Проводник

Той ночью Леви долго не мог заснуть. Лежал и смотрел в незнакомый потолок отельного номера, расчерченный на полосы светом уличного фонаря. И голова была, как котёл с кипящей водой — мысли бурлили, исходили паром догадок и предположений — кажется, у него даже поднялась температура. Когда он согласился пойти с Эрвином поужинать, он был расслаблен, разморён теплом принятого душа и мягкостью пышных подушек и одеяла. Но спустившись вниз, выйдя в вечернюю прохладу — снова ощутил себя полнейшим кретином. Конечно, визуально Эрвин ему нравился, на этот счёт было бессмысленно себе врать. Но Леви совершенно ничего не знал об этом человеке, а тот уж слишком с ним фамильярничал — настолько, что на сердце снова стало неспокойно. Леви мог понять два варианта развития отношений между людьми: быстрый перепихон без вопросов и обязательств либо долгий неспешный «букетный» период постепенного узнавания друг друга, предваряющий нечто серьёзное. А вот что происходило у них с Эрвином, Леви не знал. Ну не говорят люди, едва увидев кого-то, «я твой». Не объявляют незнакомцу, что никогда его не отпустят. Эрвин ожидал его у основания лестницы, присев на перила. Был бодрым, воодушевлённым и неимоверно красивым.  — У тебя волосы не высохли. Не простудишься? — заботливо спросил он, окинув Леви быстрым взглядом с мысков кед до самой макушки.  — У тебя тоже не высохли, — прокомментировал Леви, остановившись в нескольких метрах, рассматривая влажные пряди светлых волос и отчего-то ощущая нездоровое желание запустить в них пальцы. Эрвин улыбнулся и протянул ему ладонь.  — Пойдём? Леви выгнул бровь и слегка взмахнул рукой.  — Веди. Эрвин виновато поджал губы и, кивнув, направился вдоль по улице. Леви пошёл рядом, но на некотором расстоянии, подстраиваясь под широкий шаг.  — Почему ты от меня так шарахаешься? — спросил Эрвин, обернувшись к нему.  — Сам подумай, — Леви пожал плечами. — Представь, что к тебе пришёл сексапильный инопланетянин с антенной из башки и заявил, что ты — его муж, которого он несколько столетий назад потерял на овощном рынке. Твоя реакция?  — Эмм… — Эрвин растерянно огляделся, словно искал чьей-то помощи и поддержки. — Я не предполагал, что произвожу такое впечатление. Прости. Я слишком рад, что нашёл тебя. И я настолько привык, что мы — единое целое, что не понимаю, как общаться с тобой иначе.  — Вот, — сказал Леви. — Ты опять это делаешь. У меня волосы дыбом от таких заявлений. Ты уверен, что не маньяк?  — Ты уверен, что спросив у маньяка, не маньяк ли он, получишь честный ответ? — поддразнил Эрвин и вздохнул. — Успокойся. Не трону я тебя. Просто никак не привыкну, что я для тебя — незнакомец.  — Привыкай, если рассчитываешь на что-то, кроме этого ужина, — процедил Леви. Кафешка была небольшой, и часть столиков располагалась на улице. Они разместились за крайним незанятым, под навесом, плотно увитым цветущим клематисом. Над головами горели шарики гирлянд, на салфетке колыхалась маленькая электрическая свечка, создавая умиротворяющий уют. Присутствие едящих и болтающих людей вокруг успокоило Леви, и он развалился на стуле, закинув ногу на ногу, наблюдая, как Эрвин изучает меню и диктует заказ кучерявой официантке. Чайник и две чашки им принесли почти сразу. Женьшеневая сладость терпко разлилась на языке, и Леви комфортно поёжился в старом вязаном свитере.  — Ну рассказывай, — распорядился он. Эрвин вскинул вопросительный взгляд. — И не делай удивлённую рожу. Я хочу знать, что там у нас, по твоему мнению, было. Эрвин не прекословил — ненадолго задумался и начал говорить. Без вступлений и отклонений, чётко и ясно. Так, словно действительно рассказывал о чём-то, что видел своими глазами, что сам пережил, а не о том, что придумал в безумном бреду. Рассказывал про города, окружённые высокими стенами, и людей, выезжающих во внешние земли, чтобы бороться с гигантами — рассказывал не беспечно, как давешний экскурсовод в музее, а так, что у Леви внутренности скручивались в узел от откровенно безжалостных слов. Им принесли заказ — жюльены с лисичками и баранину в соусе из красного вина — но у Леви кусок в горло не полез. Суровость и скорбь, горевшие в решительном взгляде Эрвина, холодили спину меж лопаток и поднимали дыбом волосы на затылке. Ни один маньяк, ни один безумец не смог бы говорить так ладно и убеждённо.  — Я… спросил про нас, — напомнил Леви сдавленно, когда количество трупов в истории зашкалило, а его имя ещё ни разу не было упомянуто. Эрвин невесело улыбнулся.  — Ешь, — сказал он мягко. — А то остынет. Я всё расскажу, не волнуйся. Леви цыкнул и придвинул к себе тарелку с бараниной. Он пытался жевать и не представлять, как эти титаны вот так же жевали людей, перемалывая плоть и кости громадными зубищами. А Эрвин плавно и постепенно перевёл повествование на политические игры и встречу с бандитами из Подземного города. На одного конкретного бандита, который, со слов Эрвина, был едва ли не божеством — сверхчеловечески быстрым, сильным, ловким и невообразимо прекрасным. — Как ты вообще меня за этого типа принял? — усмехаясь, спросил Леви и утёр губы салфеткой. — Тебя послушать, так он само совершенство с модельной внешностью.  — Ты — само совершенство, — ласково заверил Эрвин и, воспользовавшись лёгким замешательством собеседника, спокойно приступил к трапезе.  — Я тебе едва до плеча достаю, дылда, — с упрёком хмыкнул Леви и скривился. — Какое там совершенство. Я вообще лузер по жизни. Только решил заняться бизнесом — и тут же нарвался на психа… Или, допустим, не психа, но… очень странную личность. Эрвин продолжил есть, но улыбнулся почти умилённо. Леви вздохнул и налил себе ещё чаю.  — Дальше рассказывай, — попросил он, даже не скрывая, что история поимки некоего прекрасного преступника его крайне заинтересовала.  — Не могу, я ем, — спокойно ответил Эрвин, дожевав и проглотив. — Ты отучил меня говорить с набитым ртом. Так что подожди, пожалуйста. Леви закатил глаза и подозвал официантку, чтобы принесла счёт. Та вежливо доложила, что Эрвин уже оплатил заказ. Леви этого даже не заметил — впрочем, когда они только пришли сюда, он витал где-то в своих мыслях и вполне мог пропустить такую мелочь, как переданная купюра. Теперь ему стало стыдно.  — Я за себя сам плачу, — мрачно произнёс он, вытянув из кармана несколько сложенных банкнот.  — Даже не смей, — предупредил Эрвин, слегка нахмурившись. — Я тебя пригласил поужинать, я и плачу. Если хочешь — можешь пригласить меня завтра и заплатить за обоих сам.  — А не занаглел? Приглашать его… — проворчал Леви, сложив руки на груди. Эрвин мирно жевал, и тёплое сияние гирлянд и свечей, ложась на его лицо, плавно оглаживая светотенью, делало его ещё красивее, чем днём, под лучами солнца. — Завтра понедельник. Ты не работаешь, что ли?  — Я взял отпуск на целый месяц, — дожевав, пояснил Эрвин. — Как только увидел твоё имя среди пассажиров. Написал заявление и махнул в Марлию, чтобы пролезть с тобой в один поезд.  — О, — сказал Леви. — Так ты будешь целый месяц меня доставать?  — Ага. Леви неодобрительно хмыкнул.  — Если понадобится — я и потом уволюсь, чтобы быть с тобой, — убеждённо заявил Эрвин.  — Ты жуткий, — Леви невольно поёжился от цепкого взгляда голубых глаз. — И я могу сбежать хоть сегодня ночью.  — Это остров, — на губах Эрвина заиграла садистская улыбка. — Ты сможешь удрать только самолётом или поездом, а их я легко отслежу через свои нелегальные базы.  — Тц. И этот мужик говорил, что не маньяк. Эрвин рассмеялся.  — А ещё я говорил, что не отпущу тебя, — сказал он, прихлёбывая чай.  — Я помню, — глядя ему прямо в глаза, скептически произнёс Леви и поднялся со стула. — Доброй ночи.  — Доброй ночи, — дружелюбно отозвался Эрвин, даже не двинувшись с места. Спокойно придвинул к себе жюльен. — Приятных снов. Леви подумал, что если сны будут такими, как вчера — он повесится. Но, дойдя до гостиницы, успел изменить своё мнение. Реальный Эрвин был странноватым, но его всё равно хотелось. Перед глазами так и стояли его широкие плечи, крупные кисти рук, крепкая шея в высоком вороте водолазки, который так и хотелось оттянуть и припасть губами к уязвимому горлу. Мысль о том, чтобы сделать это наяву, пугала последствиями. А вот возможность сделать это во сне вызывала сладкое ощущение и лёгкую дрожь в пальцах. Леви даже подумал, что и сам он — тот ещё маньяк. Эрвин сегодня вёл себя совершенно невинно: купил пирожные, сводил поужинать, пальцем не тронул. А вот Леви только и раздевал его жадным взглядом, опасаясь и в то же время вожделея. Но, оказавшись в постели, он понял, что не способен уснуть. Всё лежал и пытался представить себе высоченные стены, протянувшиеся на тысячи километров, и