Оскверненные

Каждый вечер, когда мы прощаемся, Знаю, что могу представлять себя мужчиной. Когда я надеваю этот костюм, Мне не нужно оставаться немым, Я могу говорить все время, Потому что мои плечи широки. Тогда я буду нравиться всем. Когда я была ребенком, Я никогда не чувствовала себя ребенком. Я чувствовала себя императором, которому нужно сжечь город. Я вставала на колени, Умолял людей на деревьях Дать мне ответ. Je ne veux pas penser. И лишь на секунду я могу стать одним из великих. Я буду Цезарем на экране телевизора, творцом своей судьбы. Никто не сможет приказать мне остановиться. У меня будет все, что я захочу. Всем! И вся я буду нравиться тогда. Все будут любить меня! The Last Dinner Party — Caesar on a TV screen

13 октября, 1983       Не первую неделю, тянувшуюся непростительно долго, Сириус Блэк пытался назначить встречу младшему брату, на что тот, не отдавая отчета своим действиям и мыслям, всякий раз находил весомые причины для отказа. Зачастую он ссылался на занятость в Министерстве магии, уверяя, что Аластор Грюм без его помощи не справится. Сириус злился, пусть задней мыслью понимал, что Регулус — марионетка в руках мадам Шарль-Жермен, глубоко пробравшейся под кожу каждого Блэка, живущего в Блэк-мэноре.       По ее вине Вальбурга вновь угасла, сделавшись затворницей, дальше собственного сада не ступающей. Словно бы выцветшая, выпавшая из жизни, она подолгу сидела на террасе, устремив безразличный взгляд вдаль — по направлению к воротам. Сириусу было невыносимо видеть мать разбитой, лишенной воли, совсем как когда-то в его юности, прошедшей для нее за один миг. Он не раз размышлял о том, чтобы снять темные чары и освободить мать из кокона иллюзии, однако каждый раз отметал сию мысль, потому что опасался, до чего она может дойти в стремлении отомстить.       Вальбурга поспособствовала тому, что ее супруг отошел в мир иной раньше положенного срока, отмеренного ему судьбой, дабы не мешал ее первенцу, — так что или кто удержал бы ее порыв сейчас, когда до Женевьевы рукой подать? Друэлла бы от нее далеко не ушла — поддержала бы замысел родственницы, потому что при любом раскладе простить Женевьеву не сумела бы. И на это она имела право — француженка превратила ее едва ли не в монашку-затворницу. Друэлла растеряла тягу к своим неповторимым нарядам, драгоценностям, аксессуарам и любовникам, заждавшимся ее общества.       Впрочем, не она одна потерпела метаморфозу, шедшую вразрез с ее образом роковой красавицы.              Сигнус позабыл, каково это — когда пальцы обвивают стакан с крепким виски. Он перестал пить, кутить в барах и борделях и, так же как остальные, томился в Блэк-мэноре. Но, что примечательно, ни Сигнус, ни Вальбурга, ни тем более Друэлла друг с другом не пересекались. Они жили тихо, мирно — и скорее существовали, напрочь позабыв о своих привычках, амбициях и планах, оставшихся нереализованными. Регулусу повезло больше — он частенько бывал в Министерстве магии по долгу службы, но из себялюбивого, самоуверенного и нахального юноши он превратился в зажатого, смиренного среднестатистического работника Министерства магии.       Если коротко — Женевьева издевалась как могла, и на то были причины, конкретно — ее неприязнь к благороднейшему семейству магической Великобритании. Тогдашний лорд Поллукс Блэк разделил взгляды и планы Геллерта Грин-де-Вальда, как многим показалось поначалу, но в самый ответственный момент, когда решалось будущее магического мира, — оказал поддержку Альбусу Дамблдору, в итоге одержавшему верх в битве с давним недругом, узы нежной дружбы с которым оказались разбиты вдребезги. Одно его слово, незначительное действие — и Геллерт Грин-де-Вальд оказался за решеткой собственной тюрьмы — Нурменгарда.       