Оскверненные

Я всегда готов снова оказаться на войне, Готов снова пройти этот путь, Все одно и то же. Я готов снова забирать жизни, Ты знаешь, я опять в пути, Все одно и то же. Скажи, кто убережет меня от меня самого? Когда такая жизнь — это все, что я знаю. Скажи, кто убережет меня от этого ада? Без тебя я один. Кто помолится за меня? Кто заберет мою боль? Кто спасет мою душу? Потому что я одинок, как ты видишь. Если я умру за тебя, Если я убью за тебя, Тогда я пролью эту кровь за тебя. Я сражаюсь с этим миром, с тобой, с самим собой, Я сражаюсь с богом, просто скажи, сколько еще предстоит вынести? Я сражаюсь с болью и ураганами, я плакал сегодня, Я пытаюсь побороть эти слезы, которые заливают под дверь. Жизнь в аду, лужи крови на улице, На крышах стрелки, помощь государства не помогает. Землетрясение, падающие тела взрывают землю, Бедняк бегает с прокуренными легкими и лицом со шрамом

Кому нужен герой? Если тебе нужен, то посмотри в зеркало, там твой герой. Кто на передовой, в самой гуще событий? Мое сердце не дрогнет, даже когда настанут тяжелые времена. Массовое разрушение, массовое разложение, Души страдающих людей, Которых никто не слышит, накатывает восторг, Это все предсказано, и если мне надо стать жертвой ради блага, Я стану. The Weeknd — Pray for me

14 августа, 1983       Потрескивающие поленья в камине лишь немного заглушали летний теплый дождь, отбивавший дробь по деревянным ставням высоких окон, изнутри замыленных пыльными разводами. Очевидно, что домовик к уборке поместья не притрагивался. Впрочем, этой ночью, как и многими минувшими особняк Тома Реддла находился в его полном распоряжении и его гостьи, прибывшей вместе с дождем на метле. Несомненно — настоящая ведьма.       Пожиратели Смерти, днем и ночью находившиеся в резиденции Повелителя, покинули его без возражений. Хотя и на ночь оставались редко, лишь в том случае, если созывалось внеплановое совещание. Они не узнавали, что или кто послужил причиной их ухода накануне вечером. Да и кто бы осмелился посплетничать с Томом Реддлом? Разве что его верный гриффиндорец, не ведающий страха либо же обезумевший от имеющейся власти оборотень Сивый, долгие годы ожидающий, когда его приблизят к узкому кругу доверенных лиц.       С момента возвращения Сириуса из Румынии прошло достаточно времени, чтобы он вернулся к делам, соответствующим его статусу. И он действительно вернулся — только вот разрывался между обязанностями лорда Блэка, держателя бара и верного соратника своего Повелителя. Также не стоило забывать, что у Сириуса имелся долг перед семьей, выполнение которого было равно предопределению его дальнейшего будущего и сохранению власти. Надежды родичей грузом оков легли на его плечи и на плечи Виктории, от коей чета Блэк ожидали наследника. И не сказать, что все из них были терпеливы.       Том не давил. Относился с пониманием к возложенным обязательствам его юного дарования, однако не раз задавался риторическим вопросом: «Как долго он вынужден ожидать Сириуса Блэка на аудиенцию, которая назначена им, а не тем, кого он желал лицезреть и с кем торопился начать дискуссию о новых задачах и планах?». Оценив проделанную работу в Румынии, Том всерьез задумывался о том, чтобы назначить Сириуса своим наместником и доверить ему управление Румынией. Возможно на год, может, и на десять лет.       Не главным городом, как это было раннее в рамках полученного опыта, а всей территорией страны. Вне сомнения, она бы расцвела под его началом, поскольку Сириус не отважился бы предать — сия черта не в его природе. У него было все: власть, деньги, связи, семья и любимая жена, одержимость которой не раз вызывала непонимание у Тома. Он попросту не понимал, как можно любовь к женщине превознести выше собственных благ и амбиций, не говоря уже о целом мире. Том бы не удивился, если бы Сириус решил развязать мировую войну, во едином желании угодить Виктории.       Прищелкнув языком, Том пришел к мнению, мол, Сириус будет верен ему до последнего вздоха — в этом он крепко убедился, когда плутал по чертогу его разума, изучая, узнавая, удивляясь тому, как устроено мировоззрение тогдашнего гриффиндорца. Но если Виктория по какой-либо причине потребует от супруга выбора, он его сделает — в ее пользу. И тогда Том рискует потерять того, кого намерен воспитать на собственный лад, кому бы, быть может, со временем доверил то, что нажил.       В конце концов, Сириус Блэк — его обещанный соратник.       — Как думаешь, если я снова отошлю мальчишку Блэка в Румынию, повинуется ли он моей воле? — Том задумчиво потер ладонью гладко выбритый подбородок. — Он своенравен и упрям. С ним нужно идти на уступки, поощрять его. Меня это забавляет, честно сказать… но порой тревожит, почти раздражает. С ним много хлопот.       — Почему в постели со мной ты думаешь о другом мужчине?       Кривизна темных губ Морганы Ле Фэй, принявшей сидячее положение и спустившей ноги на скрипучие половицы, была так же красноречива, как и ее вопрос, вовсе не требующий ответа. Впрочем, Том с ним не спешил — предпочел сделать вид, будто не расслышал ее явственного недовольства в голосе.       — Смею предположить, что, наладив отношения с леди Блэк, я заполучу полную волю действий над ее супругом. Если верить слухам, у нее дурной характер.       Том воззрился на Моргану, оставившую его без внимания.       Зачастую их дискуссии оказывались односторонними, если Том ловил кураж, углубляясь в собственные размышления — вслух. В такие моменты Моргана помалкивала, внимая ему. Лишь со временем, когда их встречи более не оговаривались, а случались по желанию кого-то одного или двоих, она осознала, что Том доверяет ей. Сначала он вскользь бросал короткие фразы на румынском, затем шептал вполголоса, почти не тревожа ее слух, а недавно стал говорить открыто — пусть и не обо всем.       — Мне нужен твой… совет, — Том издал хриплый звук, похожий на кашель. — Ты знаешь свою воспитанницу лучше меня.       Моргана резко обернулась через плечо, поймав насмешливую, вовсе не злобную ухмылку Тома. Несомненно, он не упустил возможности воспользоваться своими талантами в окклюменции, когда она забылась во сне в одну из ночей, которые они провели вместе, либо когда она забылась с ним.       — Как много тебе известно?       — Крайне мало, к моему сожалению. Всего лишь незначительные, поверхностные факты, которыми бы ты, я уверен, со временем поделилась со мной.       Прикусив изнутри щеку, Моргана потупила взор на смятую простынь, сохранившую запах их обнаженных тел. Со стороны ведьма выглядела все так же величественно и опасно. Том любил тех женщин, которые могли бы с ним потягаться, а, может, в чем-то превзойти. Моргана была как раз такой, как Беллатрикс, Магдалина до нее и та, чье имя он не произносил вот уже тридцать три года — она того не стоила.       Чуть привстав на локтях, Том опустил ладонь на пальцы Морганы. Она подняла на него взгляд — острый, смелый и наглый, крепче сжав его пальцы в своих. Как ни странно, ее прикосновения не раздражали его, как это случалось по обыкновению, стоило лишь взглядом удостоить девицу, не обремененную умственными способностями, поневоле дав призрачную надежду на возможный роман. Зачастую они заглатывали наживку до того, как Том подавал знак — скрытую полуулыбку в правом уголке губ или наглый прищур, которого, как ни старайся, не встретить у надушенных аристократов.       — Со временем? — она ухмыльнулась, утратив недавнюю тень раздражения.       Том придвинулся ближе и провел пальцами по обнаженной женской спине — настолько же гибкой, насколько и сохранившей следы прожитых битв. Несомненно, Моргана вышла из каждой победительницей. В этом он не сомневался, как и в том, что их роман приведет к величайшему союзу в истории либо же сожжет их обоих дотла. Страха не было, только интерес.       Сглотнув, Моргана смежила вежды, окрашенные темными тенями.       — Полагаю, ты скроешься незаметно, — предположил Том, вновь пропустив вопрос Морганы. Такова уж была его привычка — не распыляться на то, что ему не интересно. — Я бы предпочел более цивилизованный образ наших встреч и прощаний.       — Разве метлы недостаточны? По-моему, мое появление было эффектным, — Моргана прикусила губу, подавив усмешку.       Смешок, умноженный на два, прокатился по залу, погруженному во тьму ночи.       — Перестань скрываться. Присоединяйся ко мне, как равная, — Том поддался вперед, взглядом темно-синих глаз слегстнувшись с глазами-ониксами.       Моргана фыркнула, под стать кошке. Не зря умела обращаться в дикую кошку.       — Хочешь заклеймить меня? Я не стану марать свою кожу той гнилью, которую ты называешь меткой преданности!       — Как давно ты стала так категорична к черной магии? Не ты ли ее открывательница? — ухмылка не сходила с точеного лица Тома, накрытого вуалью бледности.       Моргана от злости поджала губы, не желая продолжать нарастающий спор. Однако не в ее интересах было показаться ему ущемленной всего лишь из-за издевки, потому она поспешила сменить тему разговора.       — В самом деле, если ты сумеешь заручиться расположением Виктории, мальчишка Блэк навечно будет тебе предан. Не то чтобы сейчас он не с тобой… — она обернулась вполоборота, скрыв наготу платьем, в котором пришла к нему. — Но если он предстанет перед выбором, его действия вполне очевидны, я бы даже сказала — примитивны. Некоторые мужчины наделены щенячьей любовью. Твой дружок — один из таких.       Моргана держалась гордо и надменно, невзирая на то, что совсем недавно делила постель с тем, в сторону которого теперь не глядела — желания не было. Подойдя к массивному резному столу, она легким движением руки подхватила кубок с вином.       — Твоя осведомленность радует, — он бы продолжил, сказав, что для него честь — иметь в своих рядах такого союзника, как Моргана, но не стал — умолк.       — Ненадолго. Не думал ведь ты, что я раскрою все свои секреты?       Смех прокатился рокотом по залу, погруженному в полумрак.       Том с наглым прищуром наблюдал за ведьмой, оглянувшейся в поисках своей метлы. На прощание она с издевкой послала ему воздушный поцелуй и, забравшись на подоконник, без страха спикировала вниз, через короткое мгновение взмыв в темное дождливое небо. Откинувшись на спину, Том провел некоторое время в постели, размышляя над весьма неоднозначным разговором с Морганой. Вскоре он уединился в ванной комнате, где под холодными струями воды его покинула усталость.       На часах не было и семи утра, когда Том велел своему верному домовому — Мико, — подать завтрак в столовую. Тот так и поступил, не став томить хозяина ожиданием. При параде — в чистой, выглаженной одежде с серебряными запонками, создававшими подмигивающие отблески света, как и каждый день, не считая трех прошедших, не изменяя своим новым обязанностям, Том отправился в Министерство магии.       Атриум встретил приветливо Тома, скрывавшегося под древними чарами — Имаго, разрушить кои было крайне тяжело, разве что у кого-то чудом завалялась бы фляжка с живой водой. Марс Сэйнт и Аластор Грюм не отказались бы от нее, потому как не доверяли незаменимому помощнику Гарольда Минчума, как бы он ни был услужлив и добросовестен в работе. Было в нем нечто, что они не могли объяснить, но нутром чувствовали — он не так прост, как может показаться.       Да вот беда — Гарольд Минчум отказывался внимать весомым умозаключениям своих сторонников, подкрепленным их интуицией. Он находил их недоверие к своему помощнику до ужаса смехотворным, отчасти ревностным порывом к его успеху. И если поначалу его забавляли нередкие стычки на утренних заседаниях, то вскоре они наскучили — стали раздражать. Намекнув, чем может закончиться неповиновение его воле, Аластор и Марс нехотя остыли, отступили.       — Доброе утро, мистер Сэйнт и… мистер Грюм, — с приторно-сладкой улыбочкой поприветствовал мужчин Танатос Лордсон, промчавшись мимо них подобно грозовой вспышке.       — Доброе, как же, — ворчливо прогремел Аластор, крепче сжав пальцы на кружке с кофе. — Вот думаю, а не спустить ли это чудо с лестницы?       Марс усмехнулся, качнув головой.       — Идея заманчивая, но есть опасения, что тогда тебя Гарольд с лестницы спустит и под зад не забудет дать.       Когда Танатос вместе с другими работниками Министерства вошел в лифт, он взглядом отыскал недолюбливающих его Аластора и Марса и с издевкой махнул рукой. Он словно бы напомнил, что совещание в кабинете министра вот-вот начнется, а они позади — да еще и не торопятся.       Менее чем через минуту мужчин настигла запыхавшаяся Рита Скитер, серьезно удивленная тем, что они не спешат на совещание, до начала которого оставались считанные минуты. Рита по-свойски обхватила локоть Аластора, не теряя надежды понравиться ему. Зная о ее симпатии, Аластор старался избегать вездесущую журналистку, которая, не стесняясь, преследовала его, а порой и вовсе закрывалась с ним в одном помещении — якобы случайно.       — Вот жук! — не сдержался Аластор. — Знал ведь!       — Не гневайтесь, я вас прикрою, — проворковала Рита, точно зардевшаяся голубка.       Аластор поглядел на нее сверху своего роста, попытавшись отстраниться, — она держала его крепко. По его лицу было ясно — жуть его берет страшная.       Марс посмеялся и, хлопнув друга по плечу, сказал:       — Идем, мой друг сердечный. Как знать, быть может, удастся избежать гнева Гарольда.       Собрание, одно из многих, прошло, как всегда — быстро, четко и по делу. Гарольд выслушал доклад о вампирах, которые по-прежнему скитаются на границе Великобритании. Как показало время, идти им было некуда, да и надежду они не теряли — на то, чтобы ворваться в магическое общество и стать его полноценными членами.       Желания оборотней были смелее. Они требовали своего полного признания в качестве неотъемлемой части магического общества. Они ратовали за то, чтобы избавиться от позорных жетонов и жить в ладу с волшебниками и прочими магическими существами, которые ныне прятались в лесах — ненужные в городах и деревнях, забытые на страницах книг по истории магии.       Меньше чем за десятилетие Гарольд Минчум добился того, к чему шел долгие годы, — законным образом избавился от магических тварей, населяющих Великобританию, в качестве ее полноправных жителей, когда-то обладавшими правами, ныне доступными лишь волшебникам. Остались лишь немногие домовики, которые, в общем-то, никогда не обладали ни свободой, ни правом голоса.       — В чем беда? — вопросил Гарольд, сложив руки на столе поверх стопки с докладами. — Нам известны имена каждого вампира, оборотня, кентавра и прочих тварей, ушедших в леса и горы. Почему вы до сих пор не можете отыскать нарушителей и призвать их к ответственности? А кого надо — отправить в Азкабан. В таких делах суд не нужен, общество будет на нашей стороне.       Артур Уизли хмуро оглядел собравшихся, кашлянув в кулак. Порой ему казалось, что некоторые из документов Министр магии не просматривал, либо же благополучно о них забывал. Иначе не объяснить его неосведомленность в некоторых ситуациях.       — Сэр, не все из упомянутых существ прошли процедуру верификации личности. Многие отказались до того, как это стало законным требованием и основанием для допроса и… призыва к ответственности.       Танатос, наблюдая за членами малого совета Министра магии, вел записи и порой нервно постукивал пером по корешку блокнота. Сидел он позади стола — в углу комнаты, близ запертой двери.       — Хм, — задумчиво протянул Гарольд, будто бы впервые услышавший о том, о чем позабыл. — Тогда нам следует отыскать каждую тварь… каждого представителя нашего мира и насильно провести идентификацию. Назначаю главным по этому делу вас, Марс Сэйнт, и ваш отряд.       Марс нервно заерзал на стуле, вмиг сделавшемся неудобным.       — Инквизиторов? Думаете, это верное решение — отправить специализированный отряд, заточенный на более важные дела, в гущу леса на охоту за вампирами и оборотнями?       — Именно так, — отрезал Гарольд Минчум неумолимо.       Все вмиг притихли. Затем голос подала Рита Скитер, неуверенно взметнув руку.       — Позвольте, Министр, но что скажет народ? Ведь это незаконно…       — А зачем кому-то знать о том, что мы планируем? Вполне достаточно узкого круга лиц — как раз таких, которые будут молчать, — Гарольд бросил многозначительный взгляд на Марса, дав понять, почему выбрал именно его. — Держите информацию об этой операции засекреченной. Приступим к исполнению, как только первая леди Франции покинет нас.              Том, о котором все совершенно позабыли, мотал на ус замыслы Министра магии, дошедшего до одной из ошибок своего правления. Он стремился полностью отнять у магических тварей оставшуюся горстку свободы. Оставалось гадать, сколько времени понадобится ему, чтобы поступить так и с волшебниками?       Под конец собрания Гарольд, словно бы невзначай, поинтересовался, куда подевался мистер Поттер и почему его стул пустует. Слово взял Аластор Грюм, напомнив, что мистер Поттер пребывает в трауре по единственному погибшему сыну.       — Прошло достаточно времени, чтобы вернуться к работе, — произнес Гарольд беспощадно.       Аластор сжал от злости кулаки. По возможности он навещал Флимонта Поттера и всякий раз отворачивался, с трудом вынося вид скорбящего мужчины, потерявшего сына. Флимонт был разбит и потерян. После всех заслуг перед страной он имел право не только на скорбь, но и на отдых, более не требующий его участия в делах Министерства магии. Увы, так считали не все.       По окончании собрания Том вместе с Гарольдом и Ритой Скитер отправился в Святое Мунго — на официальное открытие детского крыла, когда-то разрушенного под гнетом теракта, приписанного Пожирателям Смерти. Камеры, репортеры и заранее подготовленная речь прошли точно по расписанию. После они вернулись в Министерство, где с бумажной волокитой провозились до позднего вечера.       