Хочу ближе. Очень хочу. - Нам нельзя расставаться больше, - еще получилось сипло и на выдохе из меня. - Чем мы так связаны? Неужели, и правда, проклятием? Так ненормально отталкивать тебя, а потом почти выть от тоски, что я поступил не так. Ты тоже нужен мне. – Припав к моему лбу своим лбом, Юнги прикрыл глаза и больше не мог видеть, как Чимин еле-еле его рассматривал по каждому этому терзанию в царапинах. - Нет, хён… проклятие не наша истинность связи, думаю, все гораздо глубже, - на этот раз я удержал твердость голосом и почти грубо выдохнул ему в губы, а он приоткрыл глаза, чтобы вновь меня осмотреть. Я не решался закончить ответ, поэтому прежде переместил его ладонь к себе в низ живота, почти что на пах, где девственен и не тронут ещё никогда никем. Намек Мин уловил сходу, сглотнув заметно кадыком. Юнги, как в такие моменты играет мягкая мелодия с отголоском эха струн арфы, поглаживанием плавил мне кожу даже под тканью – а я слышал и ощущал то касание, от которого мне не больно. Казалось, ранее я мог истечь кровью, кричать от боли. Столько человек касалось меня в обычных жестах приветствия, проверки жара на лбу, даже к волосам, чуть не разрывая кости на части, а только от его рук пробуждалось что-то очагом внутри и пульсацией напоминало моим собственным шепотом ему в лицо: - Я сохранял себя для тебя. И именно сейчас это ощущалось в сто раз ярче, будто, я оголен до самой нервной сложной сети организма, к которой притронься – и погибнешь. Но что было в руках Юнги, таких истерзанных и страшных одновременно, раз я прикрыл наполовину веки и блаженно задышал через открытый рот. Наслаждение. Мягкость. Доверие того сокровенного, где самый мощный пучок нервов внизу живота. Я так хочу, чтобы он дотронулся и до туда, хоть пальцем. - Ты не можешь жертвовать «этим», - категорически выдохнул неприступно Юнги и качнул слегка головой, но руку не отстранил, потому что знал - только ему там место. И место там, от которого потряхивает нас обоих с первой ночи: меня - понять каково же это «занятие любовью», его – правда ли я настолько создан для наслаждения, как отец укрывал от этого долго. - Кто сказал, что я девственник-жертвенник? Я не распят и не отдаюсь кровно во имя твоего проклятия, как может показаться, - продолжил я, - я всего лишь хочу, чтобы ты любил меня, пока во время этого будешь думать только обо мне – я так тебя вернул в ту ночь страха и ужаса, помнишь? Я любил тебя через ткань, как ты все забыл и смотрел только на меня. И это было уже не раз. Юнги, мы уже занимались любовью. И плевать мне, что это проклятье так некстати приписалось к этому. Я просто хочу тебя, потому что люблю от волос до кончиков пальцев. Если бы я мог задолго и раньше это понять… У Мина аж глаза поволокой застилает после этих слов. Он голоден вновь, даже если до больных позывов всегда сдерживался до меня, а я слепо думал, как он очередной насмехатель моей хроматичности, которая, к слову – создана была для него, только возьми и освободись. Но вместо этого он искал спасение в других, боясь очернить меня, когда так уже и очернял своими попытками держаться на расстоянии. Вот к чему все и привело – саморазрушению не только себя, но по цепной реакции еще и меня, ведь я иду за ним по тонкому льду с тем, что завязалось еще до нашего знакомства. И я прав – мы уже любили друг друга ночами меж смятых простыней, даже если только с голодом целовались, но я уже спасал его. - Ты слаб настолько, что и пальцем тебя не трону, - возразил категорически Юнги с фоном сзади потрескивающих поленьев от печки, - ты проспал два дня беспробудно, поэтому даже сейчас твое пробуждение – не повод. Чимин, любое физическое воздействие