Женевьева Шарль-Жермен не простила и не забыла предательства, стоившего ее Повелителю свободы и возможности воплотить в жизнь многими облюбованные замыслы, кои должны были обрушиться на магический и немагический миры. Она забрала у них то, в чем Блэки извечно превосходили многие семьи, — независимость и свободу выбора. Как она говорила, насмехаясь над марионетками, которых тянула за нити: «Никто не забыт, ничто не забыто». Ослепленная ненавистью, она разделила Блэков, решив, что порознь они слабее, чем вместе, да не заметила перевертыша в разобщенной стае волков — Сириуса. Он видел многое из того, что она проворачивала у него под носом, да не на все свои вопросы имел ответы.       Впрочем, Сириус был неудержим. Он не мог наведаться в Министерство магии и за шкирку поймать брата, чтобы переговорить с ним, ведь о его приходе непременно бы сообщила Рита Скитер всему Лондону. Как знать, скоро ли об этом узнала бы Женевьева и о чем бы подумала? Она бы заподозрила неладное, и тогда, с большой долей вероятности, Сириусу пришлось бы поплатиться за поспешную горячность своего решения. Памятуя об этом, он поступил иначе — похитил Регулуса, заглянувшего в бордель.       Скрытый под темной мантией, Сириус без приглашения вторгся в освещенную свечами опочивальню в тот момент, когда одна из дев Великой Цитадели ртом ублажала Регулуса, а рядом танцевала вторая — обнаженная, разгоряченная. Он огляделся, не осмелившись задержать взгляд на полуобнаженных девицах, оказавшихся обрадованными его появлением, когда он стянул с головы капюшон.       — Мерлин всемогущий, глазам своим не верю! — гибкая, стройная, невероятно красивая Кэти Лу обошла Сириуса со спины, задержав ладонь на его плече. — Лорд Блэк, будьте уверены, вы не разочаруетесь своим приходом. Извольте выпить вина.       Сириус резко повел плечом вправо, сбросив женскую ладонь. Однако Кэти не отступила. Не придавая значения поведению мужчины, она подступила ближе, предложив ему кубок и будто нечаянно оголив правую грудь — аккуратной, с розовым торчащим вверх соском. Сириус хмыкнул, удерживая взгляд на ее лице. Потная, облапанная тысячью мужчинами, отымевшими ее в самых унизительных смыслах, раскрасневшаяся из-за выпитого вина, она совершенно не привлекала, хотя и была хороша собой.       — Уйди с дороги, иначе я помогу тебе, — грубо, вкрадчиво и пронзительно до фриссона, окутавшего девичью кожу, отрезал Сириус.       — Лорд Блэк… — попыталась скрасить ситуацию Кэти, потянувшись к его руке. Он отступил, и она боязливо сглотнула. — Я… я…       — Ты понимаешь, что если я переломаю тебе запястья, ты потеряешь возможность заработать кусок хлеба? — Поволока магии окутала взор Сириуса. — Оно тебе надо? Сгинь.       Кэти согласно покачала головой, перепугавшись. С испугу она отвесила реверанс и поспешно удалилась, а вдогонку ей прозвенел металлически-холодный смешок.       Сириус обвел взглядом оставшихся девиц, и под его взором они, уставившись в пол, скрылись вслед за подругой. Тогда, когда в комнате, увешанной коврами и шифоновыми занавесками, остались двое, — Регулус плеснул в кубок вина. Не стесняясь своей наготы, он пил жадно, залпом. Капли вина стекали по его бледной коже, испещренной темными волосами. Высокий, поджарый, физически сильный, Регулус многим с виду казался хрупким. А Сириус и вовсе находил в нем некую схожесть с перелетными птицами — визуально.       — Зачем ты здесь? Не боишься слухов? — Регулус нехотя взглянул на брата, но будто бы смотрел сквозь него. — Или ты решил пуститься в кураж? Вики тебя бросила.       — Рег…       — Прости, я задел твои чувства?       Сириус сдержался, хоть руки и не на шутку чесались окунуть младшего братца головой в унитаз и подержать его там пару минут. Он подошел к Регулусу, с ехидной ухмылкой наблюдавшим за ним, и, выудив из глубокого кармана мантии колбу с живой водой, опрокинул ее над кубком.       — Выпей.       Регулус отскочил в сторону. Подобрав с пола рубашку, он поспешил одеться, чтобы сбежать от обезумевшего брата — как решил, не подумав. А толку? У него не было сей прерогативы — мыслить ясно.       — Не стану я ничего пить!       