Проводник

Шум воды за стеной прекратился, и Леви поуютнее устроился в коконе из одеяла, в котором сидел, остервенело выискивая в интернете статьи про реинкарнацию. Эрвин предлагал ему свою кровать, но Леви решил не злоупотреблять гостеприимством и согласился лишь на диван, где ему постелили чистое бельё, и он, вымывшись и облачившись в пижаму, с комфортом уселся под торшером. Пока Эрвин мылся, Леви успел прочесть полтора десятка псевдонаучных публикаций о перерождении душ в различных религиях, освоить основы некоторых философско-литературных и религиозно-мистических течений и почти стать адептом антропософии. Дверь ванной открылась, и Эрвин вышел наружу, обряженный в одно лишь полотенце, намотанное на бёдра. Леви от неожиданности уронил телефон и челюсть, спохватился, поднял телефон, но снова уронил, парализованный роскошностью открывшейся картины. На континенте он часто бывал в музеях, видел древние скульптуры полуобнажённых воинов, прекрасных и безупречных, но ни одна из этих скульптур не сравнилась бы с телом Эрвина — при виде такого совершенства они убежали бы, стыдливо осыпаясь гипсовым крошевом. Леви даже не почувствовал, как изо рта у него потекла слюна при виде стройной талии, рельефного пресса, широкой груди и крепких плеч, ещё покрытых капельками влаги. Один лишь вид расслабленных мышц на могучих руках довёл его до полуобморочного состояния. Ни одна из его извращенных фантазий даже близко не стояла рядом с этим апогеем красоты.  — …ишь? — донеслось глухо, словно сквозь толщу воды. Леви сглотнул, дёрнулся, захлопал глазами и, осознав, что сидит с открытым ртом, поспешно утёр слюну с подбородка рукавом пижамы.  — Чего? — буркнул он недовольно, с неохотой отводя взгляд.  — Я думал, ты спишь, — беззаботно повторил Эрвин и, подойдя, плюхнулся в кресло. Провёл рукой по сырым ещё волосам. Одна капелька стекла по шее, скользнула вдоль покатой ключицы в ложбинку меж грудей, покатилась ниже, и Леви лишь ценой титанических усилий сумел оторвать взгляд и уткнуться им в свои колени, укутанные в одеяло.  — Я сова, — буркнул он. — Раньше полуночи не засыпаю. Эрвин хмыкнул, удобнее устроился в кресле. Леви возблагодарил богов, что полотенце было достаточно длинным — иначе он не удержался бы и набросился на этого офигенного мужика, как голодная пиранья. В пижамных шортах всё стояло колом, и он неловко сполз пониже на сидении, слегка разводя бёдра и стараясь избавиться от нежеланного дискомфорта. Попытался дышать ровнее.  — Я… хотел спросить про те дневники Йегера, — пытаясь переместить собственное внимание на что-то постороннее, произнёс он. — Которые пробудили твою память, и к которым ты стремился всю прошлую жизнь. Мне правда жаль, что ты так и не смог их прочесть.  — Как не смог? — Эрвин спокойно кивнул в направлении стеллажа. — Вон они стоят.  — Ты их спёр, что ли? — брови Леви поползли вверх.  — Они валялись в музее такие ненужные, — Эрвин пожал плечами. Ещё одна капелька скользнула вниз по крепкой груди, и Леви неудержимо захотелось повторить её маршрут языком — обводя горячие тугие мышцы, ниже по крепкому животу, к подвёрнутому краю влажного полотенца. — Я обездвижил ночного сторожа и выкрал их. У меня много всякого музейного эксклюзива. Хочешь, покажу?  — Хочу… — непослушным языком проговорил Леви, сам плохо понимая, к чему относится это утверждение, но тут же взял себя в руки. — Чёрт. Угораздило же меня связаться с преступником.  — В прошлой жизни ты сам был преступником, — напомнил Эрвин. — И воровал похлеще, чем я. Как-то мы поехали на приём в столицу, и пока я ходил на совещание, ты обежал окрестные дома и натаскал целую кучу денег и драгоценностей. Понятия не имею, как тебя не поймали. Когда я вернулся в гостиницу, ты уже начисто вымыл украшения и монеты и разложил их на моей койке сушиться. А сам разлёгся среди них нагишом, соблазняя. Тебе очень шло то колье с чёрными опалами. Леви попытался представить себя в одном колье, лежащим поверх сырых монет и ожерелий, ждущим Эрвина, и от одной мысли перехватило дыхание. Конечно, монеты липли бы к спине золотой чешуёй, но… — Можно ещё раз спросить? — Эрвин снова провёл пальцами по волосам и, дождавшись кивка, поинтересовался: — Почему ты, всё-таки, пришёл тогда в мое купе? Леви хотел брякнуть что-то невпопад, но Эрвин весь день был так откровенен, что соврать ему о такой мелочи стало бы просто неприлично. — Красивый ты, — чуть смутившись, буркнул он. — Решил подкатить. Эрвин тоже смутился, смотрел в невинном недоумении. — Тогда почему ты ушёл? — Потому что ты был уж слишком не против, — Леви нахмурился. — Это напрягало, знаешь ли. — Прости, — стушевался Эрвин. — Я не хотел пугать. Надеюсь, теперь я тебя не напрягаю? — Иногда, — хмыкнул Леви, решив не уточнять, в каких именно местах он напряжён прямо сейчас. И ничего уже не мог поделать с собой — вроде и старался отводить глаза, но взгляд тут же возвращался к Эрвину и жадно ощупывал его тело. Эрвин, поймав этот взгляд, истрактовал его как-то по-своему. — Пойду спать, — сказал он, поднимаясь из комфортного кресла. — И ты ложись. Хватит в экран глазеть. — Я место ищу, — соврал Леви. — Для чайной лавки. Я сюда приехал, чтобы бизнесом заняться. Думал, на прогулке что-то присмотрю, а ты весь день отвлекал своими титанами. — Ты выглядел заинтересованным, — Эрвин пожал плечами, и у Леви снова перехватило дыхание от вида перекатившихся под кожей мышц. — А место для чайной лавки ты уже подобрал, ещё в прошлой жизни. Я покажу завтра. Старое здание недавно снесли, а на его месте как раз достраивают новое. Если подсуетиться — заключишь договор аренды, и через месяц-другой уже будешь торговать чаями. Кстати, я могу пойти к тебе обслуживающим персоналом. Охранником или уборщиком. — Официантом, — усмехнулся Леви. — Спорим, каждый посетитель будет шлёпать тебя по заду? — Я не против, если ты будешь хоть капельку ревновать, — парировал Эрвин и, махнув рукой на прощание, направился к двери спальни. — Доброй ночи. — Доброй ночи, — проворчал ему вслед Леви, опустил мобильник на пол и, как только дверь прикрылась, сунул руку под одеяло. — Грёбаное чучело! Пришёл, возбудил, а сам какую-то чушь несёт… Стриптизёр хренов. За дверью раздался какой-то скрип, и Леви, протянув свободную руку, торопливо погасил торшер. Комната погрузилась в синеватый полумрак. Запустив холодные пальцы под резинку трусов, Леви обхватил себя и стиснул, зажмурившись, вспоминая, как стекала капелька по загорелой коже, блестя, очерчивая контуры мышц, скользя всё ниже и ниже… Рука медленно согревалась, и он сполз ещё ниже на сидении, откинул голову на подушку, толкнулся в кулак, обхватил плотнее, почти до боли. В комнате Эрвина снова что-то шелохнулось, тихонько звякнуло, зашелестело. «Не спит, зараза, — подумал Леви. — Я тут дрочу на него, а он там, небось, дрочит на своего первобытного Леви…» Внезапная мысль поразила, словно молния; Леви вскинулся и резко сел на диване. — А какого хрена, собственно? — сам у себя спросил он. — Чего мы тут в недотрог играем? Скатившись с дивана, он в считанные мгновения оказался у двери. Желание прикоснуться к Эрвину опаляло, горело жарким пламенем в каждой клеточке тела. До этого момента Леви и не знал, что можно кого-то так сильно хотеть. Он ревновал Эрвина и к прежнему Леви, и к титану, некогда отожравшему командорскую руку, и даже к махровому полотенцу, плотно обёрнутому вокруг его талии. Решительно схватившись за