сейчас убьет тебя… - Мин слегка прищурил глаза, поджав губы, и затем смело выдал мне прямо в глаза, - я просто боюсь не сдержаться с тобой. Убийства, совершенные мной – это одно, занятие любовью с тобой в таком твоём состоянии, и в таком моём – может покалечить тебя больше. - Сколько раз ты… - я слегка раздражался в своей слабости, но все равно ему противостоял, даже если ужаснулся, как потратил два дня на сон впустую из-за своего хрупкого организма, - стерпел превращение, пока я спал…? - Нисколько, - выдохнул Юнги, смотря в глаза и решая что-то внутри себя говорить мне или нет, - я… я просто лежал рядом с тобой и ничего не произошло. Вот оно. Да, вот оно, радостно подумал я и успокоился. Все ещё работало, даже если я не был в сознании. Он сам знал, что есть и другой вариант – наслаждение без вреда и прямиком к спасению. Но все портило его нечеловеческое необузданное создание внутри, которое теперь просыпалось, когда захочет. Но сам Юнги тянулся ко мне тем естеством, отвечающим за физическую безопасность тела, а если верить тому, что я мог ему обеспечить ее нашими проверенными контактами по ночам – он желал меня очень сильно. Возможно, животным инстинктом, может, даже запахом тянуло ко мне, ведь и сейчас он припал к моему правому крылу носа и части щеки, чтобы проникать в меня хотя бы так. - Ты понимаешь, что еще чуть-чуть, и я потеряю то, что тебя «спасает», - тихо произнёс, утыкаясь следом ему в скулу, - во мне то, что носят те растения, к которым ты так припадал в лесу во время приступов. Юнги, ты должен был еще в первую ночь взять от меня то, что тебя бы спасло. И пока ты отторгаешь до сих пор, пока я в силах хоть каких-то, ты сам слабеешь на глазах. Почему этого не сделал раньше? - Ты запретил себя мне, - обиженно слегка шепчет он. - А ты давно стал старообрядцем, послушавшим мальчишку, который до свадьбы «ничего»? - Как я мог, когда ты настолько чист, чем и подтвердил по незнанию всей ситуации еще тогда? Как я мог тронуть такое сокровенное, после чего ты бы подумал, что я воспользовался тобой? И я согласился, отказавшись, отторгнув. – Признание Юнги мучительно, он снова качнул меня на своих коленях и выдохнул. – Но как же я не могу оторваться от тебя до сих пор. Как же все тянется к тебе снова и снова с первой встречи. И после этих слов, стиснув складочку на моем животе, а другой рукой подхватив под затылок, Мин поцеловал мои губы с гаснущим под треск поленьев стоном. Я опал на изгибах его коленей, туловища и руках, откинув голову слегка назад, чтобы принимать далее мягкий язык сквозь губы. Чувствую все вновь в густом спектре красок, потерявшихся в обыденности при помощи серых и чёрных тонов вокруг. Растёкся акварелью, видя сквозь приоткрытые веки его участки лица и чувствуя живое существо настоящего человека, а не монстра с холодным дыханием. Он уложил меня на кровать и поместил руки привычно к волосам, чтобы перебирать их, как касался к алым растениям в лесу для самосохранения. Под столькими углами его губы скользили по моему лицу, в каждую точку, будто кистью, ставя мазок красной краски. Я прямо чувствовал, как Юнги рисовал на мне мутные штрихи, с влажностью от губ уходя во все участки с особой осторожностью над картиной перед лицом. Прямо как художник замирал кончиком кисточки и с уверенностью прижимался вновь своими к моим губам, решая добавить краску поярче там. Поцелуи углублялись, то ослабевали, но на последнем выдохе он окончательно отпрянул и замер надо мной. Я вновь растворялся на границе сна от слабости и прежде, чем уснуть, не успел поругать грязно себя, давно наплевав на свое вероисповедание и хлебнув главный грех – я люблю и хочу Мин Юнги безумно.