Сириус нахмурился.       — Выпей. Ты нужен мне полноценным, а не треклятой тенью.       Сделав шаг навстречу брату, снова отбежавшему в сторону и заявившему, что ничего из его рук пить не станет, Сириус погнался за ним. Шустрый и проворный Регулус, перемещающийся по комнате словно кот — быстро и ловко — здорово вымотал старшего брата.       — Знаешь, в Хогвартсе совершили непростительную ошибку, когда не сделали тебя ловцом, — отдышавшись, заговорил Сириус, незаметно потянувшись за волшебной палочкой.       — Скажи, а? Флинт потерял талантище — меня!       Покуда Регулус хвалился, Сириус околдовал его — лишил возможности двигаться. Регулус понял это, когда свело рот, и кроме неразборчивых звуков он не смог извергнуть из себя ничего иного. Ни единого словечка, застрявшего в глотке.       — Умотал ты меня, Регси.       Подхватив с тумбы кубок, Сириус в два шага добрался до неподвижного брата, замертво повалившегося навзничь. Опустившись перед ним на корточки, он аккуратно устроил его голову на своем правом колене и, игнорируя протестующие звуки, влил содержимое кубка ему в рот.       — Пей-пей, сейчас благодарить станешь, — ухмыльнулся он, наблюдая за тем, как быстро проясняется взгляд оливковых глаз брата. — Как ощущения?       — Не знаю, кого мне первым убить, — прохрипел Регулус, — тебя или эту старую суку?       Сириус поднялся и помог брату встать на ноги, а затем крепко обнял его — истосковавшись по родному лицу. А только разорвал объятия, как пожалел об этом, потому что Регулуса было не остановить.       — Ты сейчас… только сейчас вспомнил обо мне?! — Оттолкнув брата, глупо дернувшего плечами в свое безмолвное оправдание, Регулус промочил горло вином. — Поверить не могу, что стал заложником чужой воли! Кто-кто, но я?! Какое оскорбление!       В красочных подробностях, не брезгуя ненормативной лексикой, Регулус эмоционально поведал брату о том, что разумом понимал, что с ним происходит, но физически оставался бессилен. Словно дух, запертый в темном артефакте, — указания выполнял, да собственной воли не имел.       — …Я слышал ее мерзкий голос в своей голове! — Регулус приставил указательный палец к виску, надавив до болезненного ощущения. — Я, как марионетка, подчинялся ее приказам! Посмотри, во что она меня вырядила — я похож на клерка из Отдела магического хозяйства! Я сверну ей шею, когда увижу…       — Мы не зайдем так далеко. Но только пока, — оборвал брата Сириус, побрезговав опуститься на стул или перину, явно повидавших как лучшие, так и худшие виды. — Непременно, мы спустим праведный гнев на ее голову…       — Я ее уничтожу, и ты меня не остановишь!       Регулус пригрозил брату пальцем.       — Мерлина ради, накинь на себя что-то!       Опомнившись, Регулус фыркнул и продел ноги в штанины брюк, которые отыскал под столом вместе с женским бельем — его он капризно отшвырнул в сторону.       Полемика продолжилась — Регулус клялся всеми способами отомстить за унижение Женевьевы Шарль-Жермен, которое испытал не только он, но и его близкие родственники, оказавшиеся не в то время, не в том месте.       Сириус с ответом не медлил — призывал брата к благоразумию.       — Если мы пустимся во все тяжкие, рискуем потерять Викторию навсегда. Я к этому не готов. Поэтому мне потребовалось время, чтобы поразмыслить, надо ли вызволить тебя из иллюзии, — Сириус многозначительно свел брови к переносице, прищурившись. — В конечном итоге я осознал, что без тебя мне не справиться. Ты нужен мне, брат.       Стойко выдержав взгляд Сириуса, Регулус перевел дух и нехотя кивнул. Хотя и не сразу понял, о чем толкует брат, а как выслушал его — сильнее разозлился, в который раз поклявшись учинить самую жестокую расправу над Женевьевой.       — Ты сильно ее любишь, раз решил пренебречь семьей, — сварливо выдал Регулус. — Выходит, мне повезло, раз я тебе понадобился. Это даже немного обидно… самую малость.       