уродливых титанов, бродящих снаружи с безумными улыбками. Пытался понять, что же Эрвин такое, почему говорит так уверенно, словно и правда был там и всё это видел. Пытался понять, действительно ли этот Эрвин ради него нелегально отслеживал пассажиров поездов в течение уймы лет, или это было брехнёй собачьей. А ещё его воображение будоражила начатая, но неоконченная история о поимке бандита по имени Леви и двоих его друзей. Вроде бы Леви давно перерос детские сказки, но из уст Эрвина именно эта сказка звучала уж очень правдоподобно. В три часа ночи Леви понял, что так и не уснёт. И снова набрал Эрвина. Тот снова ответил мгновенно, словно ждал звонка.  — Ваш маньяк слушает.  — Хорош дурачиться, — Леви нахмурился, чувствуя, что уши вспыхнули от смущения. — Завтра в девять, в том же кафе.  — Да, мой капитан. Леви вздохнул. Поворошился под одеялом, устраивая ноги потеплее и поуютнее.  — Ты что, не спал? — спросил он.  — Нет, — беззаботно ответил Эрвин. — Составлял план, куда тебя сводить на экскурсию.  — Ты точно псих, — простонал Леви, поворачиваясь на бок. — С чего ты взял, что я пойду с тобой на какую-то экскурсию?  — Но ты ведь звонишь, — веско отозвался Эрвин. — Значит, тебе не спится, и ты думаешь обо мне. Даже на завтрак пригласил.  — Не льсти себе, — сказал Леви и раздражённо положил трубку. Каждый раз, как он пытался обозначить себя хозяином ситуации, Эрвин давал ему понять, что Леви идёт у него на поводу. Что бесило до жути. Но после этого разговора Леви смог уснуть. Ему снилась бесконечная лента стены, уходящая за горизонт, и стена эта казалась зыбкой и нетвёрдой под его ногами, но Эрвин стоял рядом, и Леви ощутил, что больше не боится упасть. Ему снился яблоневый сад, где они с Эрвином сидели под тяжёлыми ветвями, и он грыз сочный сладкий плод, а Эрвин вслух читал какую-то заумную книгу, размусоливая термины так и эдак, а Леви просто слушал его глубокий, красивый голос, не задумываясь о произносимых словах. Ему снилось, что он стоит, весь забрызганный кровью, а Эрвин держит его руку и бережно целует костяшки пальцев с таким отчаянием, словно едва не потерял нечто неимоверно дорогое. Эротичных снов, как назло, не случилось. Пробудившись, Леви даже рассердился из-за этого. Глянул время и бегом поскакал чистить зубы — до назначенного завтрака оставалось полчаса. * * * Эрвин уже ждал его за вчерашним столиком в спортивном костюме, потягивая сок из высокого стакана через трубочку.  — Доброе утро. Я заказал запеканку и маффины, — отрапортовал он. — Твой чай скоро принесут. Платишь ты, как и обещал.  — Доброе утро, — брякнул Леви, плюхаясь напротив. — Ты с пробежки, что ли? Эрвин действительно был только с пробежки — взмокший, разрумянившийся, слегка пахнущий потом — но, к удивлению Леви, не неприятно, а притягательно, по-мужски, по-животному. Запеканка оказалась с изюмом. Леви изюм терпеть не мог и принялся выковыривать на край тарелки, а подняв взгляд, обнаружил, что Эрвин делает то же самое.  — Не люблю изюм, — хором произнесли они, и Леви фыркнул, а Эрвин тепло рассмеялся.  — Ты выписался из отеля? — спросил он.  — Ты серьёзно думаешь, что я перееду к такому подозрительному типу? — осведомился Леви, внимательно выковыривая изюминки.  — Я искренне надеюсь, — заверил его Эрвин. — И клянусь, я и в мыслях не имею причинять тебе какой-то вред. Если захочешь — можешь связывать меня на ночь. Я тебе доверяю.  — Хо?! — Леви удивлённо захлопал глазами. Он всё думал, может ли он доверять Эрвину, но ведь, по правде, и Эрвин его совсем не знал, а Леви мог и сам оказаться убийцей или грабителем. — Связывать? Нравится, когда жёстко? Он брякнул, не подумав, но Эрвин лишь снова рассмеялся.  — Я люблю тебя, — ответил он спокойно. — И приму любые твои склонности. Леви выронил ложечку из дрогнувших пальцев и та, упав, запачкала запеканкой столешницу. Поднял на Эрвина ошеломлённый взгляд. Такие слова он слышал только из материнских уст, и никак не ждал, что подобное откровение выдаст незнакомец, да ещё и в столь будничной обстановке, без всяких там фонтанов, музыки и лебедей. Просто произнесёт эти слова, как нечто само собой разумеющееся. Как будто это было непоколебимой правдой. Как будто в целом мире был человек, который действительно испытывал к Леви чувства под названием «любовь». Леви не хотел верить своим ушам, но не верить не вышло.  — Люблю, — повторил Эрвин, протянув руку и осторожно накрыв его пальцы, самые кончики, своими. Он был тёплый, как солнце, а может, даже теплее, раз смог зажечь в груди Леви такое пламя одним прикосновением. Леви попытался отвести руку, но нежелание это сделать пересилило. Так они и сидели друг напротив друга, смотря глаза в глаза — недоверчивые в уверенные. И внутри что-то защемило, что-то незнакомое, но тянущееся к этому странному большому человеку. «Даже если он и маньяк, — подумал Леви с циничным отчаянием. — Хотя бы маньяк меня любит. И что я ломаюсь? Убьёт — зато помру любимым.» Он выписался из отеля сразу после завтрака, и Эрвин с готовностью помог ему донести чемодан до своей квартирки. Леви тащил новоприобретённый сервиз и всё время слышал голос отца: «Не ходи с незнакомцами!» Леви тогда было три года, и он потопал за тёткой, дразнившейся красивой игрушкой, а отвернувшийся отец не нашёл его в песочнице. В итоге оказалось, что тётка дразнила игрушкой не Леви, а собственную дочь, не желавшую идти домой, а от Леви, вцепившегося в плюшевого кролика, не знала, как отделаться. В тот день Леви получил по заднице, и с тех пор не доверял вообще никому. А Эрвину почему-то доверился. Как будто что-то внутри было сильнее его привычек, правил и предрассудков. Сильнее его самого. И это что-то неудержимо тянуло его к красивому светловолосому чучелу, беззаботно шагающему рядом. Квартира Эрвина оказалась небольшой, но удивительно чистой. А на кухне даже обнаружилась полка с пятнадцатью сортами чая.  — Я по-онял, — протянул Леви, открыв одну из баночек и втянув приятный аромат сушёных листьев. — Ты мне всё-таки снишься. Таких идеальных не бывает.  — Ты сам приучил меня к чаю и чистоте, — пояснил Эрвин, подходя ближе. — Но… если я сон — могу я обнять тебя? Леви, захлопнув крышку, вернул баночку на место.  — Перебьёшься. Ты потный, — буркнул он, хотя очень хотел оказаться в широких тёплых объятиях, прижаться к этому совершенному телу. — Иди мойся, и веди на свою экскурсию. Эрвин улыбнулся, заскочил в комнату за сменкой одежды и с готовностью побежал в ванную. Даже не озаботился тем, что Леви может что-то украсть и удрать. И Леви снова удивился тому, насколько Эрвин ему доверяет. Обошёл квартиру, рассматривая, изучая. Всё опрятно и аккуратно. Потрёпанная кулинарная книга на кухне — хозяин усиленно учился готовить. Куча документов на рабочем столе, но стопки бумаг и папки педантично разложены в определённом порядке. На стене — календарь на целый год, где двадцать пятое декабря бережно обведено в сердечко. Подойдя, Леви пролистал несколько папок. В одной были чертежи и схемы военных действий. В другой — какие-то отчёты. В третьей обнаружились письма, выведенные чётким почерком Леви, бережно разложенные по прозрачным файлам для сохранности. Но прочесть он не успел — Эрвин вернулся из душа, свежий и жизнерадостный, в чистой футболке.  — Теперь обнимемся? — энергично раскинув объятья, поприветствовал он. Леви ощутил себя застуканным за чем-то неприличным и захлопнул папку.  — Перебьёшься, — нагло ответил он, проходя мимо. От Эрвина пахло свежестью и сладким гелем для душа — кажется, ванилью и сандалом. Обнять его хотелось хотя бы для того, чтобы принюхаться. Эрвин словно уловил его настрой — обхватил ручищами со спины, сдавил и поднял в воздух, словно ребёнок — котёнка или плюшевую игрушку. И ткнулся носом в волосы на затылке. Леви до того опешил от неожиданности, что обвис, не дёргаясь, слушая грохот собственного сердца, чувствуя, как в спину ему ударяется огромное и мощное сердце Эрвина. Ощутил, как тот нежно потёрся носом о его макушку и тихонько застонал.  — Как давно я об этом мечтал, — прошептал он, обдавая горячим дыханием. Леви отживел, задёргался, вдарил назад затылком, а пятками по коленям.  — Пусти, чудище! — приказал он, и руки мгновенно опустили его на пол и разжались.  — Прости, — шепнул Эрвин, отстраняясь. — Я… Не удержался.  — Удерживайся, не то и правда свяжу, — буркнул Леви, оправляя футболку и стараясь справиться со сбившимся дыханием.  — Свяжи, — беззаботно согласился Эрвин. — У тебя хорошо получается. Я для того и брал кровать с металлическим каркасом. Леви даже зажмурился от этих слов. Эрвин был такой тёплый, такой послушный и такой невероятный, что хотелось плюнуть на здравый смысл и самому полезть обниматься. И связать его тоже хотелось — так, чтобы не выпутался, так, чтобы можно было делать с ним всё, что угодно. Он ведь сам предлагает, в конце-то концов. Мысли в голове Леви потекли сладко, порочно, едва только воображение нарисовало распростёртое на постели тело, такое большое, притягательное, с заведёнными за голову и примотанными к металлическим прутьям руками, с возбуждающе разведёнными мускулистыми бёдрами, с призывно приоткрытыми мягкими губами…  — Леви? Леви, ты в порядке? Леви вырвался из грёз, цыкнул, чертыхнулся и прошёл на кухню, чтобы налить себе водички. Эрвин обеспокоенно следовал по пятам.  — Тебе плохо? — заботливо спросил он. — Присядь. Что случилось? Голова кружится? Вызвать скорую?  — Углохни, — плеснув воды в чашку, проворчал Леви. Ему было стыдно, что он настолько погряз в похабной фантазии, что выпал из реальности — и в то же время приятно, что Эрвин о нём заботился. О Леви уже давным-давно никто не заботился.  — Извини, — Эрвин подошёл ближе и потупился, глядя, как он пьёт. — Мне не стоило тебя обнимать. Это я виноват. У тебя паническая атака из-за этого, или..?  — Придурок, — Леви плюхнул стакан на столешницу, шагнул навстречу и сам обнял Эрвина. Просто потому что ощутил в этом потребность. Тот был большим, крепким и очень тёплым, пах сладко и приятно. Хотелось зарыться в него, как в подушку, и уснуть.  — Можно, — дозволил Леви, ощутив, как его плеча осторожно коснулось чужое запястье, и Эрвин мягко, бережно обнял его, положив ладони на спину. Так аккуратно, словно боялся разбить самую хрупкую из ваз. В его объятьях было уютно и спокойно, и у Леви внезапно появилось странное, необъяснимое чувство, что он вернулся домой.  — Я очень тебя люблю, — чуть слышно произнёс Эрвин. — Даже если ты ничего не помнишь. Даже если ты считаешь меня психопатом. Я просто тебя люблю. Леви недовольно заворчал, с неохотой оттолкнулся от него, вынырнул под рукой, отстранился. Провёл пятернёй по волосам.  — Ты психопат, — согласился он, склонив голову чуть набок. — Но ты мне нравишься. Так что веди на свою экскурсию. Эрвин рассеянно улыбнулся, кивнул и жестом пригласил на выход.  — Пойдём, — позвал он дрогнувшим голосом. Леви подмигнул и направился в прихожую. И он вовсе не соврал, говоря, что Эрвин ему нравится. Если закрыть глаза на необъяснимые странности, тот был абсолютным совершенством. * * * Эрвин водил его по городу целый день. Рассказал, где был старый рынок, на который они некогда наведывались, и где располагалось ателье, в котором по личному заказу командора пошили для капитана Леви его первый нарядный сюртук для столичного приёма. Показал, на какой набережной продавали яблоки в карамели, которые прежний Леви так любил. Теперь на месте палатки сладостей стоял мороженщик, и Эрвин купил им по три шарика — шоколадно-сливочных, сладких, плавно тающих на солнце. Он удивительным образом умел расположить к себе — настолько, что рядом с ним Леви позабыл, что существует что-то ещё в целом свете, позабыл, что Эрвин странный и подозрительный. Он просто шагал рядом, ковырял мороженое пластиковой ложечкой и слушал этот приятный, уверенный голос, внемля каждому слову. И словно бы по-прежнему ощущал на спине бережные прикосновения тёплых широких ладоней — объятия хотелось повторить, но на сей раз сделать долгими, бесконечными, утонуть в них, как в озере — лишь бы этот здоровяк молчал и не говорил смущающих вещей. Спустя какое-то время Эрвин вывел его к музею Разведотряда.  — А здесь был городской штаб, — поведал он. — В нём регулярно проживало не так много человек, основной состав находился в замке за городом, поскольку солдатам нужна открытая территория для тренировок с УПМ. Городские власти не поощрили бы, если бы новобранцы тренировались взлетать из седла скачущей лошади прямо посреди проспекта. Не говоря уж о том, сколько окон они бы пробили крюками. На одни стёкла ушла бы половина годового бюджета Разведотряда. Поэтому мы располагались за городской чертой — сперва за Марией, потом за Розой. Показать тебе музей? Истории и фактов в нём, конечно, мало, поскольку создали его уже после смерти очевидцев, но кое-что интересненькое найдётся.  — Я вчера заходил, — Леви прочистил горло, захрипевшее после мороженого, и продолжил: — Много картинок, сказочник-экскурсовод, бумажка моим почерком. Увидел твою рожу на стене и побежал тебя искать.  — Ты даже половины не прошёл, — Эрвин ненавязчиво шагнул в сторону здания. — Давай покажу. Леви не возражал, последовал за ним в музей. Эрвин рассказывал куда интереснее экскурсовода, куда правдоподобнее, но старался говорить тихо, чтобы туристы вокруг не слишком интересовались. Идя по залам, он показал помещение, где хранились баллоны с газом и сменные клинки, пространства, где размещались архив и казармы, где была столовая. Рассказал, что большинство висящих на стенах рисунков выполнены заместителем главы исследовательского отдела. Зал со своим портретом Эрвин прошмыгнул быстро, на всякий случай разлохматив волосы, чтобы никто не заметил его сходства с тринадцатым командором. В одном из прохладных подвальных помещений расположилась огромная диорама, ярко освещённая холодным светом галогенных ламп. Диорама изображала часть Шиганшины, высокую стену и множество титанов. Один — шерстяной, длиннохвостый, лез на стену. Второй — похожий на человека без кожи — бежал впереди целого стада гигантов в набедренных повязках. Самый большой стоял на стене, а с ним сражался какой-то мелкий, тощий и косматый.  — Здесь у создателей разгулялась фантазия, — пояснил Эрвин с полуулыбкой. — Вон тот не имел хвоста и к стене даже не приближался. Этот — Бронированный — был в городе и не выходил наружу. И вообще, титаны не носили набедренных повязок.  — Тогда почему никто не жалуется на недостоверность? — осведомился Леви.  — Ты вчера читал свой отчёт? — вопросом на вопрос ответил Эрвин. — Если да, то должен знать, что в той битве выжили всего девятеро из двух с лишним сотен человек. Слишком мало очевидцев. Слишком тяжёлые воспоминания. Слишком скупые отчёты, бо́льшая часть которых утрачена. Разумеется, художники любят творческую свободу — вот мы и имеем то, что видим. Смотри, — он протянул руку, указывая. — Я стоял на стене над воротами, а титаны расположились широким полукругом, вот так. Ты во главе новобранцев защищал лошадей у ворот, пока три основных отряда были направлены на передовую, и… Говорил он долго, увлекательно. Леви заслушался, хотя никогда прежде не интересовался ни историческими битвами, ни схемами построений, ни вообще псевдосказками, подтверждений которым не имел — за исключением Эрвина, конечно. А тут почему-то почти верил в эти небылицы — до того уверенно они звучали. Только в конце Эрвин немного смял рассказ. «Я умер», — кратко сказал он, как будто смущаясь этого факта, и поспешно перевёл повествование к последующим событиям. Леви закусил губу, но перебивать не стал. После музея Эрвин повёл его в парк. Из прохладных полутёмных помещений хорошо было вырваться в ясный, тёплый денёк. Они неторопливо брели по дорожке вдоль канала, хрустя купленными засахаренными орешками, и жизнь казалась неплохой, хоть и странной. Человек, идущий рядом с Леви, помнил собственную смерть — сомнительное удовольствие.  — И ты… знал это всё с рождения? — спросил Леви, решив на краткое время допустить, что этот Эрвин действительно может быть сверхъестественным воплощением того, древнего командора. — То есть, ты и в раннем детстве помнил всю прежнюю жизнь?  — Нет, что ты, — Эрвин едва не выронил изо рта орешек и остановился. — Я бы сошёл с ума, если бы с детства помнил такие ужасы. Я вспомнил это в шестнадцать. Я родился в Эрмихе и до школы знать не знал ни о каких титанах. Мама всегда говорила, что это глупые сказки, и заказывала с континента детские книги про зверушек, рыцарей, разных героев… Истории про титанов ей не нравились. Потом я про них узнал, но как-то не проникся. А в шестнадцать поехал с друзьями в Шиганшину, и мы заглянули в музей. И там я увидел три дневника Гриши Йегера, я говорил тебе о них. Знаешь, я даже не видел их в той жизни, не дошёл совсем немного. Но тогда я отправился в экспедицию не для того, чтобы вернуть людям законные земли, а в первую очередь для того, чтобы найти эти дневники, узнать правду, доказать догадки отца. И здесь, при виде тех дневников… Меня словно пробило. Как будто открылись ворота, в которые я бился, сам того не зная. И на меня свалились воспоминания — слишком много, столько, что я не мог выдержать. Я не понимал, кто я и что я, думал, что сошёл с ума. Я пытался постичь их, пытался уразуметь. Медленно, но верно расшифровывал, осознавал, и, наконец, понял, что я