По завершении рабочего дня Гарольд настоял на том, чтобы Танатос отужинал вместе с ним. Загоревшись этой идеей, он было подумал, что Министр пригласит его к себе домой. Как бы не так — они отправились в один из ресторанов Лондона, где расположились за столиком в закрытой зоне.       Там-то Гарольд, пригубив стакан огневиски, с деланной улыбкой обронил:              — Знаешь, Танатос, без тебя я как без рук! Все бы были такими, как ты. Увы, достойных людей в моем окружении мало.       Том, не став налегать на алкоголь, обошелся чашкой кофе.       — Мистер Минчум, вы мне льстите, — отозвался Том, скрывавшийся под личиной Танатоса Лордсона. — Ваш Малый совет мне не переплюнуть.       — Нет-нет, — продолжал Гарольд, спьяну рассыпаясь перед главным своим врагом в дифирамбах. — Ты стоишь десятерых Грюмов и Поттеров. Продолжай служить мне так же верно и действенно, и тогда я, быть может, сделаю тебя свидетелем на своей свадьбе.       Антураж меблированного роскошью зала ресторана был во многом похож на отношения Тома и Гарольда: вокруг — опьяненные алкоголем и тающей во рту едой люди, ведущие разговоры сквозь дымовую завесу сигар. А на фоне — ненавязчивая мелодия духовых, зачарованных магией инструментов, и официанты, скользящие точно тени.       — Свадьбе? Все действительно к этому идет?       — Совершенно верно.       Скрыв лицо чашкой, Том ухмыльнулся. Все происходило так, как он рассчитывал — понемногу вливался в доверие Гарольда, не подозревающего о том, с кем ужинает, с кем делится планами, кого впускает в зал заседаний и кому доверяет документы, терпящие помарки.       По возвращении домой, ближе к ночи, вновь выдавшейся дождливой, Том добрался без происшествий, а как только переступил порог — насторожился. По обыкновению его встречал верный домовик Мико, так было и сегодня, не считая его взвинченного состояния и огромных заплаканных глаз.       — Господин! — заверещал с надрывом в голосе домовой эльф Мико. — Господин, у вас гость!       Домовик трясся от страха, заламывая без того костлявые длинные пальцы.       Том смерил его нечитаемым взором. Затем, выудив из набедренного бедра волшебную палочку, легшую в ладонь легко, уверенно, но тихо, он минул холл и длинный коридор, оказавшись в столовой, освещенной тремя канделябрами. Змеи тянулись за ним убийственным шлейфом.       Змея Гассле — любимица Тома — обвила его лодыжку, в два счета оказавшись близ предплечья. Он не возражал. Напротив, ценил присутствие своих сожительниц, к которым прислушивался. Все потому, что змеи, рожденные в мире магии, — чрезвычайно умные существа, видящие нутро людей. Он им доверял.       «Кровью твоей пахнет. Чую, чую его».       Том насторожился, не зная, стоит ли в буквальном смысле воспринимать услышанное. Обычно змеи передавали ему информацию загадками, а порой — как есть, прямо в лоб.       Половицы под ногами Тома скрипнули, отчего гость, заслышав звук, обернулся через плечо, но недостаточно, чтобы увидеть его лицо. Он подметил, что широкоплечий, одетый в лохмотья некий гость выглядел неопрятно, грузно. Под его измазанными в грязи ботинками образовалась лужица. По слипшимся сальным волосам — черным с проседью седины, чуть ниже плеч, — ниспадали дождевые капли.       — Проходи, поговорим, — прогремел низкий раскатистый голос.              Ложка ударилась с лязгом о тарелку. Несколько пивных капель шлепнулись о стол.       — Как ты вошел в мой дом?       «Он не опасен».       «Он — ничто».       Доверившись змеям — Суссури и Морс, — Том неторопливо опустил волшебную палочку. На одном месте, за спиной незваного гостя, он стоять не стал, прошел дальше, чтобы утолить интерес и увидеть, кто скрывается за лохмотьями. В конце концов, кто напугал его домовика?       Домовик Мико издавал пищащие звуки, словно проглотил свисток.       Суссури взобралась на стол. Гибкая, медленная, тихая, она подобралась к мужчине. Том, не скрывая интереса, наблюдал, как Суссури медлит, а затем огибает локоть незнакомца. Он наклонился к ней, и застоявшуюся тишину в столовой пронзил почти оглушительный шепот:       «— Знаю, я ждал его».       Том узнал его. Да, он постарел, осунулся и стал мрачнее стражей Азкабана, откуда сбежал. Морфин Мракс — единственный законнорожденный сын своего отца — Марвало Мракса, и брат Меропы — матери Тома. Именно на него Том свалил вину за убийство четы Реддлов. Он хорошо запомнил его, особенно взгляд — темный, глубокий, с поволокой скверны, текущей по венам.       — Живешь в доме Реддлов? — снова заговорил Морфин и кивнул, как бы приглашая Тома составить ему компанию за столом.       Скинув с плеч парадную мантию и темно-изумрудный пиджак, расшитый серебром, Том вальяжно уселся на стул. Запонки на его запястьях поблескивали, играя контрастами на фоне нищего Морфина, расправившегося за раз с тремя тарелками горячего. То ли он не мог утолить аппетит, то ли опасался, что более ему не представится случай наесться досыта.       — Я забрал его в качестве трофея, когда убил. Тебе ли не знать?       Морфин осклабился.       — Помню, как ты меня в Азкабан запихнул. Это было гениально и жестоко. Как раз в духе нашей семейки.       — Почему ты здесь? Должен был сгнить в Азкабане, а выглядишь вполне живым.       — Придет время, и я расскажу тебе, как сбежал, если сочту нужным, — Морфин оглядел его. — Горбатишься в Министерстве? Не-ее-ет… Ты что-то задумал. Что?       — Возможно, расскажу тебе, если сочту нужным, — губы Тома дрогнули в едва скрываемой ухмылке.       Морфин заржал в голос — громко, несдержанно, жутко.       Мико вздрогнул и удалился, как только поймал взгляд хозяина.       — Моя порода!       — Мой дед так не считал, — запоздало ответил Том, припомнив, с каким презрением и ненавистью на него глядел Марвало Мракс в первую и последнюю их встречу.       Морфин языком прошелся по нижнему ряду зубов, а затем утер губы, поблескивающие маслом и соусом.       — Мой отец, твой дед, никогда не был снисходителен к тем, кого не считал важными персонами. Впрочем, он и меня с твоей матерью не жаловал. Думаю, я должен поблагодарить тебя за то, что ты избавил меня от тяготы в его лице. Азкабан ничто по сравнению с жизнью под его крышей.       Том бросил беглый взгляд на Суссури, задремавшую на предплечье Морфина.       — А как же твоя злость? Гнев за то, что я с тобой сотворил, неужели не поднимешь на меня палочку?       На недолгое время столовая погрузилась в тишину. Казалось, даже дождь стал тише.       — Не стану, ты — мое продолжение. Томас — так тебя назвала твоя мать, — Морфин выглядел плохо — посеревший, с синевой под глазами, но между тем опасный, как зверь, которому нечего терять после долгих лет, проведенных в сырой камере Азкабана. — Марвало — это в честь деда, моего отца. Есть в нашей семье традиция называть сыновей в честь отцов. Когда родится твой наследник, не изменяй традициям, ты ведь Мракс.       Том откинулся на спинку стула, скрипнувшего под ним.       — Прикажешь величать мое дитя этим поганым маггловским именем?       — Маггловским? — Морфин ухмыльнулся — сально, жестоко. — Я назван в честь великого темного мага четырнадцатого века. Думаешь, твой будущий сын не достоин моего имени?       «Морфин… Морфин Мракс».       «Томас Марвало Мракс».       «Мракс. Мракс. Мракс…».       Всегда собранный, уверенный, привыкший держать чувства и эмоции под жестким контролем, — Том нахмурился, всего на немного разинув рот. Неверие промелькнуло в его взгляде, а затем и вовсе лицо исказила злость.       — Вздумал шутить надо мной, дядя?! — намеренно подчеркнув статус Морфина, Том расправил окаменевшие плечи. — Тебе ли не знать, за чьи грехи тебя упекли в Азкабан, так почему же ты решил, что я стану тебе верить?       — Проведи ритуал, — просто ответил Морфин, прокручивая в руке рукоять ножа. — У тебя мои дары. Все, что ты умеешь, всем, чем ты наделен, — мое.       «Дитя инцеста».       «Бастард инцеста».       Морфин оставил Тома без ответа, покинув его вместе со змеями. Он устроился в одной из комнат, велев домовику Мико, страшно боявшемуся его, развести огонь в камине и принести бутылку огневиски. Он пил залпом, силясь согреться после бесконечных ночей, проведенных в холодной камере Азкабана. Казалось, порывы ветра до сих пор хлестали по его лицу и онемевшем конечностям.       Взгляд его туманился из-за выпитого алкоголя, а языки пламени, до которых он желал дотянуться, напомнили ему копну ярко-рыжих волос, которую он узрел в одном из своих снов. Он знал: недолог тот день, когда ему придется платить за свободу. Всего два вопроса — кому и когда?       На следующее утро прогремела новость, возглавившая свежий выпуск «Ежедневного Пророка»: «Морфин Мракс, жестоко расправившийся с семьей не-магов, погиб в Азкабане сегодняшней ночью. Как говорят смотрители, корчился он в муках долго, прежде чем издал последний вздох…».       Бегая пьяными глазами по строчкам, Морфин хрипло посмеивался. Он часто поглядывал на дверь, ожидая, когда сын пожелает с ним увидеться.