Сириус отвел взгляд, не став возражать. Как и раньше, он придерживался мысли, что во имя спасения супруги готов пожертвовать многим и многими. Пусть даже если жертва затронет его родных. В конце концов, он у алтаря в итальянской церквушке клялся ей в вечной любви и преданности. Свою клятву Сириус был готов пронести сквозь жизнь, идя под руку с Викторией. С ней одной — и только.       — Что ты хочешь, чтобы я ответил? — Сириус медленно поднял взгляд на брата, мгновенно насторожившись. — Рег?..       Посеревший, с участившимся сердцебиением, Регулус дышал часто и сбито, держась за трепещущее сердце в груди. С именем Виктории на пересохших губах он упал на одно колено и, оказавшись в руках брата, остекленевшими глазами вглядывался в его испуганное лицо. Язык его словно бы присох к небу, отчего он не мог ни ответить на вопрос обеспокоенного брата, ни попросить о помощи.       — Что с тобой? Рег, смотри на меня, не отключайся.       — Я… я чув…твую… это больно…       В бережных объятиях старшего брата Регулус задыхался, ощущая, как сознание медленно покидает его, как темнота затмевает взор, притупляя страх. Теряя сознание, он слышал, как кровь шумит в ушах, заглушая голос Сириуса, взявшего его за руку. Последнее, что увидел Регулус, — как темные нити скверны танцевали под его бледной кожей.       Это был верный знак — Виктория жива, использует магию, и это отражается на Регулусе. Почему — неясно, но самое важное для Сириуса было то, что его супруга все еще имеет магическую связь с его братом. Когда он разделил с ней магию, спас ее от самой себя в Хогвартсе, — это значило, что надежда есть, и она ширится.       Не напрасно он высвободил брата из плена обманной жизни.       — Ты жива, — шептал Сириус, не думая о младшем брате: в его мыслях всплыло лицо Виктории. — Ты жива, моя душа…       Четыре долгих дня Регулус Блэк провел на койке, путешествуя по сновидениям. Он потел, вздрагивал, шептал несвязные между собой слова, все повторяя: «Покайся». Иногда его кожа горела огнем, но скверна более не была замечена ни Сириусом, ни Александром, присматривавшими за Регулусом.       Все это время они находились в «Чертоге Вельзевула», и покуда Регулус был без сознания, Сириус действовал — допрашивал Адель Бонне. Поначалу он был с ней нежен, как заметил некий джентльмен, а затем вошел в азарт — не получив ответов на свои вопросы. Адель визжала, но под пытками так ни в чем и не созналась. Дни шли, а она лишь улыбалась окровавленными зубами.              Затачивая нож, Сириус наблюдал за тем, как холодное лезвие отбрасывало тень на тумбу с прочими инструментами, которые он использовал в допросе. Да бестолку — металл так и не смог разговорить Адель.       — Идет пятый день, а толку от твоих потуг — никакого.       Тишину подвала нарушил вкрадчивый, грубый голос Августина Слизнорта — старшего сына Горация Слизнорта и верного сподвижника Лорда Волан-де-Морта. Долгие годы он находился в тени, работая тайно и всегда безупречно. Прежде Сириусу не приходилось сталкиваться с загадочным мужчиной лицом к лицу, однако он помнил, как в Хогвартсе писал эссе по зельям, обращаясь за помощью к учебнику, им написанному.       — Кто знал, что верные нацисты Грин-де-Вальда столь неразговорчивы? — через плечо бросил Сириус, отложив нож к остальным инструментам.       — Я знал, — ответствовал Августин, привычно поправив темные очки, скрывающие верхнюю половину его лица.       — Какой ты скромный, — хмыкнул Сириус и потянулся за банкой со скарабеями — дремавшими. — Моя гостья спит. Стоит ли мне будить ее?       Опираясь на посох, Августин Слизнорт осторожно поднялся на ноги, интуитивно держа путь к Сириусу, с коим его разделяли несколько ярдов. Тот наблюдал за ним внимательно и всякий раз одергивал себя, стараясь надолго не заострять взгляд на лице мужчины.       — Скарабеи, — выдал Августин, уловив фекальный запашок. — Ты где их достал?       — Там, где взял, уже нет, — Сириус цокнул кончиком языка. — В Блэк-мэноре, на паддоке фестралов. Оказывается, у нас их много. Я вчера экспериментировал — пробовал скрещивание со скорпионами, и мне удалось создать из жука-навозника вредоносное существо. Но беда: действие его яда болезненное, да недолгое. Пара минут всего.       Августин хмыкнул, заинтересовавшись. Он посоветовал Сириусу обратиться за помощью и советом к Долохову-младшему. Тогда тот усмехнулся в ответ, осведомившись, чем сам Августин может быть ему полезен, если перенаправляет его за помощью к другому.       — Хочешь знать, в чем моя особенность? — мужчина оскалился, обнажив клыки, по размеру сильно отличающиеся от стандартных человеческих. Будто бы они были намеренно заточены.       — Повелитель послал тебя мне на помощь, но пятый день идет, а от тебя нет толку. Разумеется, я хочу узнать, в чем же твоя особенность.       — Это я выказал интерес к твоей беде — чисто профессиональный. Так что не смей полагать, будто к тебе, к мальчишке, станут в помощники отправлять тех, кто давно зарекомендовал себя как воин, легилимент, окклюмент. — Августин вновь поправил дужку очков. Не видя его глаз, Сириус знал — он жестоко насмехается. — Признаюсь, мне неизвестна природа ваших отношений с Томом, однако это не меняет твоего статуса. Ты — мальчишка.       Смолчав, Сириус поразился тому, как просто имя Повелителя соскользнуло с тонких, изуродованных шрамом губ Августина. Это могло значить, что он — бесстрашный малый, решивший набить себе цену, либо же то, что Сириус, как он сам считал, не такой уж и особенный для Тома Реддла.       — Мне нужна твоя помощь, — без лести, сарказма и сложности выговорил Сириус, глядя в темные стекла очков.       Августин потянул губы в ухмылке и кивнул.       — Кажется, я начинаю понимать, почему ты нравишься многим. Ты не трус, не болтун и не боишься показаться слабым. Знаешь, это достойные качества. Удивлен, что ты ими наделен.       Сириус претензионно вскинул брови, закатив глаза.       — Поражаюсь тому, как Пожиратели умудряются похвалить и унизить одним предложением.       — Не расстраивайся, ты скоро этому научишься. — Августин тронул Сириуса за плечо, и по телу его пробежал холодок. — Так и быть, идем к твоей пленнице.       Вдвоем мужчины трансгрессировали в пустующий Блэк-мэнор — в вереницу темных подвалов. О том, чтобы им никто не помешал, лорд Блэк позаботился заранее, отправив домовиков в долгий сон, в котором они вели обыкновенную жизнь, прислуживая великому и благороднейшему роду Блэк. Во всяком случае, Женевьева видела глазами домовиков пустующие стены родового поместья супруга внучки, не подозревая, что ее вновь обвели вокруг пальца.       Августин, опираясь левой рукой о стену, шел за Сириусом не спеша, отчетливо слыша, что отстает от него всего на три шага, и как тот оборачивается, проверяя, не затерялся ли он в пути. Минут через пять, добравшись до одного из залов подвала, где привязанная к стулу томилась Адель Бонне, а по правую руку от нее лежала надвое сломанная волшебная палочка, — раздался стук: посох коснулся камня.       Носом поведя по воздуху, Августин издал протяжное: «А-аа-ах…».       Сириус искоса на него поглядывал.       — Нас никто не побеспокоит. О ее пребывании знают трое: ты, я и мой товарищ.       — Узнаю зловонный запах страха, — заговорил Августин Слизнорт, будто не услышав, что сказал лорд Блэк. Опираясь на посох, он на ощупь шел к Адель — побледневшей, въевшейся в спинку деревянного стула. — Успела обделаться?       — Ты…       — Узнала меня? Помнишь, что осталось от твоего отца и матери? — Августин склонился над ее лицом, зная, что она его не тронет — не сможет: магические путы ограничивали движения, позволяя лишь с трудом вертеть головой. — Хочешь пойти по их стопам?       Адель задышала чаще, сбивчиво, со стонами, словно не могла подавить нарастающую истерику, охватившую ее тело дрожью. Зажмурившись, она вспомнила то, что осталось от ее родителей — вязкую лужу крови и органов, будто прокрученных в мясорубке. Вспомнила, как не успела с ними проститься, хоть и догадывалась, что их поступок может стоить им жизни — и не ошиблась, к своему ужасу.       