ручку, Леви распахнул дверь. Эрвин сидел на краешке кровати и в свете ночника сосредоточенно делал какие-то записи в толстой книжице, держа её на коленях. Слегка подсохшие пряди золотились в тусклом свете лампы, очерчивавшем ореол вокруг головы и плеч. Заметив, что его уединение прервано, Эрвин обернулся и вскинул вопросительный взгляд. — Подушка слишком мягкая? — простодушно спросил он. — Или свет из-под двери мешает? Или… боишься меня? Я утром серьёзно предлагал — можешь связать меня и спать спокойно. Верёвку дать? Леви, цыкнув, ухватил себя за край футболки и в одно плавное движение стянул её через голову. Теперь настал черёд Эрвина отвесить челюсть, и Леви даже приятно было, что смог вызвать такую реакцию. Хоть он и жалел, что чувства, которые Эрвин испытывает, направлены не на него, а на того, другого, настоящего Леви. — Ты..? — Эрвин заглотил воздух ртом, смотря, как гость хищно, неспешно приближается, попутно складывая футболку. — Леви, что ты задумал? — С пяти раз угадаешь, девственничек? — с издёвкой промурлыкал Леви, опускаясь на кровать в изножье и медленно, страстно ведя ладонью с растопыренными пальцами по одеялу. Эрвин подвис и судорожно втянул воздух ртом. — Ну а что мы, как два идиота из классического романа? — игриво вопросил Леви, встав на кровати на колени и слегка оттянув резинку пижамных шорт. — Читал такое в школьной программе? Герои томятся друг по другу, но боятся признаться и в итоге умирают, так и не озвучив своих чувств? Тупо и тоскливо. Так что давай не будем играть в монашек и опробуем твою кровать в действии. Эрвин, кажется, забыл, как дышать, смотря, как тонкие пальцы ползут по бледному животу, дразня, поднимаются по плоской груди к острым ключицам. — К тому же, — продолжил Леви, обведя верхнюю губу кончиком языка и наслаждаясь тем, как расширились глаза Эрвина. — Ты ведь считаешь, что я — это твой Леви, и хочешь, чтобы я всё вспомнил. Вдруг это поможет, мм? Эрвин поджал губы, нахмурился и отвернулся. — Леви, прошу тебя, — произнёс он. — Мне не нужны ни твои жертвы, ни твои одолжения. Всё в порядке. Леви хмыкнул и, опустившись на четвереньки, нарочито медленно пополз по кровати, так эротично изгибаясь, как только мог. — С чего ты взял, — промурлыкал он, — что я делаю одолжение или жалею бедного девственничка? — Но… — Ты ведь хотел бы, чтобы я тебя вспомнил? Я тоже… — с придыханием произнёс Леви, добравшись до него и потершись грудью о мускулистое плечо. — Я тоже хочу… Эрвин отложил записную книжку и обернулся. — Ты думаешь, это поможет? — спросил он. Его лицо было так близко, зрачки расширились, как у наркомана, увидевшего новую дозу после длительной ломки. — Поможет или нет, хватит уже ломаться, — прошептал Леви, протянув руку и осторожно скользнув ей по груди Эрвина — крепкой, мускулистой, горячей. — Я хотел, чтобы ты меня разложил ещё в том дурацком поезде. — Правда? — по-идиотски спросил Эрвин, затаив дыхание, прикрыв глаза, отдаваясь ощущениям от прикосновений прохладных пальцев. — Да… — ответил Леви, легонько вонзив ногти в тугую упругую кожу и тут же плавно огладил, невзначай коснувшись соска ребром ладони. Эрвин резко выдохнул. — Я весь день таскался за тобой, потому что хотел тебя. — И ты называл маньяком меня? — с шутливым укором произнёс Эрвин. Леви усмехнулся и закусил нижнюю губу, водя пальцем по его груди, выписывая медленные узоры, но к тёмному шарику соска больше не притрагиваясь. Эрвин не удержался — рванул навстречу, и Леви не успел опомниться, как оказался опрокинутым на одеяло. Эрвин навис над ним, опершись на одну руку, пальцами второй бережно коснулся скулы Леви и плавно повёл ниже, осторожно обводя линию челюсти и спускаясь к бледной шее. В какой-то момент