🌕🌖🌗🌘🌑🌒🌓🌔🌙

На этот раз я вырвался из мира снов насильно сам для себя, но очнулся гораздо оживлённее и бодрее в теле. Впервые такая лёгкость всколыхнула мою грудь, после чего мне захотелось даже есть. Наконец, осмотрев помещение, точнее небольшой домик из одной комнаты и кухни (если плиту, одну кухонную тумбу и столик на двоих можно было считать ею), почти потухающую печку с одним тлеющим бревном за защитной чугунной дверцей, я напрягся именно от последнего. Где Юнги? Почему тут так прохладно? Поеживаясь, спустил ноги на пол и обхватил руками плечи поверх тонкого свитера, в который когда-то успел переодеть меня Мин. Моя одежда сушилась неподалеку с того дня, когда я бежал через все озеро и черпал сугробы по колено, затем упав ещё кубарем в снег. Сейчас мне больше всего захотелось вновь тепла – мое тело небывало начинало оживать и требовать комфорта, когда до этого вообще ничего не испытывало. Не сказать, что этот домик от слова комфорт. Скорее пристанище для охотников на быстрый ночлег, когда буря снежных лесов настигает так внезапно, как на озере. Но я жил всегда в примерно идентичных условиях, как даже не обратил особого внимания. Главное - крыша над головой, а не верхушки деревьев и открытое небо. Мне не выжить среди лесов, даже страшно представить, что было бы, затерявшись я окончательно в тот день, когда Чонгук меня отвел в него гулять, а после мы потерялись. Присев на колени перед печкой, я аккуратно отворил ее дверцу деревянной палкой, закинул несколько поленьев и подул на тлеющие угольки. На вид все было так, что я проспал еще час. Как странно, что Юнги забыл подтапливать дом, а после этих мыслей покрываюсь мурашками и встаю. Если тут уже так прохладно, значит, он отсутствовал все это время. Я заметался по комнате и ухватился за входную дверь, отворив ее. Так как домик стоял в самой глуши, вышел прямиком на вид темнеющегося еще в ночи леса. Небольшая дорожка и следы вдоль дома повели меня за поворот направо, и я, наверное, выдохнул с таким облегчением, как Юнги это услышал даже оттуда. Он находился еще у небольшой постройки, зачерпывая снег в два ведра. Остановился на мой скулеж и округлил глаза, потому что я вышел прямо так и даже не накинул на себя плащ. - Чимин, ты встал? Господи, иди обратно, тут так холодно! - Что ты делаешь? - Топлю тебе баню, оказывается, она тут есть, представляешь? А я думал, что это еще за постройка… - Осмотрел он позади себя сооружение, замерев с полным ведром снега. Там тоже уже шел из трубы небольшой дымок. - Ты забыл, что и в доме есть печка, а она уже остыла. Я там быстрее замерзну, чем снаружи, - пробубнил, затем осмотрелся вокруг. – Не оставляй меня, ничего не сказав, куда уходишь. От этого скорее была большая обида, чем остывший немного дом. Тишина и густота леса, неприглядного вновь, заставили содрогнуться меня, но я постарался сильно не всматриваться в окружение, потому что все еще не привык быть тут, когда Юнги прямо со знанием дела находился в своей тарелке. Он охотник – ему вообще не впервой, судя по рассказам, даже спать в таких местах, а может и похуже. Да что я рассказываю, вы сами все знаете, где он прятался в свои приступы. Лес – его убежище. Я хотел бы тоже стать ему лесом. Вот, к кому я ревную ужасно. Юнги оказался рядом слишком быстро и утащил меня вновь в дом, усадив на кровать с накинутым пледом на самую голову. Налил большую кружку супа и впихнул в руки. Сел на корточки передо мной, взяв за кисть для максимального тепла. Поморщился, потому что она была такая холодная. Я, действительно, непроизвольно содрогался от изморози в теле, что сидела во мне. Айнокура