Когда Гарольд Минчум прилюдно казнил семью Элроуз, ожидая, что таким образом сумеет выманить лорда Волан-де-Морта, он не учел одного — насколько мстительны и жестоки его враги. Глава семьи — Дидон Бонне, вместе с женой и дочерью, осевший в Лондоне в 1968 году, в короткий срок достиг пика в своей карьере, на третий год службы в Министерстве магии заняв пост главы Отдела обеспечения магического правопорядка. Всем сердцем любящий Францию, Гарольд с радушием принял семью Бонне и всячески оказывал им знаки внимания, доверяя и водя дружеские хороводы.              Когда пришло время скрыть следы некоторых преступлений, Дидон Бонне перекинул вину на давнего недруга — лорда Элроуза, открыто обвинив его в связях с лордом Волан-де-Мортом и прямой причастности к теракту, совершенному на Святого Мунго, чем подписал этой семье смертный приговор. Согласно закону, гласившему, что все добро и нажитое имущество предателей магической Великобритании отправляется в казну Министерства магии, Бонне пополнил свои карманы золотом.       Затем, когда операция по посеву смуты и развязыванию открытой войны между Министерством магии Великобритании и лордом Волан-де-Мортом удалась, он поспешил покинуть Лондон вместе с супругой и четырнадцатилетним сыном. Сбежать они не успели — Пожиратели Смерти во главе с Повелителем нагрянули в гости. Допросив, осудив и приговорив к смерти, Том Реддл вознес волшебную палочку над головами Бонне и, использовав сложное темное заклятие, созданное Владимиром Долоховым и Августином Слизнортом, — превратил их в ничто: в скользкую, вязкую субстанцию.       Заклятие поистине было темнейшим, бесчеловечным — Дидон Бонне и его супруга сожрали друг друга. От них не осталось конечностей, когда их челюсти пожирали друг друга, а после зубы превратились в пыль. За всем этим ужасом наблюдал их сын, не осмелившийся поднять волшебную палочку против Пожирателей. Под конец, когда Том Реддл, отомстив за своих, покинул дом четы Бонне, Августин схватил мальчишку за шкирку и усадил его на пол перед останками родителей. Он отнял у него воспоминания, но оставил страх и боль — ни с чем не сравнимые.       — Ты сказал ему: «Помни, что произошло сегодня, а если оступишься — я найду тебя и уничтожу», — охрипшим голосом заговорила Адель. Глаза ее, полные ужаса и ненависти, сияли влагой. — Ему было всего четырнадцать!       Августин не ответил. Сняв с глаз очки, он передал их Сириусу, громко сглотнувшему. И на то была причина — глазницы Августина были черны и пусты, как воды Черного озера. Он был слеп, но хорошо ориентировался в пространстве и, казалось, видел людей насквозь — во всяком случае, так думалось Сириусу, убедившемуся, что он для Августина — открытая книга, правда, на неведомом ему языке.       — Ты ведь знаешь, кто я, так чему удивляешься? — плотоядная ухмылка играла на губах Августина Слизнорта, разминавшего пальцы рук.       — Ты — Жнец! — выплюнула в его лицо Адель.       Сириус, утопая в темноте сырого подземелья родового поместья, на какой-то миг подумал, будто бы исчез или, сам того не заметив, накинул на себя мантию-невидимку Поттеров. Иначе было не объяснить то, как быстро он пропал из поля зрения Адель и Августина, позабывшего о нем. Он почти не дышал, прислушиваясь к их голосам, сошедшим на шепот, пробирающий до костей.       — Почему я — Жнец?       Адель сглотнула, предвещая свой скорый, неминуемый конец.       — Ты пожинаешь то, что сеешь.       — Тогда ты знаешь, что тебя ждет.       Августин возложил ладони на голову девушки, и в тот же миг ее крик пронзил затхлый воздух, зазвенев в каменных стенах подземелья. Словно ужаленная змеей, она извивалась в агонии, но не могла вырваться из магических пут. Адель кричала во всю мощь своих легких, и из ее глаз, затянутых белой пеленой слепоты, вместо слез лилась кровь. Поначалу она пыталась сопротивляться, но совсем скоро снизошла до мольбы, умоляя прекратить пытку.       