его глаза вспыхнули, и Леви показалось, что он совершил ошибку, что этот маньяк сейчас вцепится ему в горло и придушит ко всем чертям. Но Эрвин и не думал — мягко проведя подушечками пальцев по кадыку, огладил нежную впадинку меж ключиц и направил руку ниже, кладя уже всю тёплую ладонь поверх вздымающихся от частого дыхания рёбер. Леви непроизвольно выгнулся навстречу прикосновению — то казалось таким знакомым, что он почти поверил, что и правда сможет что-то вспомнить. Что-то, что изменит его жизнь навсегда. На мгновение ему стало страшно шагнуть в тот, иной мир с другими воспоминаниями. Но в том мире, в тех воспоминаниях был Эрвин, и Леви хотел узнать его всего: каждую мысль, каждую мечту, каждое мгновение. Хотел настолько, что просто не смог бы уйти. Настолько, что готов был помнить любую боль и любые страдания. Он поднял глаза, жадно поймал взгляд Эрвина — потемневший, голодный, истосковавшийся. Обращённый не к нему, а к тому, другому Леви. Этот Леви — лишь тусклая оболочка, жалкое подобие, недостойное, ненастоящее. Ничтожная замена для Эрвина, но Леви в тот миг готов был стать даже ничтожной заменой, лишь бы быть рядом, касаться, брать и отдаваться всецело, принадлежать и распоряжаться. Он не понял, в какую секунду успел отринуть собственную сущность, собственную гордость — всего пару минут назад говорил, что это вовсе не самопожертвование, а теперь ощутил себя жертвой, а своё тело — чем-то, что готов был отдать, если Эрвину это было нужно. И совершенно не понимал причины. — Леви, — прошептал Эрвин, склоняясь ближе, прислоняясь лбом к его лбу, и нежно потёрся носом о нос. — Леви… Леви отвернулся, зная, что зовут не его. Это было его имя, но сейчас оно принадлежало другому человеку. Он пытался притворяться кем-то, кем не являлся — и не умел. Но Эрвин заметил это. Эрвин понял его без слов, словно знал слишком хорошо, и вновь коснулся щеки, заставляя посмотреть себе в глаза. — Я произношу твоё имя, Леви, — убедительно произнёс он, будто читая мысли. — Твоё. Говорю только с тобой. Ты со мной, здесь и сейчас. Никто иной, только ты. — Я — не он, — пояснил Леви. — Мы оба это знаем. Просто соври себе, притворись, что я… — Леви, — Эрвин накрыл его губы пальцами. Леви не удержался и кратко поцеловал их. — Нет никакого «он» и «ты». Ты — и есть он. И я ничего от тебя не требую. Ты можешь ничего не помнить, и я готов развивать отношения с самого начала. Просто ты нужен мне. Не «он», а ты. Любой. Кем бы ты ни был. Переродись ты женщиной — я любил бы тебя женщиной. Переродись прикованным к постели инвалидом — любил бы и такого. Тебе не нужно соответствовать никаким требованиям, не нужно исполнять никакие правила, не нужно стремиться ни к каким идеалам. Просто будь собой. Будь тем, кто ты есть. И позволь любить тебя настоящего. Большего я не прошу. Леви отчего-то почувствовал, как защипало глаза. Эрвин сказал, что любил бы и инвалида — и Леви представил себя смертельно больным полутрупом — и Эрвина, заботящегося, как бы отвратительно ни было, кормящего, подмывающего, обтирающего… Эрвин говорил так твёрдо, что Леви не посмел усомниться в истинности слов. И отчаянно понял, что совершенно не заслуживает этого человека. Но Эрвин просил, чтобы Леви позволил любить его — и это было меньшим, что Леви мог дать, во всех смыслах. Поцеловав ещё раз прижатые к его губам пальцы, он кивнул и с готовностью обвил тело Эрвина, скользнул ладонями по стройным бокам, наслаждаясь ощущением напряжённых мышц под пальцами и, подцепив одной рукой узел на полотенце, рывком другой стянул его. — Уверен? — спросил Эрвин, приподнявшись. Подтянув к себе полотенце, Леви ловко сложил его на весу и отодвинул ровную стопочку к краю кровати, где