***

Франция, Кале 16 августа, 1983       Монастырь, именуемый «Дом Вещих Сестер», представлял собой готический особняк викторианской эпохи — с деревянными ставнями, высокими башнями и острыми шпилями. С виду он многим казался заброшенным и запущенным, что было нетрудно понять, если заострить взгляд на увядшем саде, где вот уже с десяток лет не ухаживали ни за клумбами, ни за аллеями из высоких деревьев. Располагался он в гуще леса, в глубинке на севере Франции, близ мелководного моря — Ла-Манш.       Монастырь раскинулся в маггловском мире недалеко от скрытой границы с магическим миром. Местоположение было выбрано не зря — намеренно, чтобы волшебники не знали, что творят их сородичи у них под носом. Как говорила Женевьева Шарль-Жермен, спонсирующая монастырь: «Министерство магии любит совать нос туда, где его могут прищемить». Впрочем, она всегда умела тушить гнев своего супруга до того, как успевали вспыхнуть искры.       Когда-то, без малого сорок лет назад, в этом самом месте находилась тайная штаб-квартира Геллерта Грин-де-Вальда и его верных сторонников. В темноте подвалов они на цепях держали тех, кто провинился, кого взяли в плен, и нередко магглов, над которыми проводили эксперименты — создавая темные заклятия. Крики их жертв долго разносились по лабиринтам подземелий, нередко приманивая любопытных магглов, к их несчастью.       После нападения, запомнившегося ослепительной вспышкой и импульсом боли, Виктория очнулась к утру, как смело предположила, не имея ориентира, — в одной из многих камер в подвале, где, кроме койки с заплесневелым матрасом и ведра, ничего не было. По привычке она потянулась за волшебной палочкой, а, не обнаружив ее при себе, вспомнила, что оставила ее в фамильном склепе Поттеров. Тогда, воззвав к силе, текущей по венам вместе с кровью, обволакивающей кости и играющей на кончиках пальцев, Виктория взвыла от боли.       Ее крик оглушительным эхом пронесся по пустым коридорам подвала.              Виктория упала на колени и в ужасе решила, что некто подобрался к ней со спины или притаилось за мантией-невидимостью, наградив ее щедрой порцией Круциатуса. Кости ломило, горло жгло, словно кто-то вливал в него раскаленное железо, заклиная мучаться и гореть изнутри. Она корчилась в муках, чувствуя, как позвоночник жжет. Точно адское пламя лижет ее спину, обволакивая болью и жаром, вполне способным оставить серьезные ожоги.       Лишь в тот миг, когда Виктория перестала пытаться колдовать, боль понемногу отступила.       Она лежала на холодном полу, содрогаясь всем телом и тихо стонала от боли.       Руки и ноги ее дрожали почти так же, как когда заканчивалась тренировка в мракоборческом центре, и она выползала из зала полуживая, выжатая и в синяках с садинами. Кое-как Виктория доползла до кушетки и, взобравшись на нее, свернулась калачиком, уставившись в каменную стену, местами покрытую мхом. Ладонями, накрыв живот, она дрожа от пережитого, ожидала, кто и когда явится по ее душу.       Время тянулось непостижимо долго. Она терялась во сне, а как открывала глаза — обнаруживала жестяную тарелку с пустой похлебкой и коркой черствого хлеба. Глотая слезы, Виктория грязными пальцами черпала то, чем ее кормили. Она давилась, но сдерживала рвотные позывы, понимая, что еда нужна не ей, а тому, кто живет в ее утробе. Его потерять она не могла — страшно боялась. Бывало, что, оперевшись спиной на толстые железные прутья решетки, она стучала тарелкой по полу.       Проходили дни, счет которым Виктория не вела, поскольку не ориентировалась во времени. Она мало спала, да и то чутко, просыпаясь на каждый шорох ее соседей по камере — крыс. Ей в пору было паниковать, да только страшно было, что эмоции взыграют и случится выкидыш, как полгода назад. Свое дитя она берегла, пусть и находилась не в лучших условиях.       К ней все же заходила одна низенькая, упитанная старушка, которая ходила, переваливаясь на бок. Как позже решила Виктория, именно она приносила ей еду и чистила ведро. Голодная, холодная и невероятно уставшая, Виктория пыталась с ней поговорить, узнать, как долго ждать и чего ждать. Но в ответ — гробовое молчание. Иногда она часами находилась в тишине, порой забывая, как звучит собственный голос. Виктория держалась — боязно было лишь тогда, когда гасли факелы и темнота пожирала все, даже ее руки, которые она не могла разглядеть.       Виктория верила, ждала, что вот-вот Сириус ее разыщет, вытащит из заточения и вернет домой. Время шло, а его все не было. Зато навестила ее та, кого она уж точно не ожидала увидеть — Женевьева, нелюбимая бабуля по материнской линии. Виктория ей не верила, не доверяла. Она была уверена, что неспроста Женевьева оказалась в Лондоне, да понять не могла, чем та опасна. Кто бы знал, что она посягнет на ту, которая от крови и плоти ее — внучку — единственную дочь Юфимии.       Прищурившись, Виктория зябко поежилась, не чувствуя онемевших пальцев на ногах.       — Почему я здесь? — прохрипела она, ощутив, как горло режет сухость от долгого молчания.       Не удостоив внучку взглядом, Женевьева отослала сопроводившую ее женщину в одеянии монашки и, махнув волшебной палочкой, призвала стул, на который элегантно опустилась. Она прищелкнула языком, оглядев Викторию — грязную, истерзанную голодом и холодом.       — Н-да, запашок от тебя неважный, — заключила Женевьева сладким голоском. — Как твои дела? Не скучаешь?       — Почему я здесь?! — напирала Виктория, не шелохнувшись с места — она выжидала момента, чтобы напасть, стискивая в левой ладони ложку, заточенную о камень.       — Неужели это то, что тебя интересует? Что же, утолю твой интерес, так и быть. Видишь ли, ты часть плана, но ты и помеха. Мне пришлось устранить тебя, но не волнуйся — твое место не пустует.       Виктория нахмурилась, с трудом улавливая слова Женевьевы, тянувшиеся эхом. Она подалась вперед, словно хотела прислушаться, но ложку сжала.       — А-аа-а! — Женевьева сладко рассмеялась и мановением волшебной палочки навешала на лодыжки Виктории оковы, не дав ей приблизиться. — Всерьез решила, что сможешь противостоять мне? Ты?       — Отпусти меня! Отпусти или я тебя уничтожу! — возвысила голос Виктория, пытаясь вырваться из железных цепей.       Явственно недовольная поведением внучки, Женевьева поднялась на ноги и хмыкнула, словно ей путь пригрозила извалявшаяся в грязи свинья. Она скинула мантию с плеч, оставив ее в нескольких пядей от решетки.       — Ночи здесь холодные, не правда ли? — словно в насмешку бросила она и поспешила удалиться.       Виктория проклинала ее словесно, обещала придушить и клялась, что Сириус явится за ней — не оставит, не забудет. Когда силы иссякли, она вернулась на кушетку, уставшая до боли в ногах. А к ночи, как предположила, задрожала от холода. Виктория долго смотрела на брошенную мантию, не зная, остаться или расстаться с гордостью.       Со слезами, скатившимися по щекам от собственной беспомощности, она куталась в мантию Женевьевы, которая была главной причиной ее пребывания в сыром и каменном ужасе. Затем к ней начала приходить та же старуха, которая приносила два раза в день тарелку со скудной едой. Она приказывала ей покаяться, и из ее волшебной палочки вырывался хлыст, едва касавшийся Виктории, забившейся в угол.       — Покайся! Покайся, нечистое дитя, покайся!       Безумная ухмылка легла на искривленные губы Виктории, плюнувшей со всей горячностью ненависти.       — Катись к черту…       Так тянулись дни — Вещие Сестры призывали Викторию к покаянию и смирению, а она каждый раз посылала их так далеко, как только могла: то в могилу, то в Преисподнюю, то к черту. Она питалась пресными похлебками, иногда напевала, гладя едва округлившийся живот.       Медленно заживавшие стигматы на спине и ногах тревожили Викторию, когда она засыпала.       Виктория знала: зачем-то она нужна Женевьеве, и убивать она ее не спешит. Вопрос времени, когда она вернется и когда Виктории представится возможность задать вопросы, поскольку Сестры намеренно ее игнорировали, нередко издеваясь удовольствия ради.       Женевьева пришла в приподнятом настроении с подносом фруктов и сочным куском мяса.       — Не волнуйся, я бы не стала тебя травить. Не сейчас, — заверила она, наблюдая за тем, как внучка опасливо тянется к еде. — Ешь, твоему ребенку ведь нужны силы? Он у тебя крепкий, не так ли?       Виктория сглотнула — замерла. Что-то во взгляде Женевьевы ее напугало. Решив, что лучшая тактика — мнимое спокойствие и принятие неизбежного, Виктория осыпала бабку вопросами. Голос ее был тихим, манера вежливая, чем подкупила Женевьеву, слова из которой полились бурной рекой.       — Все гораздо проще, чем ты думаешь. Сказать, сколько времени прошло с момента твоего пребывания, — Женевьева оглянулась, бегло окинув каменные стены, — в гостях? Всего ничего — месяц, но ведь это ничто по сравнению с тем, как долго ты здесь пробудешь.       Виктория опешила, выронив вилку. Она понимала, что не два дня просидела в подвале, но о четырех неделях помыслить не могла даже в самом худшем сне.       — Ты по-прежнему тешишь себя несбыточной надеждой на то, что Сириус придет за тобой? Оу, не стоит, милая.       Женевьева с присущей ей сладко-сахарной улыбкой поведала о том, как за ужином после пропажи Виктории опоила всех собравшихся за столом — затуманив их мысли. Как околдовала домовиков. Как прикинулась Викторией, прочь погнав Сириуса из его же дома, заявив о расставании, дабы он не мешался под ее ногами. Как довела ее отца до состояния овоща. Как отомстила и не была намерена останавливаться.       