слишком стала холодной и промозглой именно в этот год – и не в Юнги дело. - Я в порядке, - удручённо произношу. – Мы могли бы уже попробовать бежать. - Ты совсем бесстрашный, если не понимаешь, что можешь получить обморожение или пневмонию в таком состоянии? Тебя даже ветер подкосит, поэтому немедленно поешь. Тебе лучше – и это хорошо. – Мин сжал сильнее мои пальцы на кружке. – Какие леса и бежать, Чимин? Я не хочу твоей гибели там, ведь ты не готов. Нам пока нельзя уходить далеко, даже если ты сейчас проделал несколько шагов, а я знаю эти места. Выпей суп и пойдёшь согреваться, пока каждая косточка не будет горячей – вот о чем заботься. Ледышка моя, - прошептав последнее, сверкнул мне глаза в глаза, но я знал, что это больше ласкательное, чем оскорбительное. - Юнги,… - М? - Ты мог бы меня раздеть и согреть сам. Ты же знаешь базовые знания согревания, когда два человека могут помочь друг другу. Ни к чему было так возиться… Юнги чуть не подавился от услышанного, но только шумный выдох через нос вызвал во мне смущенную улыбку. Вместо ответа он встал, причем еле оторвал от меня глаза, взял мою сумку, которую я как-то не потерял при бегстве, и поставил у ног. Там, возможно, были чистые вещи – я не знал, ведь собирал ее по моей просьбе Чонгук. Я даже с домом не попрощался, доверив другу эту задачу, когда дожидался часа побега. И, всё-таки, я скучаю по своей мастерской. - Пожалуйста, поешь, пойди и согрейся, Чимин-и. На этом все. Под категоричным его взглядом я выдохнул, грустнея оттого, что он все еще видит меня ослабшим и хрупким каким-то ребёнком. Вдруг думал, что я переломлюсь даже от его касаний, не знаю, но мне пришлось удручённо выполнять положенные задачи последовательно. Пришел в маленькую баньку и со вздохом присел в предбаннике на одного человека. Там также было на скорую руку сделано еле-еле для удобства, когда необходимо быстро привести себя в порядок. Небольшой чан, наполненный талой водой, и те два ведра с еще тающим снегом, который набрал Юнги, стояли тут же. За прикрытой дверцей с щелью из-за рассыхания дерева исходил манящий жар высокой температуры, в которой можно было раздеться до гола. Я вспомнил про сумку и с интересом зарылся в нее, надеясь найти что-то необходимое сейчас. Первым попалось несколько моих же выкроенных и сшитых вещей из теплых брюк и пары рубашек, еще один свитер и шарф, пара легких зимних ботинок. Я все это выгреб прямо тут на полу с тонкими циновками. Затем до тонущей тоски в сердце увидел свой складной набор шитья в кожаном чехле, который рулоном сворачивался и разворачивался со всеми инструментами и нитками для кройки. Я любовно отложил его, стараясь не думать о доме и Чонгуке, который из самого ценного выбрал мое хобби и положил тоже сюда, вероятно, схватив со столика в мастерской. К слову, этот чехол он смастерил мне на один из дней рождения сам из кожи какого-то животного, о котором умолчал. Далее лежал небольшой мешочек накопленных денег – про него я сказал сам, где прятал, а Чон с легкостью обнаружил и углубил на самое дно сумки, чтобы не потерялось. Но стоило мне вообще мельком зациклиться взглядом на мешочек, как мое внимание привлекла следующая вещь на основании сумки. Я узнал эту упаковку мятой газетной бумаги - и в следующий миг аккуратно отодвинул край. - Ох, Чонгук… - качнул я головой и постарался не всхлипнуть. Это было мое последнее творение – мой красный плащ с прекрасным белым мехом, который добыл именно Чонгук для заказа этой вещи на то время для Юнги. Но теперь она была моя, как указал Мин в прощальном письме. Я всегда хотел создать вещь для любимого человека, во-первых, ну, а