лежала его сложенная футболка. — Уверен, — довольно ответил он и, переместив руку на крепкую задницу Эрвина, звонко шлёпнул его по ягодице. — Хорошо, командор. Я буду самим собой, а ты — напросился. Эрвин нерешительно улыбнулся и, склонившись, припал к его губам. Так отчаянно, сладко и нежно, будто умирал и в последний раз притрагивался к жизни. Его губы были тёплыми и мягкими, их прикосновения — невинными и осторожными, но в то же время настойчивыми и жадными. Леви утонул в ощущениях, запустил пальцы в почти сухие уже пряди и потянул на себя, заставляя склониться ближе, вынуждая углубить поцелуй. А в голове билась лишь одна мысль — «Почему, чёрт возьми, мы целуемся впервые за двое суток?!» Он обхватил Эрвина крепче, и тот тихо застонал в поцелуй, шаря ладонью по телу Леви, пока второй рукой упирался в постель рядом с его головой. Леви, толкнув его, вынудил упасть рядом и взобрался сверху, потираясь о напрягшийся живот. Склонился, целуя уже сам, жёстче и ненасытнее. Изгибался под ласкающими прикосновениями, которые были везде: на лопатках, позвоночнике, боках, под резинкой пижамных шорт. — Ты такой щупленький, — пробормотал в поцелуй Эрвин, огладив ладонью его рёбра снизу вверх. — В прошлой жизни был более жилистым из-за постоянных тренировок. — Иди нахрен, — буркнул Леви, снова пытаясь заткнуть его поцелуем. — Завтра вместе пойдём на пробежку, — успел произнести Эрвин, уклонившись, и рассмеялся, когда губы Леви ткнулись ему в щёку. — Ещё одно слово не в тему — и я сам тебя трахну, — пригрозил Леви. — Да так, что ни на какую пробежку ты будешь не способен. Эрвин, запустив руку ему в трусы, сгрёб ягодицу, поместившуюся в одну ладонь, и мягко, искушающе сдавил её. — Хорошо, — спокойно согласился он, а в глазах горело задорное лукавство. — Всё, что угодно, по вашим заявкам. Леви недоверчиво посмотрел на него, но Эрвин казался таким искренним и убедительным, что все сомнения разом отпали. — Да что ты за чудо такое? — прошептал Леви, склонившись к его уху, и, боднув высокую скулу носом, прихватил губами мягкую мочку. — Какой есть, — продолжая оглаживать его спину одной рукой, а пальцами второй возбуждающе сминая задницу, ответил Эрвин. — И весь твой. Его голос был таким глубоким, мягким и проникновенным, что Леви едва не кончил, просто ёрзая по его прессу. — Хочу тебя всего, — пробормотал он, приподнимаясь и неуклюже стягивая шорты вместе с бельём. — На всю ночь. И на завтра. И навсегда. Эрвин приподнялся и сам поймал его губы, прикоснувшись к ним кратко, но чувственно. — Навсегда, — повторил он. Леви показалось, что голос Эрвина дрогнул на этом простом слове, означающем слишком многое. Означающем целую жизнь — нет, больше, чем жизнь. Означающем вечность. * * * Леви проснулся ближе к полудню. Было тепло и мягко, в глаза даже сквозь опущенные веки бил солнечный свет. Чуть зажмурившись, он с наслаждением потянулся под одеялом, и натруженные мышцы во всём теле отозвались непривычной, но приятной болью. Более того — тело проехалось по смятой простыне, и кожу от постельного белья не отделяла ткань пижамы. Леви распахнул глаза, уставился на незнакомый интерьер и, внезапно вспомнив, как провёл эту ночь, снова зажмурился и уткнулся лицом в подушку. Ох, эта ночь… Слишком краткая летняя ночь… Таких ночей у Леви ещё не было. Он и сам не подозревал, что может быть настолько ненасытным. Эрвин — его Эрвин — поначалу был так нежен и осторожен, словно пытался жонглировать фарфоровыми статуэтками, но Леви эта церемонность наскучила уже на втором круге, и он, оседлав Эрвина, сам задал резкий, рваный темп, наслаждаясь низкими хриплыми стонами, стальной хваткой на своих бёдрах и особенно — неотрывным, зачарованным взглядом невозможных