Признавая, что Сириус не дурак, она боялась одного — он раскроет ее раньше, чем она достигнет цели своего пребывания в Лондоне. А ведь он мог раскусить ее в два счета, даже если бы она наложила на него Империус. Все дело в проклятой метке Пожирателя, которая не позволяла играть с его разумом. Именно этот факт и послужил причиной, по которой она нашла другого, кто обещал сыграть важную роль в ее замысле.       — …Мне потребовалось время, много времени, чтобы изучить тебя — твои жесты, походку, речь и характер. Признаю, ты не так проста, как я думала, и это только усложняет мое пребывание в поганом Лондоне!.. — Женевьева стиснула пальцы в кулаки, отчего кольца сдавили кожу. — Впрочем, справляюсь я блестяще. Ты можешь похвалить меня.       Ком горечи застрял в горле Виктории, так и не сумевшей сглотнуть его или запить водой. Она чувствовала, как дрожат ее губы, как влага подкатывает к глазам, размытой пеленой застилая взор. Виктория горела изнутри, слыша, каким жестоким образом Женевьева растоптала Сириуса, как отвергла его любовь, не ей предназначенную, и как обвинила его во всех грехах, муках и смертях.       — Будь ты проклята! Будь проклята! — заголосила Виктория, подорвавшись к решетке.       Поднос с едой упал на каменный пол с лязгом.       Женевьева дернулась от испуга, отступив на пару шагов. Ей сделалось как никогда тревожно, как только тьма затопила глаза Виктории. И на какой-то миг ей подумалось, что магия к ней вернулась, но нет — тиски сковали ее болью. Виктория кричала, оседая на холодный пол; извивалась, словно змея, на которую наступили.       — Перестань тянуться к магии! Ты навредишь ребенку!       И, не сразу, однако, Виктория одумалась. Она дышала часто и глубоко, не ощущая влаги на лице и вкуса крови на языке. Полуживая, она из-под открытых век, тяжестью опущенных, взирала на бабку, которую мысленно клялась уничтожить.       — Не пытайся колдовать — сделаешь хуже. Видишь ли, в чем беда: твой подселенец, огибающий твой позвоночник, питается магией. И каждый раз, когда ты к ней взываешь, он питается ею, причиняя тебе боль. Страшно представить, что ты чувствуешь. Такое врагу не пожелаешь. Не печалься, скоро я вернусь к тебе с новостями.       Женевьева снова ушла.       Она не показывалась чуть дольше недели, и за это время Сестры взялись за воспитание Виктории. Надо сказать, что их не смущало ее положение — они были жестоки в своих методах наказания, когда она проявляла непокорность. А случалось это из раза в раз. Ее наказывали хлыстом, оставляя кровоточащие раны на спине и ногах, однако потом залечивали их. Они ведь не желали покалечить запутавшуюся бедняжку — стремились наставить ее на путь истинный.       Сестры наблюдали за ней днем и ночью, течение которых Виктория не различала — потому что считали ее опасной для себя и для нее самой же. Они заставляли ее читать древние молитвы, в которых она должна была вымолить у древних богов прощение за порожденные ею грехи: за кровосмешение — ее брак с Сириусом, родственником; за убийства, которые она совершила, не раскаявшись; за грязную кровь, то бишь черную магию — скверну.       Не привыкшая держать язык за зубами, Виктория язвила и часто оскорбляла Сестер, называя их жирными червями. За это ее снова наказывали, а она придумывала новые оскорбления, улыбаясь, точно дьявол, как часто повторяла Бренда Оливерс — старшая Сестра. Она была женщиной богобоязливой и не терпящей магии. Как предполагала Виктория, это было связано с тем, что Бренда — жалкий сквиб.       — Покайся, — неустанно повторяла Бренда, с презрением взирая на Викторию. — Покайся, и боги простят тебя. Покайся!       Виктория хрипло рассмеялась. Ее руки и ноги были крепко стиснуты веревками, ограничивающими движения. Она сидела на деревянном стуле, ерзая от того, что было больно и неудобно.       — Чего связала меня, боишься?       — Ты опасна, — с упреком ответила Бренда, не решаясь сократить расстояние в четыре ярда. — Ты безжалостная убийца!       Бренда грозно поджала губы, вспомнив, как Виктория убила дважды в стенах их монастыря. А что хуже — без магии.       — Ты меня хвалишь или осуждаешь? — ухмылка исказила рот Виктории.       Бренда вскипела, покраснела от злости, словно наелась острого перца. Она завизжала, как поросенок, с которым Виктория ее частенько сравнивала, и в одну из темных комнат без окнами ворвались две молоденькие волшебницы. Они крепко сжимали волшебные палочки, опасаясь, что дикарка-англичанка бросится на них.       — Верните ее в клетку и не крошки хлеба! — визгливо приказала Бренда Оливерс.       Викторию увели в сырую камеру, где она пробыла до утра, как решила, потому что после ее пробуждения последовал прием пищи и очередные попытки наставить ее на путь истинный. Во время моления она намеренно коверкала слова, воздавая похвалу Падшим и темной магии, которая строго порицалась как в странах магической Европы, так и в монастыре.       Женевьева все же появилась, явилась, как гром среди ясного неба. Она молчала, на вопросы не отвечала — лишь красноречиво тянула губы в ухмылке.       — Что тебе от меня нужно?! — в который раз вопросила Виктория, оставаясь без ответа. — Отвечай!       Виктория вновь оказалась привязанной к стулу — обездвиженной. С каждым днем, проведенным без магии, она чувствовала, как паразит обвивает ее позвонки, как жаждет напитаться ее магией. У Виктории зубы сводило оскоминой от того, что она оставалась пустой в магическом плане, не имея шанса избавиться от паразита, сдерживающего и разрушающего ее.       Ее мучила частое кровоизлияние носа, особенно по ночам, перманентные головные боли и кошмары, вновь вернувшиеся. Без магии Виктория не справлялась, но держалась благодаря ребенку в ее чреве и тем микстурам, которыми ее поили Сестры, строго по расписанию.       — Можешь молчать сколько влезет, это не изменит того, что ты не учла главного, — Виктория осталась довольна тем, как Женевьева сузила взгляд, махнув головой, — того, как сильно Сириус меня любит…       — Это не имеет значения!       — Он придет за мной и за тобой, — продолжала Виктория вкрадчиво. — Он бросит то, что от тебя останется, к моим ногам и, будь уверена, я сделаю с тобой все то, что сделали и не сделали со мной… У тебя не будет могилы.       Холодок прошелся по спине Женевьевы, но всего на мгновение. Она сохранила лицо, насмешкой наградив внучку, оставшуюся недовольной ее реакцией.       — Знаешь, так утомительно быть тобой, — заговорила Женевьева и, встав за спиной Виктории, опустила пальцы на ее виски. — Но придется потерпеть немного.       На протяжении долгих часов Женевьева блуждала в мозгу Виктории, не слыша ее криков и не реагируя на ее попытки вырваться. Иногда она хмурилась, убеждаясь в том, что конструкция разума внучки сложная и хорошо скрытая от нежеланного взора. Ближе к ночи, измученная пытками, Виктория ослабла и отключилась. Тогда Женевьева смогла прорваться и окончательно убедилась в том, что воспоминания о прошлом с Сириусом в самом деле уничтожены.       Впрочем, ее мало волновали страсти внучки и ее супруга, гораздо ценнее было то, что находилось под пеленой сновидений. В них она искала подсказку, оставленную добрым другом. Женевьева вернулась в монастырь трижды после пытки разума и проделала это снова и снова, прежде чем ей удалось заполучить ту информацию, которая была необходима для дальнейших действий.       — Отведи ее к нему, — стирая кровь с пальцев, приказала Женевьева, не взглянув на Бренду. — Пусть он порезвится. Ему ведь нравятся молоденькие души.       Бренда кивнула с пониманием дела.       Долгие недели, потерявшие начало и конец, Виктория, казалось бы, постаревшая лет на десять, была вынуждена томиться в сырой темнице без единого окна, пропускающего солнечный свет. Она довольствовалась скромными порциями еды, которыми не могла утолить голод, давно ею позабытый. Порции оставались малыми, но сытными, не такими, как раньше.       Пытки Женевьевы прекратились, как и ее приходы. Виктория не ведала, сколько дней прошло, что творится в магическом мире и чем занят Сириус, раз уж не спешит ее вызволить. Она верила, что он явится за ней, что не повелся на мотивы Женевьевы. Верила, потому что это все, что у нее осталось.       — Покайся, — высокая, чуть сбитая женщина преклонного возраста глядела на Викторию свысока сквозь толстые прутья решетки, сгнившей в криках сотни невинных душ. — Покайся, и я дам тебе мяса.       Не видя одним глазом из-за глубоких ссадин, полученных после очередной порки в камере «Благодати», Виктория, облизав пересохшие, потрескавшиеся губы, оскалилась, покачав головой. Сил не было даже на то, чтобы обругать старую монашку, возомнившую себя вершительницей чужих судеб.       — Покайся.       — Катись в Преисподнюю, — получилось хрипло и жалко.       — Пойдешь к Отцу Люциферу. Он не будет так мил с тобой, как я, profanée.       Виктория глядела вслед исчезающей во мраке монашки, не спуская ладони с живота, округлившегося. Порой она чувствовала пинки и едва сдерживала слезы от обреченности своего положения. Однако больнее ей было от того, что она не могла поделиться с Сириусом радостной вестью — их ребенок в порядке.       Сестры в последнее время стали проводить диагностику ее состояния, отслеживая рост и развитие ребенка. Они не говорили, почему бьются над его жизнью, но не перестают наносить увечья его матери. Виктория знала — от них добра не жди. И раз Женевьева опустилась до того ужаса, на который обрекла ее, она ни перед чем не отступится — невинная душа младенца ее не разжалобит.       — Мы солнца ждали, и вот дождались. Все смеяться стали, счастливы все стали. Мы солнца ждали, — напевала Виктория, уверенная в том, что ее малыш слышит каждое ее слово. — И мы с тобой дождемся солнца, мой Эрос.