во-вторых, и для самого себя настолько яркую, чтобы она всю серую Айнокура затмила своим красным оттенком. Я вновь подумал о крови на снегу, пока поглаживал идеальную и дорогую ткань пальцами. Я вновь подумал, что для Юнги это цвет и спасения, и страха. Я буду для него - первым значением. Он будет для меня первым во всех смыслах, решил твердо я, пока скидывал все вещи прочь с себя и вошел следом в жар помещения. - Чимин, все в порядке? – Я постучал осторожно в дверцу, видя через маленькое окошко предбанника свет от керосиновой лампы. Он ощутимо по времени долго там пребывал, а я не мог уже просто сидеть в одиночестве в доме, понимая, что вновь могу погрузиться с свои мысли. Мне все еще страшно, что даже наедине с собой – не место в своем собственном теле. Кто-то до сих пор пытался выгнать меня же самого из него. - Да, я одеваюсь, - глухо послышалось изнутри. - Хорошо, я возвращаюсь и жду тебя в доме. - Юнги, нет. Постой. – Резко и встревоженно услышал я. Замерев, остаюсь прямо на пороге и кутаюсь в защитную куртку, накинув капюшон. Пар изо рта приятной белой дымкой выходил и растворялся туманом в мельчайшие молекулы. Я совсем забылся, ожидая его, припадая спиной к стене, наблюдая за верхушками тёмных деревьев. Дверь отворилась, а я ведомый тут же посмотрел и понял, что лучше бы бесследно пропал в лесах, чем видел следующую картинку ослепительной яркости. Чимин румяный в изумительном плаще такого благородного оттенка, скорее всех подтонов именно красного, что в сочетаемости с его бледно-розовыми и разгорячёнными губами от жара бани походил на мой далёкий и сладкий сон. Я никогда не видел сны в других цветах, как не в алых, бордовых, коралловых, рубиновых – ведь всегда моим главным кошмаром была жажда кровавого проклятия. И, если сейчас я вновь под воздействием его – то Чимин не мой главный враг, а те самые спасительные растения меж снега и одиночества холодных лесов. Он не врал, что носит в себе их пигмент, волосы на то были подтверждение, и сейчас они вновь отливали тем оттенком отдалённо, хоть еще и оставались белоснежными после пребывания между жизнью и смертью. Он все еще хрупкий ребёнок, тот мальчишка и моя неземная фантазия о влюблённости в его чистое сердце. Он все еще моя единственная хроматичность. Он все еще опережал страх и дарил мне веру в то, как красный цвет – мое спасение. Я скользнул взглядом по закрытому плащу с легкими узорами и заметил его голые ступни как раз, где граница ткани до щиколоток. - Чимин, что ты делаешь? Я же просил нормально согреться… - Хён, - сделав шаг за порог, разрывая мое сердце на этот вид, он не успел вступить стопой, потому что я подхватил его под лопатки и под колени вместе со всей тяжелой тканью накидки. Вновь в очередном исполнении того воспоминания на утёсе – схватил самое драгоценное и хрупкое для меня, но на этот раз полностью на руки. Из-за худобы он совсем невесом, скорее плащ тяжелее. Чимин прильнул с выдохом через розовые губы пара на морозе к моей шее, забираясь почти под капюшон – и меня уже щекотал не мех, а его нос и дыхание. - Согрей меня, - призывно мягким шепотом проговорил Чимин. Он вынуждал своим видом меня подорваться и быстрым шагом добежать до поворота дома, затем вдоль ещё несколько шагов и к самому крыльцу со снегом на ботинках. Я быстро отворил дверь и тут же ее прикрыл от ветра, ведь низкая температура «кусала» оголённые участки кожи нещадно. Как хорошо, что я вновь отопил домик и мог поставить Чимина прямиком босыми ногами на пол – здесь было еще жарче, чем ранее, после высказывания Чимина, как он проснулся в холоде, а меня не было рядом.