глаз Эрвина сквозь приопущенные ресницы. И смотрел Эрвин действительно на него, а не на кого-то другого, скрытого за этим лицом. Только на него. С Эрвином можно было всё, по-всякому и во всех позах. Можно было брать и отдаваться, сверху, снизу, на боку, как угодно. Можно было быстро и грубо или нежно и неторопливо. Можно было пойти среди ночи поесть бутербродов с беконом и там же, на кухне, раскинуться на столе, и плевать, что поцелуи получались тоже со вкусом бекона. Когда небо за окном начало светлеть, Леви уже и забыл, что они с Эрвином — отдельные тела, а не части единого организма-конструктора. Но сонливость брала своё; они приняли душ, сменили потные простыни и уютно уснули, совершенно обессиленные. И Леви, ненавидящий спать без одежды, даже не испытал сегодня этого дискомфорта — рядом с Эрвином было спокойно и безопасно. Так безопасно, что он удивился, как вообще мог бояться этого человека. Эрвин уснул мгновенно и был такой милый во сне. Порой что-то бормотал чуть слышно про смену построения, направлял куда-то отряды, но чаще — тихо звал Леви, отчаянно и с тоскливым волнением. Леви придвигался чуть ближе, говорил «я здесь» — и Эрвин успокаивался. В конце концов он нашарил тело Леви, сгрёб себе под бок, в последний раз выдохнул его имя, и после этого расслабился и замолчал. Но сейчас кровать пустовала, Леви раскинулся на ней один, но на подушке Эрвина что-то темнело. Заинтересовавшись, Леви сел. Одеяло сползло со спины, и он поморщился при виде синяков на молочно-бледных бёдрах. На подушке лежала связка с двумя ключами, соединёнными металлическим брелком с изящной гравировкой «Леви». Рядом прямо к наволочке приклеены были три жёлтеньких стикера. Записка гласила: «Я за продуктами, скоро вернусь. Оставил твою копию ключей на случай, если захочешь прогуляться один» Леви перечитал записку раз пять и уставился в стену, пытаясь понять, что с ним происходит. Как так вышло, что он живёт с мужчиной, которого знает всего два дня, а тот уже отдал ему копию ключей с именным брелком. Да ещё и доверяет настолько, что оставил одного в квартире, не боясь, что Леви сейчас похватает, что найдёт, сломает ему компьютер, чтобы ничего не мог отследить, и сбежит. Только Леви не хотел сбегать. Ему казалось, что он попал в какую-то дурацкую сказку, где явно был в роли принцессы, отхватившей и лучшего принца, и его замок, и полцарства в придачу, да ещё и волшебный поцелуй любви. Правда, от поцелуя — а поцелуев за ночь было предостаточно — Леви всё равно ничего не вспомнил о прошлой жизни. То ли история с реинкарнациями была бредом, то ли целовались неправильно. Поднявшись с кровати, он подставил приятно ноющее тело солнечным лучам и снова потянулся, хрустнув затёкшими позвонками. И почему-то ощутил себя дома. Эта квартира, в которой он провёл считанные часы, показалась более родной, чем отцовский дом или каморка, которую он снимал, живя в Марлии. Если всё происходящее и было сном — он не хотел просыпаться. Почистив зубы, побрившись и причесавшись, Леви почувствовал себя счастливейшим человеком. А когда за закрытой дверью кухни обнаружил на столе стопку свежеиспечённых оладий и понял наконец, чем так сладко пахло в квартире — и вовсе растаял. Он только и успел начать заваривать чай, когда Эрвин вернулся — бодрый, с горящими глазами и бумажным пакетом, прижатым к груди.  — Доброе утро! — воскликнул он, заходя на кухню. Поглядел на Леви так, словно тот должен был поприветствовать его поцелуем, как мужа-добытчика, но Леви отчего-то смутился.  — Добрый ДЕНЬ, — выразительно поправил он и снова отвернулся к заварочному чайничку. Если раньше он толком не знал, как вести себя с Эрвином — то теперь тем более не понимал, что ему следует делать и говорить.  — Как себя чувствуешь? — Эрвин подошёл к раковине, включил воду и принялся тщательно намывать руки с мылом. Его голос стал обеспокоенным, лицо выражало волнение. — Ничего не болит?  — Правая ноздря болит, от твоих тупых вопросов, — огрызнулся Леви, но тут же смягчился и добавил полуизвиняющимся тоном: — Конечно, я в порядке, Эрвин. Мне обалденно. Я в жизни так не ебался.  — В этой, — сказал Эрвин.  — Чё?  — В этой жизни. А в прошлой всякое случалось.  — Я там вообще не спал? — притворно надулся Леви, и оба рассмеялись. На кухне сразу стало уютнее.  — Садись за стол, — распорядился Эрвин, доставая тарелки. — Я купил к оладьям шоколадную пасту, взбитые сливки и персики. С чем будешь?  — С тобой, — выдал Леви ещё до того, как осмыслил вопрос. — В смысле… Завтрак с тобой. Ты же ещё не ел?  — Не ел, — умилённо подтвердил Эрвин, но тут же посерьёзнел. — Леви, скажи правду. Ты в порядке? Когда я вошёл, ты напрягся, как будто тебе неловко… Я что-то делаю не так? В чём причина?  — Во мне, — Леви вздохнул и, подойдя, выхватил из подставки нож. Эрвин даже не шелохнулся, доверяя абсолютно, хотя Леви подумал, что как минимум отшатнулся бы на его месте. Взяв нарезочную доску, он ровненько разместил её на столешнице. — Помой персик. Я нарежу. Эрвин беспрекословно выудил из бумажного пакета два спелых пушистых персика и принялся аккуратно намывать один из них, чтобы не повредить шкурку.  — Леви… — снова начал он.  — Нихрена я не помню, — отозвался Леви, следя за его длинными, сильными пальцами, бережно обтирающими бархатистую поверхность плодов под струями воды. — Я правда думал, что получится, Эрвин, что я смогу вспомнить тебя, что…  — Ты не должен, — рука, за которой Леви следил неотрывно, положила персик на нарезочную доску перед ним, а потом — мокрая — легла поверх его пальцев. — Леви, ты не обязан ничего вспоминать, я ведь уже говорил.  — Но я хочу, — Леви вскинул взгляд. — Я хочу тебя помнить. Мне срать на всю эту историю с Подземным городом и титанами, но мне нужны воспоминания о тебе.  — Мы сделаем новые, — заверил Эрвин, слегка пожав его пальцы. — Даже не волнуйся об этом. И не заставляй себя насильно. Может, память вернётся однажды, может, нет. Но я всегда буду рядом. Просто… позволь мне это. Леви овладело неистовое желание то ли сбежать и спрятаться, то ли обнять Эрвина и стиснуть так, чтобы рёбра затрещали. Он никак не мог привыкнуть, что кому-то важен и нужен, привыкнуть, что может существовать хотя бы один человек, которому он небезразличен. А Эрвин свалился невесть откуда и был слишком хорош, идеален, безупречен во всём. Леви был уверен, что недостоин его, и всё еще витал в растерянности, которую отчаянно пытался скрыть. — Балбес, — фыркнул он. — Такие мужики, как ты, на дороге не валяются. Хрена с два теперь от меня избавишься. Эрвин опешил.  — Лучше, чем ты, все равно не найду. Их не существует, — Леви буднично пожал плечами и, положив персик на нарезочную доску, примерился ножом. Он произнёс это слишком обыденным тоном, чтобы скрыть собственную неловкость, и подумал вдруг, что совершенно не умеет делать комплименты. Эрвин молчал, стоя рядом, но дыхание его прервалось.  — Только не задавайся, — предупредил Леви, проводя тонкий продольный разрез. Липкий сок хлынул на доску и пальцы. — Я ещё найду у тебя минусы, так и знай. Эрвин, не в силах сдержать эмоции, обхватил его руками, обнял, приподнял над полом и принялся зацеловывать висок, щёку, ухо. И улыбался совершенно по-детски.  — Уже нашёл: щенячий восторг, — проворчал Леви, стараясь отодвинуть руки, чтобы не запачкать рубашку Эрвина персиковым соком. И сам обернулся к нему, ловя мягкие губы, чтобы втянуть в настоящий поцелуй.