***

Великобритания, Лондон 1 сентября, 1983       «Обвив руками его шею, пальцами касаясь хвоста на затылке — как всегда нежно, но с нажимом, — Виктория, или та, что скрывалась за ее лицом, не отважилась поднять взгляд на измученное, бледное лицо Сириуса.       — …Это сложно для меня… Слишком много потерь, боли… Я… я не справляюсь.       — Ви, прошу тебя, — Сириус снизошел до мольбы, отчаянно стискивая ткань ее рубашки на талии, чтобы удержать в своих объятиях.       Она взглянула на него с застывшими слезами на глазах. И тогда он, вмиг растеряв прежнюю уверенность в том, что они смогут пережить очередную потерю, ощутил, как дрогнули его губы.       — …Я бы назвала его Гефестом. Отдала бы дань традициям, — её голос не смолкал, оставляя невидимые порезы на израненном сердце Сириуса. — Мне жаль, что я тянула, не говорила тебе о беременности. Я боялась, что спугну наше счастье. А теперь посмотри на нас… Мы бездетные, несчастные…       — Ви…       — Я пыталась, правда пыталась выполнить долг леди Блэк, но не получилось. Прости меня, Сириус. Я не годна для этого. И мне так жаль, что я лишаю тебя семьи, о которой ты мечтаешь.       — …Ты — все, что мне нужно, — настаивал он. — Ты ведь знаешь!       — Это меня и пугает. Я люблю тебя так сильно… так сильно, что готова отпустить. А ты не смей отчаиваться. Возьми вторую жену, дай своей семье наследника, которого они желают. Сделай это ради меня… Пусть хоть кто-то из нас будет счастлив, — по ее щекам скатились первые слезы. — Сейчас я нужна своему отцу больше, чем тебе. Прости и прощай…       — Нет, я тебе не верю! — он схватил ее за запястье, не дав уйти. — Не смей мне лгать.       Глаза ее зло сверкнули в преддверии сумерек.       — Я пыталась пощадить твои чувства, но раз уж ты настаиваешь, — она силой выдернула ладонь из его захвата. — Как знать, может, если бы не тайны о тебе, я бы не потеряла своих родителей, не хоронила бы Джеймса в его двадцать три. Может, Римус задержался бы в моей жизни, если бы… Если бы ты не был Пожирателем. За каждой смертью дорогих мне людей стоят твой Повелитель и Грин-де-Вальд. Если бы твой Том действительно желал мира нашей стране — не было бы всей этой возни с властью и бессмысленными сражениями!       — Виктория, — голос Сириуса сделался тише.       — Оглянись, тебя окружают смерть и страдания, а я больше не могу вариться в одном с тобой котле. Не могу смотреть на Вальбургу, Друэллу и не думать о том, что сделали с ними Орион и Сигнус. Что сделал твой отец, чтобы заиметь второго наследника, когда ты захворал. Как он был жесток с Вальбургой, как не дал ей оправиться… Не могу и не хочу!       — Что? — он не сказал, а прохрипел безжизненно, пошатнувшись.       — Ты удивлен? Признайся, в глубине души ты догадывался о наклонностях своего папаши. Он сломал Регулуса и всех, чьи жизни коснулся. Я не хочу стать очередной жертвой. — Она перевела дыхание, продолжив с той же горячностью. — Столько времени я старалась ради тебя, удержать твою власть — дать тебе наследника. Не смей отрицать, что готов отказаться от возможности создать свою семью! Ты лжешь! На словах ты весь из себя благородный, жертвенный, а на самом деле лицемер! Думаешь, я не вижу, как ты с завистью смотришь на своих племянников, на Ника, как в шутку называешь Гарри сыном, потому что знаешь, от меня ты не получишь даже дочери. Не знаю, может, если бы ты был рядом, я бы смогла сохранить нашего ребенка… Не знаю, правда. Но одно я могу сказать тебе с уверенностью: я больше не могу биться за то, что нас обоих разрушает. Все эти сплетни, косые взгляды и упреки в мою сторону — я не могу этого вынести. — Она смахнула слезы с щек. — Если бы можно было вернуть время назад, я бы никогда за тебя не вышла. Ты разрушаешь мою жизнь, Сириус.       Виктория бросилась к двери, более не желая находиться рядом.       — Не уходи! — воскликнул Сириус, порывом магии заперев дверь. — Не смей оставлять меня!.. Не после всего, через что мы прошли.       Он попытался нагнать ее, но было поздно — ее образ рассеялся в темной дымке трансгрессии, а вместе с ним последние остатки сна покинули его».       Сириус вновь проснулся рано — лучи рассвета не успели коснуться окон его квартиры. Он перебрался в нее почти сразу, когда в начале августа Виктория, пережившая очередной выкидыш, изъявила желание расстаться. Она долго роняла слезы, оседала в его руках и корила себя за то, что не сберегла их малыша.       В этот раз Сириус находился рядом. Он поддерживал ее, утешал, но, видно, этого было недостаточно, если она решила, что более не может быть с ним. Виктория покинула Блэк-мэнор, покинула и его, перебравшись в дом отца, за которым присматривала. После полученных травм на одном из заданий Флимонт Поттер, как говорили медики Святого Мунго, тронулся умом.       Блэк-мэнор без Виктории опустел, сделавшись совершенно чужим и ненужным для Сириуса, не захотевшего в нем оставаться после ее ухода. Однако Гарри он не бросил — забрал с собой, твердо решив, что негоже четырехлетке расти под одной крышей с чернокнижниками без его присмотра. Гарри хоть и желал подольше задержаться в новом доме, все же последовал за Сириусом, не смея ему перечить.       Приняв душ и заварив кофе, Сириус после беспокойной ночи уселся за кухонный стол, принявшись листать один из старинных гримуаров Блэков. Время пролетело быстро — кофе остыл, пробудились Гарри и Цефей, который уже неделю жили с Сириусом. Все потому, что Вальбурга, Друэлла и Сигнус отправились в Испанию за Ирмой и совсем занемогшим Поллуксом, находившимся на грани.       Оставлять Цефея на Азеллуса или на такого же ребенка, как он — на Кастора, — Сириус не считал разумным. Потому и стал нянькой сразу для двух мальчишек. Был, конечно, Кикимер, но ему бы Сириус и сову не доверил. Чего хуже — разозлится и в духовку запекатся отправит.       Цефей и Гарри позавтракали маггловскими хлопьями, не отвлекая Сириуса — осыпавшего пепел от сигареты в чашку с кофе. К девяти утра почтовая сова принесла новый выпуск «Ежедневного Пророка», на обложке которого красовалась Виктория под руку с Марсом Сэйнтом. И вновь им приписывали тайный роман. Не ознакомившись с другими новостями, Сириус сжег газету, чем совсем немного напугал Цефея.       — Что с ним? — зашептал Гарри, когда крестный пересел на диван подле камина. — Он заболел?       — Ага, заболел.       — А чем?       — Разбитым сердцем, — не подумав, обронил Цефей, покосившись на Калипсо, слезно переживающую за своего потомка. Она сидела рядом с ним на диване, пусть он ее не видел, не слышал и не ощущал.       — А это пройдет? — Гарри сглотнул.       — Мне так не кажется.       Цефей несколько раз порывался поговорить с Сириусом, да тот молчал и качал головой, не желая затевать разговор. Конечно, о чем ему говорить с малышней, — как он считал, забывая, что мертвым, с которыми Цефей имел прямую связь, известно гораздо больше, чем живым.       Без пятнадцати одиннадцать Сириус вместе с Гарри провожал Цефея на поезд. Они простились за каких-то две минуты, крепко обнявшись.       — Обещай учиться и чудить только по выходным. Не то из кабинета Филча вылезать перестанешь, — с деланной улыбкой Сириус потрепал мальчишку по волосам.       Вокруг сновали студенты от первых до седьмых курсов, а вдогонку за ними спешили обеспокоенные родители. Кто-то пытался наставить дитя на путь истинный, кто-то пекся о том, чтобы он в замке не замерз и не простудился, но были те, кто умолял думать о учебе, а не о том, за что можно вылететь из школы.       Все как всегда — ничего не изменилось. Разве что лет через семь Гарри Поттер отправится в Хогвартс без поддержки родителей и дядюшки Питера. Эта мысль тяготила Сириуса, крепко сжимавшего ладонь племянника в своей, но не так сильно, чтобы навредить ему.       — Будешь мне писать? Ты знаешь, я люблю читать, когда вы мне пишете, — Цефей зарделся, опустив голову.       — Конечно, — ответил Сириус. — Ступай, не то поезд без тебя отправится.       Цефей кивнул, похлопав себя по карману пиджака, в одном из которых дремала ящерица — Викториус, подаренная Регулусом в прошлом учебном году. Не успев забраться на ступени поезда, он обернулся, решив, что более не может молчать, как вдруг Сириус прижал указательный палец к губам.       «Он знает», — тихий голосок Калипсо коснулся слуха Цефея и выдохнув, он скрылся в одном из вагонов.       Гарри и Сириус покинули вокзал только тогда, когда поезд тронулся и Цефей отправился в Хогвартс. Вдвоем они отправились в бар «Чертог Вельзевула» на черном Шевроле. Гарри, обещая быть послушным, сумел уговорить Сириуса и тот позволил ему ехать на переднем сиденье рядом.       Надо было отдать Гарри должное, так как свое обещание он сдержал — сидел тихо, не мешал, а как только они вошли в бар, вновь превратился в гиперактивного ребенка, привлекавшего внимание официанток и друзей крестного. Повар Джокки Стюарт не позволил ему перешагнуть порог своей святыни — кухни, но десертом угостил, чем Гарри остался доволен.       — Игорь! — завизжал Гарри, только увидев высокого, крепкого мужчину с бородой. Своим внешним видом Игорь Каркаров пугал многих детей, но не тех, у кого фамилия Поттер или Блэк. — Что ты мне принес?       Игорь легко подхватил мчащегося на него мальчишку и усадил себе на шею.       — Принес… А должен был?       — Да!       Игорь расхохотался. Он спустил Гарри со своих плеч, и вдвоем они устроились за барной стойкой. Оглядевшись вокруг, словно кто-то мог раскусить их давние планы, Игорь выудил из кармана брюк прямоугольный сверток и передал его мальчишке.       — Что же? Что же там? — затараторил Гарри, разрывая обертку. — Это палочка! Волшебная… моя что ли?       Игорь подмигнул, кивнув.       Гарри был готов выпустить из нее искры волшебства, как вдруг Игорь рассмеялся и объяснил, что палочка вовсе не волшебная, а шоколадная.       — Нечего расстраиваться, ты слишком мал для волшебства. Вот исполнится тебе хотя бы семь лет — тогда да, сам тебе куплю волшебную палочку.       — И метлу? — Гарри откусил шоколад.       — Если пообещаешь, что станешь играть в квиддич, когда поступишь в Хогвартс.       — Обещаю! Обещаю!       Официантки умилялись сей картине, пророча Игорю, каким хорошим отцом он будет, когда у него появятся дети. Сириус, занявший место за стойкой бара, с улыбкой соглашался, но помалкивал. Подумать только — а ведь и он мог стать отцом, если бы не случившееся.       За кружкой пива Игорь признался, что совсем скоро отправится на Север:       — Иван написал вчера. Говорит, что народ недоволен тем, что законный наследник развлекается в стране заморской, а на его троне зад свой уместил бастард. Грозят переворот устроить, если я не вернусь и не исполню свои прямые обязанности. У нас на Севере с этим жестко — Долоховы тому доказательство.       Сириус промычал тихо, толком не зная, что посоветовать. Да и надо ли?       — Надолго уедешь?       — Не знаю, как получится. Наверное, на год, а может, дольше, — Игорь пожал плечами, опрокинув кружку с выпивкой. — Лей, не жалей.       Полчаса не прошло, как Сириус уединился в личном кабинете, оставив Гарри на Игоря, который не был против компании мальчишки. Ладили они неплохо, как отмечали многие в баре, подмечая, что и внешне они схожи. Словно отец и сын.       Закинув ноги на рабочий стол, Сириус думал о Виктории, прокручивая в ладонях камень-амулет, созданный и подаренный ею. Оберег переливался от сиреневого до черного оттенков, развеивая его тревогу и сомнения. Двумя словами: очищая разум.       Он знал, чувствовал: его Виктория не с ним.       За размышлениями его застал Том Реддл, явившийся в бар через тайный ход, о котором мало кто знал. Его истинное лицо скрывалось под чужой личиной — местного картежника, погрязшего в долгах. Не трудно догадаться, что у него не появилось сомнения, чтобы отказать, если бы некий мужчина пожелал купить бы его волос за золотой галлеон.              Том оставил пальто на вешалке и тихой поступью подошел к столу, за которым восседал Сириус, в его присутствии опустивший ноги на пол. Он устроился рядом, напротив него.       — Ты беспокоишь меня, гриффиндорец. Понимаю и считаюсь с тем, что твоя личная жизнь тесно связана с твоей работоспособностью, но пора браться за голову. Ты вправе убиваться по своей благоверной, но и о службе не забывай. — Том покрутил стакан с огневиски. — Я нахожу невероятно унизительным то, что мне приходится вести с тобой беседы. Ты ведь не дурак, Сириус.       Сириус вновь и вновь прокручивал воспоминания о расставании, шепча едва разборчиво: «Виктория говорит о любви только на французском и итальянском… Она бы сожгла меня, но другую женщину не подпустила бы…»       — Мне нужна твоя помощь.       Том кивнул, как бы требуя предложения.       Сириус не заставил себя долго ждать. Он достал из ящика рабочего стола закупоренную колбу — с вином, которое пили все в Блэк-мэноре на последнем ужине, до того как Виктория оставила его.       — Принюхайся, — посоветовал Сириус.       Откупорив колбу, Том вдохнул аромат вина с примесью магии.              — Откуда это у тебя?       Сириус закусил изнутри щеку, не торопясь с ответом. Он доверял Тому, однако не мог отделаться от мысли, что вокруг шпионы и стукачи, которые могут узнать о его подозрениях насчет одной весьма интересной персоны.       — Не поверишь. Этим меня моя женушка пыталась опоить. Она позабыла об одном: я семь лет обворовывал Филча, и мне ничего не стоит отвлечь ее и подменить содержимое бокала. — Сириус прищурился. — Так ты знаешь, что это?       — Слезы Горгоны, — спустя вечность молчания ответил Том. — Отличный способ косвенно затуманить разум. Зачем это Виктории?       Сириус закатал рукав черной рубашки, оголив предплечье с темной меткой. Он обвел ее пальцем, напомнив о ее свойствах.       — Сними личину этого обалдуя, я должен быть уверен в том, с кем говорю.       Том промолчал. Прошло несколько минут, после чего он потянулся за волшебной палочкой и вознес ее над своей головой, трижды проделав круговое движение. Послышался шепот — строки заклинания, но губы Тома оставались плотно поджаты.       В который раз Сириус восхитился искусной магией Тома и его знаниями. Хотел бы и он хоть вполовину владеть магией, как он.       — Заставишь меня кровь пустить, чтобы убиться, кто перед тобой?       Сириус призадумался, взвешивая, убьет ли его Том на месте или отложит день казни, если он попытается потребовать новые доказательства.       — Еще хоть одна мысль — и я тебя прямо здесь жизни лишу.       Сириус медленно, с осторожностью, потянул губы в улыбке. Из всех волшебников лишь Том Реддл имел доступ к его мыслям, даже если он сопротивлялся. Не было сомнений — перед ним его Повелитель. Тот, кому он может довериться.       — Под лицом моей Виктории скрывается Женевьева Шарль-Жермен — ее бабка по матери. Я в этом уверен, вне всяких сомнений, это она.       Том удивился. В самом деле удивился, да виду не подал. Во всяком случае, физически.       — Как долго?       — Месяц или около того.       — Почему ты молчал все это время? Ты вспыльчивый и неуравновешенный. Как и почему ты сдержался?       — Именно поэтому.       Сириус рассказал, как с того злополучного дня — расставания — он заподозрил неладное. Правда, не сразу: сначала разгромил библиотеку, а затем трижды прокрутил в голове слова Виктории. Тогда-то в нем и поселилось зерно сомнения, а странное и нетипичное поведение родственников, которые все до одного поддержали решение фальшивой Виктории, окончательно разуверило его в том, что перед ним его жена.       Ее прикосновения были холодными. Не вызывали в нем жара, как это случалось всякий раз, стоило ей поцеловать его, обнять или в порыве ссоры отвесить пощечину. Она говорила иначе, хотя и старалась не выходить из образа, да ошибки были подмечены. Она напоминала о том, что оставили в прошлом — потерю ее воспоминаний о Хогвартсе — как удар ниже пояса.       Как никогда, Сириус был уверен, кто перед ним. От наложенной на его родственников иллюзии его спасло обещание, данное Виктории, когда он поклялся, что не станет злоупотреблять алкоголем. А тут вот тебе радость — она самолично наполнила его кубок испанским виски, от которого голову сносило от одного глотка. Его счастье, что он обошелся бокалом вина, когда она отвлеклась, и он одним движением отвлек от себя беду.       — Если я спугну ее сейчас, рискую не найти свою Викторию, — Сириус вздохнул. — Женевьева — приспешница Грин-де-Вальда, всегда ей была. И то, что он мертв, не значит, что у нее нет тузов в рукаве. Я уверен, что она не одна действовала.       — Ты пробовал найти леди Блэк?       Сириус кивнул, рассказав, что сколько бы раз он ни проводил ритуал на крови — все равно ниточка оборвана.       Том не сказал вслух, но предположил, что леди Блэк может быть мертва, раз отыскать ее не получается. Тогда Сириус покачал головой, уверенно заявив, что она жива. Иначе почему он жив, если ее уже нет? Необъяснимо.       — Однако ты не спешишь освободить своих родичей от иллюзии. Отчего же?       Сириус набрал грудью воздух и медленно выдохнул, собираясь с мыслями.       — Если я вмешаюсь — они начнут мстить Женевьеве открыто. Ущемленное самолюбие Блэков станет поводом развязать вражду. В этом мы неудержимы, — Сириус усмехнулся. — Если до этого дойдет, а так и будет, я рискую потерять ниточку, связывающую меня с Викторией. Сейчас мне не найти ее следов в одиночку, и мое счастье, что рыжая сука слишком самоуверенна, чтобы видеть дальше своего носа.       Призадумавшись, Том похвалил самого себя за правильность направления мыслей — он не ошибся в Сириусе. Он молод и горяч, но стратегически умен и прозорлив. А эти качества неотделимы от лидера.       — Ты рискуешь навлечь на себя гнев семьи. Сам ведь знаешь, она у тебя безумна. Ты готов к последствиям?       Сириус не стал томить с ответом:       — Да. Ради моей жены я готов на все.       — Так и быть, я помогу тебе.       К рассвету Том, вновь скрыв свое истинное лицо под чужой личиной, покинул бар «Чертог Вельзевула». А Сириус остался, встретив того, кто в самый неожиданный момент пришел ему на помощь — да не один.       — Я оглушил ее, — признался Александр, не отнимая взгляда от пола. — Думаю, она очнется через пару часов.       Сириус склонился над спящей Адель Бонне. Только Виктория, а вернее ее поиски, останавливали его от того, чтобы направить волшебную палочку против той, кто со спины убила его лучшего друга.       — Ничего, мы подождем.       Сириус хлопнул Александра по плечу, благодаря за помощь. Когда тот явился, признался, что его мучают видения о Виктории, но разобрать он их не может. Сириус не погнал его прочь, напротив, принял и предоставил тайное убежище. О его нахождении в Лондоне никто не знал, даже Регулус, с которого Сириус не торопился снять пелену наваждения.       Он знал, что поступает жестоко, обрекая родственников находиться в роли марионеток в угоду плану Женевьевы. Однако он пошел бы на это вновь, если бы это значило, что так он доберется до своей благоверной супруги.       Как и всегда, Сириус поставил Викторию выше всех — выше семьи.