Для атмосферы: первая композиция в предложенном плейлисте сверху в комментарии

К моему удивлению, он аккуратно отстранился от моей шеи, опустив руки, и покачивающейся, какой-то манящей к себе, походкой с благоговением на лице вновь прошел к печке, где огонь прямо плясал языками пламени. Горячо и ярко – но я смотрел только на Чимина, присевшего коленями на коврик перед очагом ко мне спиной. Отблески рисовали по его контру волос, шеи, плеч оранжевые границы, а тени покачивались на стене. Он казался волшебным сгустком красивой палитры на несколько тысяч километров вперед и даже дальше этого необъятного леса. Эпицентром яркой краски сидел он в своей накидке (точнее, когда-то заказанной мной для него, и я не прогадал, зная, как он сделает самую красивую вещь на свете). И, если это я уже легенда этих мест, жуткая и темная, то Чимин загадочная и одинокая в своей исключительности занесенная, чуть ли, не в Красную книгу - сказка. Повинуясь моему присутствию позади, он слегка развернул подбородок, будто, видя боковым зрением, и двумя руками развязал спереди красные кожаные шнурки у горла, где подвязывается вещь. Я не двигался, даже застыл прямо так в куртке, с сыростью от ботинок на пороге – очередной преграде к его «чистоте», с ощущением жара тесного помещения, смотря на то, как он стянул плащ до талии. А под ним абсолютно ничего: оголённая, подштрихованная тенями отблеска от очага утонченная в изгибе, худая и бледная спина. Многочисленными складками вокруг вещь окружала его, как большой красный плед. Чимин не остановился, расправил его аккуратно пальцами по-хозяйски по полу, даже не побоявшись запачкать или оставить зацепки. По мере раскрытия ткани я увидел его бедра, тонкие лодыжки, содрогаясь лишь от мысли, что он был сейчас на холоде, лишь прикрытый только плащом. Он наблюдал за мной инстинктивно, но не смотрел прямо, действуя до тех пор, пока не лег боком полностью голый, подложив локоть под голову, чтобы созерцать яркий и жаркий огонь перед ним. Его дыхание в двигающихся в ритме плеч и талии с каждым разом из ровного превращалось в учащенное под моим взглядом. Оголённые и упругие ягодицы я и вовсе не сумел осмотреть без чувства тяжести в коленях, но даже в самых сокровенных фантазиях я бы никогда не сотворил эротику так, как он сделал неумело и впервые перед кем-то. Все его оцепенение и защитная реакция в отвёрнутом теле говорили: «Мой первый раз – твой первый раз». А я так мало видел красивого, в основном это можно было отдать все без остатка бесподобной природе вокруг, где только не был, но сейчас рисовалась самая красивая сцена в моей не столь яркой жизни уже в третий раз. В первый, когда мы встретились впервые детьми. Во второй, когда я увидел повзрослевшего и красивого еще больше Чимина в ночь перед новым годом в вихре танца. И в третий, когда он прямо сейчас лежал с плавными изгибами хрупкого нагого тела спиной ко мне, сделав так, как и хотел согреться изначально. Так, значит – без ничего. - Юнги,… - услышал я, продолжая стоять в ступоре, как люди обычно застывали перед картинами. - М? – Хриплю даже в этом звуке неконтролируемо. - Выходи за меня, - если слова могли быть жарче помещения, то это те самые, - мне же не нужно просить твоей руки у твоего отца и ждать после свадьбы нашей ночи. Вот так он перевернул все вспять, как даже мое проклятие продиктованным алгоритмом изменил под себя. Я так люблю тебя, Пак Чимин, ты бы только знал сколько уже лет. Моя единственная и первая любовь в Айнокура. Я не услышал ответа в свою спину, пока грустно наблюдал за одной из вещью, являющейся бесконечной – огонь в очаге маленькой печки передо мной. Сделав аккуратный переворот на спину, прямо на собственном шедевре из плаща, лоснящемся приятно по коже, крупной дрожью содрогнулся во всем оголенном теле, потому что наткнулся на Юнги и его взгляд. Вместе с переворотом за мной тянулась рука над головой, как я ею сжал складки ткани, лишь бы удержаться. Но я не сумел и просто полубоком скатился прямо к его коленям, и опять вздрогнул от прикосновения кожей. Он присел бесшумно близ меня и тут же, похоже на ловушку, с двух сторон от моих плеч облокотился руками с нависанием сверху. С