нормальный, что всё, что я помнил, действительно было. Просто что-то свыше дало мне ещё один шанс, забросило снова в этот мир. И как только я закончил университет, я стал искать тебя. Потому что ни за истину, ни за свободу больше не нужно бороться, и ты — единственное, что действительно имеет значение, единственное, за что я готов сражаться снова и снова. Он говорил так искренне, так проникновенно, что Леви ощутил необъяснимую тоску и желание приободрить. Шагнув ближе, он положил руку на плечо Эрвина — тот отчего-то показался ему большим ребёнком, потерянным, заблудившимся, но видящим свет вдалеке и бегущим к нему сквозь мглистый ночной мрак. Леви не знал, почему, но чем менее реалистичными казались рассказы Эрвина, тем больше хотелось в них верить.  — Не надо меня жалеть, — Эрвин поднял ясный, ласковый взгляд. — Ты задал вопрос, я ответил на него. Теперь уже всё хорошо. Леви поджал губы и убрал руку с его плеча. Смутился собственного заботливого порыва.  — Так значит, в шестнадцать на тебя свалились горяченькие воспоминания, как мы трахались? — нарочито ехидно спросил он, меняя тон беседы. — Ты поэтому поскакал меня искать? Эрвин фыркнул и, не сдержавшись, рассмеялся.  — Нет, — весело ответил он. — Не поэтому. Хотя, не буду отрицать, ты был моей ночной фантазией все эти годы.  — Погодь, — Леви насторожился, пытаясь осмыслить услышанное, и подозрительно сощурился. — Ты девственник, что ли?  — Фактически — нет, но с технической точки зрения, если брать в расчёт только это тело и не учитывать предыдущую жизнь… — Эрвин с улыбкой развёл руками. — Не мог же я изменить тебе.  — Как тебя только земля носит?! — Леви хлопнул себя по лбу, не находя достойных слов для комментариев. — Теперь понятно, почему ты ко мне полез в поезде.  — Секундочку. Я не лез, ты сам попросил, — возмутился Эрвин. — Потом ты сказал отвалить, и я отвалил. Какие претензии?  — Всё. С тобой. Понятно, — повторил Леви выразительно и пошёл дальше по дорожке.  — А с тобой ничего не понятно, — догнав его в два шага, прокомментировал Эрвин. — Ведя тебя в музей, я надеялся, что и ты хоть что-нибудь вспомнишь.  — Тц. Вот ещё, — Леви закатил глаза. — Думаешь, мне хотелось бы помнить гигантских существ, пожирающих людей? Или как умирают все вокруг, особенно те, кто важен для меня?  — Сперва это напрягает, — согласился Эрвин. — Но потом привыкаешь и радуешься, что у тебя есть новая, лучшая жизнь, что тебе дали ещё один шанс.  — У меня и так всё нормально, — отрезал Леви. Некоторое время они шли молча. Эрвин хмурил брови и усиленно о чём-то размышлял; Леви почти слышал, как скрипят извилины под светлыми встрёпанными волосами. Эрвин даже позабыл про кулёк с орешками, который так и нёс в поднятой руке.  — Расскажи дальше, что ли, — попросил Леви, ловко выхватывая этот кулёк. Свою порцию он уже сгрыз. — Ты вчера начал про подземного бандита, но не закончил. Поймали его? Эрвин перевёл на него любопытствующий взгляд, чуть заметно улыбнулся — так, словно выиграл в лотерею миллион, но решил его от всех утаить.  — Поймали, разумеется, — подтвердил он. — И было это так… * * * Они гуляли до самого вечера. Бродили по городу, сидели на лавочке в парке, спрятавшись от солнца в тени, заходили сперва пообедать, потом поужинать в попутные кафе, и Леви забыл даже, что собирался искать место для своей будущей чайной — смотрел на город, почти видя его со слов Эрвина прежним: обшарпанные двухэтажные домишки, двускатные крыши в красной черепице, ящики с цветами на окнах, выбоины в дороге от колёс экипажей… Порой ему так хотелось всё вспомнить, разделить с Эрвином ту память. Они были бы единственными на весь мир людьми, знающими историю острова. Ходили бы, как всеведущие цари, как бессмертные боги, видевшие и былое, и грядущее. Но он ничего не помнил, сколько бы Эрвин не рассказывал. А тот был многословен, искренен и порой весьма откровенен. Шёл рядом, такой высокий и красивый, и словно бы бульварный роман вслух читал — до того складно и романтично у него выходило. Когда он добрался, наконец, до собственной смерти — Леви, наконец, понял, почему Эрвин так косвенно упомянул о ней в музее. Не потому, что Эрвину неприятно было об этом говорить — а потому, что он не хотел напоминать об этом Леви. Эрвин и на сей раз обошёлся парой лаконичных фраз общего толка и принялся — уже в меньших красках — расписывать дальнейшие события, которым не был очевидцем, но которые кое-как восстановил по сохранившимся историческим документам. Закончил Эрвин поздно вечером, когда на Шиганшину опустились тьма и ночная прохлада. Они сидели за столиком и неспешно потягивали горячий глинтвейн. Натруженные ноги гудели, стопы горели. Безумно хотелось вернуться в номер, принять душ и лечь на давешнюю мягчайшую постель. И даже не пытаться переварить свалившуюся за день информацию — просто отключиться.  — Ну что, пойдём домой? — беспечно пригласил Эрвин. Так спокойно, словно не о смертях сейчас говорил, а прочитал внучатам добрую сказку и теперь гнал их в кроватки. Лишь теперь Леви вспомнил, что зачем-то переехал к этому мужику, что ни о какой огромной гостиничной постели можно даже не мечтать — максимум о местечке на диване. Но от этой мысли — что они живут вместе, сколько бы это ни продлилось — почему-то стало спокойно. Как будто это было самой правильной вещью на свете. Хотя Леви знал этого человека без малого двое суток. Но, каким бы странным ни казался рассказ Эрвина, ему отчего-то хотелось верить, верить каждому слову. То ли потому, что рассказать выдумку так последовательно и подробно просто невозможно. То ли потому, что в остальном Эрвин выглядел абсолютно нормальным. То ли потому, что если поверить ему — мир казался справедливее и прекраснее, а ещё у Леви появлялся кто-то, кому он дорог. Он всё ещё не мог ассоциировать себя с тем Леви из рассказов Эрвина, потому как тот был слишком хорош, чтобы казаться реальным. Слишком прекрасен, слишком безупречен. Леви не мог представить, чтобы он, пусть даже в прошлой жизни, был способен положить за раз более полусотни пятнадцатиметровых чудовищ — ему казалось, при одном виде титана с музейной картинки он зажмурится и приготовится к смерти. Он не был воином. Он не был героем. Он был обычным тощим человечком, один вид которого вызывал у особо чувствительных людей несварение. А Эрвин отчего-то видел в нём центр мира и смысл жизни. Леви ощущал себя обманщиком, лицемером — но разве можно было такому противиться?  — Пойдём домой, — равнодушным тоном согласился он, поднимаясь со стула. При слове «домой», которое он просто повторил эхом, в ясном взгляде Эрвина вспыхнула нежность.  — Ты что-то вспомнил? — ласково спросил он, вставая. Леви нахмурился, поджал губы и мотнул головой. На лице Эрвина на миг отразилось огорчение, но он тут же спрятал его за беззаботной улыбкой и призывно махнул рукой, приглашая следовать в сторону своего дома. Сделал вид, будто вовсе не расстроен. Леви не удержался.  — Может, мне свалить? — предложил он, ровняя шаг с длинноногим великаном. — Мы оба знаем, что я — не тот Леви. И я не стану им, как бы ты ни хотел. Ты можешь притворяться сколько угодно, но я же вижу, что я тебя разочаровываю. Эрвин развернулся, положил ладони ему на плечи.  — Что за глупости, Леви? — серьёзно спросил он. — Я никогда не разочаруюсь в тебе. Я разочарован лишь в том, что не смог вернуть тебе память. Но, может быть, ты прав, и тебе лучше не помнить тех ужасов. Ты видел лишь смерть и потерял всех, кто был тебе дорог — пожалуй, не лучшая жизнь, чтобы её помнить. Прости, что пытался навязать тебе воспоминания.  — Я сам спросил, — возразил Леви. — Ты ничего не навязывал. Меня больше парит, что ты пытаешься найти во мне ЕГО. Того, кем я не являюсь. Того, кем не стану, как бы ни старался. Я — это я, Эрвин. И я ещё вчера сказал — ты нашёл не того. Эрвин, взяв его лицо в две ладони, склонился и прижался лбом к его лбу. Прямо среди шумной улицы, под светом витрин и фонарей, рекламных вывесок и проезжающих машин. И Леви это позволил.  — Я нашёл тебя, — убеждённо произнёс Эрвин. — И я люблю тебя, Леви. Кем бы ты ни был. Каким бы ты ни был. В этой жизни или в тысячах других. Я нашёл тебя и я люблю тебя. Ничто иное не имеет значения. Леви ощутил свернувшийся в горле ком, закрыл глаза и ощутил мягкое прикосновение тёплых губ к своему лбу. А потом руки Эрвина пропали с его щёк, и сердце, словно потеряв опору, полетело с высоты вниз. Но Эрвин поймал его за пальцы и потянул за собой.  — Пойдём, — позвал он. — И пожалуйста, не смей больше во мне сомневаться. Никогда.  — Хорошо, Эрвин, — едва слышно выдохнул Леви, словно ребёнок цепляясь за его большую шершавую ладонь. — Не буду. Я сомневаюсь лишь в себе.