***

Франция, Кале 7 октября, 1983       Обстановка внутри монастыря, насчитывающего два жилых этажа, разительно отличалась от подземелий, в которых таилась Виктория. Комнаты были обустроены со вкусом, пусть от них и веяло старомодностью. Повсюду красовались картины от малых до великих размеров — несомненно оригиналы. Иначе быть не могло, поскольку у последователей почившего Геллерта Грин-де-Вальда, как и у него самого, имелся потрясающий вкус.       Об этом Виктория узнала из давно опубликованных газет, которые являлись ее единственным источником развлечения. Однако минус был в том, что газеты были французские, соответственно, и статьи — на французском. А с этим языком у Виктории почти всегда были проблемы, особенно грамматические, хотя в Хогвартсе она неплохо щебетала на языке любви, если верить леди Поттер.       — Не затягивай, у тебя пять минут, — как приказ сорвалось с уст Бренды Оливерс, застывшей на пороге и не сводившей глаз с тонкой девичьей фигуры, скрывшейся за перегородкой.       Виктория не стала огрызаться, потому что нуждалась в том, чтобы смыть с себя грязь четырех дней, проведенных в сырой камере.       Умывальня в монастыре была расположена на цокольном этаже. Она представляла собой длинное темное помещение, освещенное несколькими масляными лампами, свет которых рассеивался, поглощенный мраком. Окон не было, как и во всем доме, как смело предположила Виктория, когда проходила по коридорам под присмотром Сестер, нередко подталкивающих ее в спину, чтобы она не задерживалась. В стенах имелись выемки, по размеру и расположению похожие на оконные рамы, на коих и намека не было.       Холодные капли, слабым напором льющиеся из душевой лейки, бились о костлявые плечи Виктории, растирающую мыльную пену по коже. Она сполоснула волосы, вернувшие прежний цвет и длину, а когда покончила с мытьем — обернулась в махровое полотенце. Ступая по залитой водой плитке, она остановилась у зеркала, разглядывая свое отражение. Выглядела она, откровенно говоря, плохо, и это даже не беря в расчет ее страшный шрам на лице.       — Одевайся и выходи, нечего прохлаждаться… уродина.       — Зато ты красавица, жирная Бренда.       Монашка вскрикнула от злости, топнув ногой.       Виктория презрительно хмыкнула, понимая, почему Бренда беспокоится, как бы она не провела в душевой дольше положенного. А все потому, что недели две назад Виктория разбила зеркало и воткнула осколок в горло одной из Сестер, чье имя не запомнила. Неделю назад стащила вилку, которой ранила глазное яблоко Бренды, потерявшей зрение на левый глаз.       Они боялись ее. Лишенная магии Виктория все равно представляла угрозу. А что хуже всего, Сестры не могли в полной мере, как раньше, наказывать Викторию — ее срок беременности минул пятый месяц, что значило — риск потери ребенка велик. И по какой-то причине, леди Блэк неизвестной, Сестрам было нужно, чтобы она родила здорового ребенка, а может, и он сам.       Не имея возможности скрыть недостаток своего лица иллюзией, Виктория отвела взгляд. Смотреть на уродство было невыносимо. Невзирая на факт отсутствия магии, она не отчаивалась — по ночам молилась, заклиная присниться Сириусу, подать ему знак, что она жива и ждет его. Да только кроме кошмаров не видела ничего.       — Одевайся!       Виктория взглянула на приготовленную для нее одежду — простые свободные штаны темного цвета и кофту — без пуговиц, без молнии. Никакого шанса напасть. Переодевшись под пристальным взглядом Бренды, открыто насмехающейся над болезненной худобой подопечной, над ее ссадинами и шрамами, Виктория закинула полотенце на плечо и последовала за Брендой.       Позабыв, что девчонка не так проста, как кажется, Бренда повернулась к ней спиной, потянувшись к дверной ручке, которой не успела коснуться, потому что Виктория напала на нее. Она закинула полотенце на шею Бренды, потянув ее на себя. Та от неожиданности выронила волшебную палочку, не ей принадлежавшую. Пальцами вцепилась в полотенце, пытаясь вдохнуть — не вышло. Виктория была гораздо сильнее и злее, что сыграло в ее пользу.       Повалив на холодный пол покрасневшую от удушья Бренду, Виктория, точно проворная кошка, навалилась на нее сверху, коленями придавив запястья. Чужая волшебная палочка легко вошла в ее ладонь.       — Твое счастье, что у меня нет магии, — что есть сил, Виктория воткнула волшебную палочку в здоровый глаз Бренды. Та завизжала, забилась под ее телом, пытаясь столкнуть ее. Кровь залила ее лицо. — Иначе я бы тебе на месте размазала.       Бренда визжала, билась ногами о пол, умоляя, чтобы Сестры ее услышали. Так и случилось, когда за дверью послышался гул — ни одна пара ног пробежала по коридору.       — Ты не знаешь… я дала клятву, что умирая, последнее, что ты увидишь, — мое лицо. Теперь тебе не так весело, как тогда, когда ты призывала меня очиститься от греха?       Виктория намертво сжала пальцы на горле женщины, коленями сильнее надавив на ее запястья. Бренда дергалась, как могла, сопротивлялась — посиневшая, слабая, испуганная — она сдалась быстро. Виктория видела, как жизнь покидает замыленный слезами взгляд Бренды, как слабо бьется пульс под кожей — совсем недолго.       — Прощай, жирная Бренда.       Выдохнув, Виктория ослабила хватку на шее женщины, испустившей последний вздох мгновение назад. Почти сразу после этого Сестры ворвались в умывальню. Они оттянули Викторию от тела Бренды, в глазнице которой зияла надломанная волшебная палочка.       Раздались охи и ахи, но до них Виктории не было дела. Ни жалости, ни сострадания — она была довольна тем, что совершила. В следующий миг, когда она почувствовала почву под ногами, тьма накрыла ее взор. Очнулась она позже — на мягкой перине в жилой комнате, где было тепло и вполне уютно, разве что пыльно.       Виктория не удивилась, она слышала, как совсем недавно Бренда возмущалась от того, что Женевьева распорядилась предоставить внучке апартаменты получше сырой темницы. Оглядевшись, Виктория хмыкнула — вокруг не было ничего, чем она могла бы воспользоваться, чтобы напасть на Сестер или хотя бы их ранить.       — Три очка против нуля, — прошептала Виктория, ладонями обняв живот. — Все хорошо, мамочка не даст тебя в обиду. Никто тебя у меня не заберет, обещаю…       На следующий день три Сестры, обороняясь волшебными палочками, нацепили на запястья Виктории веревку, заговоренную магией. Снять с нее мог любой, но не она сама, что сильно ее ограничивало. Не отвечая на ее вопросы, они повели ее по длинным темным коридорам.       Путь занял каких-то три минуты — Виктория считала, отсчитывала секунды.       — Иди, — приказала одна из женщин, отворив перед ней тяжелую дверь. — Он ждет тебя.       — Кто?       — Иди, — вторая из Сестер подтолкнула ее в спину.       Оказавшись в комнате, обустроенной со вкусом, с кричащей роскошью и вновь без окон, Виктория с интересом огляделась. Помещение было просторным, представляло собой две зоны: спальное место и рабочую зону.       Пальцами проведя по корешкам книг, расставленных в алфавитном порядке на книжных полках, она присвистнула. Французская, итальянская, немецкая, арабская литература и даже иврит и хинди высились на полках, приковывая взгляд. Помимо массивной резной мебели в комнате имелись аксессуары — бессмысленные, но красивые.       Прогулявшись, Виктория заняла место во главе рабочего стола, удобно устроившись в кресле, обитом бархатом. Немного поерзав, она вновь удивилась, когда перед ней появились блюда: сочный стейк в винном соусе, рис с овощами в отдельной посудине, бокал вина и ягодный десерт.              Виктория сглотнула слюну, собравшуюся в уголках губ, и взялась за вилку с ножом. Она съела все, до чего дотрагивалась, и под конец трапезы откинулась на спинку кресла, потянув губы в довольной улыбке. Давно она не наедалась, да и почти позабыла, каково это — когда еда тает во рту.       — Надеюсь, ужин пришелся вам по душе, леди Блэк.       Виктория прищурилась, силясь понять, откуда доносится голос — мужской, низкий, приятный на слух.       — Да, вполне, но соли мало.       Послышался смешок, отчего-то вызвавший у Виктории улыбку. Она расслабилась, наелась и не была готова нарваться на очередную драку.       — Я передам ваше замечание повару.       Промочив горло вином, Виктория поиграла с ножкой кубка. Как и многое в этой комнате, он был зачарован — стоило осушить содержимое кубка, как вино вновь его заполняло. Такой бы артефакт Виктория не отказалась бы иметь под рукой.       — Выйдите на свет.       Из потайной двери, слившейся с обстановкой, вышел высокий поджарый мужчина, облаченный в бархатный костюм темно-пурпурного оттенка. Его золотые кудри обрамляли красивое лицо с тонкими выразительными чертами. Сложно было определить его возраст по одному лишь внешнему виду — лицо молодое, а глаза… Таких глаз Виктория не видела.       Походка его была легкой, словно невесомой, как будто он плыл, а не ходил. Мужчина опустился на стул напротив Виктории, закинув ногу на ногу, как часто делали благородные аристократы, демонстрируя обувь, сотворенную гоблинами. Что считалось дикой редкостью, поскольку стоила их работа баснословных денег. Вне всякого сомнения, вкус у него был ему под стать.              — Кто вы? — Виктория вскинула голову.       Мужчина улыбнулся, вовсе не дружелюбно.       — Вельзевул — один из Князей Царства Мертвых, к вашим услугам.       У Виктории отпала челюсть.