его прядок завитых волос опадали капельки растаявшего снега прямо мне на грудь и часть шеи, но я чувствовал только то, как от этого соски твердели, а под искрящимся от восхищения взглядом низ живота вязался в узел тяжести. И пусть я был полностью голым – Юнги раздевал меня до души. А в ту быструю секунду, сменившись от его былого нависшего положения в припавший поцелуй прямиком в губы – я простонал откровенно и ужасно раскованно. Я накалился пуще не от очага, а от него, от своей оголённости и подвернувшейся ситуации раз и навсегда. - Пожалуйста, - в промежутке сделанного вдоха, прошептал ему и схватился за одну руку, чтобы тут же поместить к себе на промежность. – Не заставляй меня ждать еще. Юнги проследил за всем, а я в смущении наблюдал за его глазами, блуждающими с тихим восторгом по мне. Он смотрел так, как я мечтал о том единственном человеке в своей жизни с таким обожанием ко мне. С касанием пальцев прямо по моему бедру и дальнейшее скольжение чуть вглубь, я интуитивно раздвинул слегка ноги и прогнулся. Мин качнул, подтверждая, как все идёт правильно и прошептал: - Если будет больно – останови меня. - Как? – Осведомился я и почти поддался под его скольжением ладони в наслаждении. Его пальцы невесомо касались там, где никому было нельзя – наконец-то. Он повернулся: с отбликами от огня лицо вовсе сделалось выразительным и очерченным в скулах, носе и припухлых алых губах. Как же он манил меня вот таким образом с первой встречи – не похож никогда был на здешних жителей ничем. Я всегда цеплялся за редкость и необычность, наверное, из-за самого себя, но Юнги (не считать его уникального проклятия) не был каким-то чудом для простого глаза. Однако, я видел чуть глубже и смотрел не глазами на него, а всей реакцией организма сразу. Тряска. Желание. Призыв. Тяга. Единение. Я повязан на нем в той простой истине, как Мин Юнги удовлетворял мои потребности во вкусе именного того образа своего человека, которого я ждал. Избранник сердца никогда не был в моих мечтах полноценным плодом женщины или мужчины – я всегда чувствовал именного того, кого идеально носил в себе Мин. Он совокупность всего и сразу. - Просто сделай мне больнее, - тихо сообщил Юнги на мой вопрос, - я сразу возвращаюсь в свое «я». – Подтвердил ухмылкой, а шрам на лице исказился в свете огня. Мне совсем не понравилось это предложение, и замотал отрицательно головой. Никакой боли, хотя это мой первый раз, но я все отверг и быстро с обхватом его шеи поцеловал в губы, потянув за собой. Раздвинув бедра, подтолкнул его кисть волной тела от паха прямо туда, куда необходимо. И он впервые не стушевался, ловя мой мягкий хрип сквозь губы, когда вошел плавно пальцем. Я выгнулся неосознанно и согнул ноги в коленях, проехавшись ступнями по плащу, образуя складки следом каждый раз от толчков внутри себя. Туманясь на его образе в прищуре глаз, наоборот их раскрыл, отодвинулся от губ и простонал куда-то в шею Юнги. Из-под его руки у меня внизу, где не видно, выходили колоссально неприличные звуки – после чего просто обхватил плечи Мина сильнее и сам начал скользить на его пальцах. - Помнишь? – Шептал он, пытаясь все время видеть реакцию на лице. – Помнишь, я обещал, как мы можем сделать друг другу… - Приятно, - вырвалось тут же из меня, а следом он достал тычком до того самого нервного пучка внутри, - пожалуйста, еще. Круговым движением массажа пальцами он выплёскивал во мне яркие звезды перед глазами. Я на всей плоскости пола, ковра и плаща одновременно загребался в них носками до хруста пальцев. - Хочешь скажу для чего это? – С тёплым поцелуем моей обхваченной за его шею руки он задал вопрос. Я лишь киваю, доверяюсь собственному телу, которое лучше всего справлялось и опережало мысли. Удивительно, но с Юнги я знал, что делать, как лечь и расслабиться под тем углом, где ощущения еще ярче. - Прежде, чем ты шьёшь, снимаешь мерки, верно? - тише треска поленьев в печке проговорил хрипло Юнги, а я на грани наслаждения кивнул опять на эти новые знания, - ты должен знать размер, - еще один выдох в мое предплечье, и он нагнулся с плавным ускорением в руке, - прежде, чем войти в тебя – я должен снять под себя твои мерки «изнутри». Глухо простонав ему в губы, открыл глаза и поддернул бровями, ведь он интервально скользил с тихими хлопками ладони о ягодицы. У меня слов не было ответить, следом раскрасневшись до неприличия. Он… Подготавливал… Меня… Под себя. - Готов, - нежно объявил Мин и с затяжным поцелуем, не успев я сообразить, откинул меня на пол полностью вновь и опять поцеловал. На нем был привычный черный джемпер без горла, но я тянул уже его прочь по спине и лишь остановился для непрекращающегося поцелуя. А вот он той самой рукой с моей же влагой меж пальцев отодвигал бедро еще больше и в то мгновение, как поцелуй кончился – Юнги замер на собственной резинке брюк. - Что такое? - Прошептал я. - Что, если я сейчас не остановлюсь и вновь подвергнусь этому кошмару, что длится бесконечно? Я привстал на локтях под ним и заставил посмотреть в самые глаза. - А что, если будет так хорошо, как ты останешься со мной навечно? Он сам это сказал однажды, что мы способны друг с другом сделать это незабываемо. Я был новичком, но именно сейчас сам раздел его и поманил к себе, стараясь сильно не заглядываться на его красивое тело. С трудом получалось, но еще с трудом удавалось не стонать, когда он лег ко мне рядом на расстеленную ткань и заслонил собой вид на огонь. Он, правда, был покалечен своими попытками остаться собой, но я скользил пальцами, пока пристраивался полубоком на нем, по мягким мышцам и упругости горячего тела своего охотника. Так получилось, что я не успел полностью забраться верхом на него из-за нашей обоюдной жадности уже «воссоединиться» - так и остался с закинутой согнутой ногой к нему на живот, когда Юнги вошел в меня в такой позе. Я извернулся в талии под сексуальным углом самого себя, чувствуя, как ягодицы при мягких толчках оттопыривались, но Юнги стиснул их одной рукой и не позволил остаться без внимания. - Чувствуешь меня? – С поволокой в глазах зашептал Юнги и обхватил меня свободной кистью за спину. Я прижался грудью к его груди и пальцами поглаживал подбородок. Я терял девственность таким необычным для себя способом и смотрел в глаза с тем самым восхищением на нужного человека. Такое ощущение, что я возвращался к началу всего, а не терял что-то. - Чувствую. – Выдохнул в ответ. Слова мало для описания всего – Мин был во мне и везде кругом, взрывая краски поблекших теней на стене, белого снега за окном и моего собственного редкого свойства волос. Я видел то, что другие никогда не видели. Мы засматривались друг другом глаза в глаза, пока тела сами лучше нас контактировали в единении какого-то нового оттенка в моей не столь насыщенной жизни. Я не мог подобрать ему правильного определения, хотя столько тканей по оттенкам перебрал в мастерской, но мой первый раз был всем одновременно, словно, полная череда всех красок. Хроматический и невероятный. - А что ты чувствуешь? – С короткими стонами вновь припал я к нему губами. Он отдался сначала поцелую, глубокому и бесконтрольному для меня – я был слишком еще не подготовлен к столь приятному сразу в нескольких точках тела. А после Юнги отстранил лицо и всмотрелся в меня пристально, как если бы я вновь мог увидеть маску страха потустороннего существа. Нет, ничего подобного, ни единого следа греховного и потерянного «я» в своей же собственной душе. Он был вновь самым светлым и базовым тоном для моих оттенков, потому что его ужасные шрамы пропадали прямо на глазах. Я даже привстал на ладонях об его грудь и осмотрелся – он исцелялся. - Работает, - шепчу я, - любимый, ты… мы… - Чимин, - выдохнул он ослаблено со всхлипом, - я никогда не хотел делать того… я просто не понимал, что происходит. Айнокура не отпускала, и я больше всего боюсь остаться здесь один среди ее холодных равнин. - Тихо, - я припал вновь к его груди, - все нормально, мы обязательно выберемся и забудем обо всем. Все забудут. А я буду с тобой всегда. Мин благодарно проскулил отдельные звуки и вновь обнял меня, чтобы укрыть собой, даже если не понимал серьёзности заявления. Я утонул в очередном вдохе вперемешку со стоном сквозь его губы от наслаждения и увидел проблески наступающего дня через окно. Все или ничего – мы вместе сегодня выберемся отсюда навсегда.

🌙