Накрыв ладонью напряженную челюсть, Сириус не отводил взгляда от происходящего — от дрожи и боли, сотрясшей покрытое испариной тело девушки. Француженка Адель, в Хогвартсе прослывшая писаной красавицей, ныне казалась ему уродиной, посмевшей посягнуть на его супругу. Сириусу не было ее жаль. Он был из числа тех, кто придерживался мысли: бумеранг судьбы существует, и каждый платит кровью за грех, каким бы он ни был. Ни жалости, ни сострадания он не испытывал — лишь яростное желание найти Викторию. Живой.       — Где она?! — рявкнул Сириус, когда девушка, сидя на стуле, ослабла, обмякла, перестав сопротивляться. — Где моя жена?! Отвечай!       Августин надавил пальцами на виски Адель, не открывшей глаз — сил не было.       — Я не знаю, — зашептала она, чувствуя, как стенки горла дерет сухость, вставшая комом горечи. — Не знаю…       — Кто знает? Назови имена, — напирал Сириус — уверенный, властный, беспощадный.              Помалкивая, Августин наблюдал за юным Пожирателем Смерти — за силой его голоса, за уверенностью, припорошенной гневом, который он сдерживал мастерски. Он кожей чувствовал, как надвигается мрак, как он сгущается и клубится могильным холодом у его ног, точно Сириус, сам того не осознавая, взывал к магии.       Да вот вопрос — к какой?       Помнится, Владимир Долохов однажды обмолвился, что юное дарование — против темных искусств, что не переносит их на дух. Было это года четыре назад, но Августин запомнил. Он помнил все, что могло быть для него полезным, и хорошо запомнил, как под конец тяжелого дня, когда Адель ответила на все вопросы, на которые имела ответы, — Сириус поклялся вернуться и заживо содрать с нее кожу.       Сначала Адель посмеивалась, а теперь тряслась от страха, не видя в темноте лиц своих мучителей. Она назвала имена двух мужчин, которые были причастны к пропаже Виктории Блэк — точно так же, как и она.       — Она не договаривает, — уточнил Августин, когда они вновь трансгрессировали в «Чертог Вельзевула». Он стирал влажным полотенцем следы крови, окропившей его руки по локоть. — Ты мог добиться от нее ответов, если бы…       — Дал ей умереть или довел до полного забытья? — Сириус прищурился, хмыкнув. — Она назовет имена всех, кого знает, кто связан с Женевьевой, а я их всех уничтожу. Бонне не знает, где она…       — Не знает, — согласился Августин, кивнув.       — Если бы мы ее убили, что бы осталось у нас на руках? А так мы можем использовать ее, чтобы подобраться ближе к Женевьеве.              Сжав пальцы на посохе, Августин, глядя сквозь Сириуса чуть левее, обнажил верхние зубы, по которым прошелся кончиком языка.       — Сегодня ты открылся для меня с новой стороны — и даже не разочаровал.       — И вот опять ты хвалишь и унижаешь, — Сириус качнул головой, подавляя усталость, навалившуюся на него зверем.       Стукнув по полу посохом, Августин исчез в дымке, не простившись. Будто знал — это не последняя их встреча.       К рассвету пробудился Регулус — помятый, уставший и ослабленный. Сириус на время покинул брата и вскоре вернулся с подносом еды, молчаливым взглядом заставив его подкрепиться. Возражать Регулус не стал. Голодный, он набросился на бутерброды с ветчиной и, пока ел, живо рассказывал о том, что видел все те дни, которые провел в крепком сне.       — …Я предполагаю, что Тори не использует магию. Не знаю, почему, но… она слаба и, кажется, я могу ошибаться…       — Не тяни.       Регулус поднял взгляд на брата и, отложив бутерброд, кашлянул — точно тянул время, дабы не возвращаться к разговору.       — Что-то или кто-то ее сдерживает, но она жива — будь уверен.       Сириус вздохнул с небывалым облегчением и, откинувшись на спинку кресла, велел брату принять душ и отправиться с ним. Когда Регулус вернулся — свежий, бодрый, в чистой одежде, — глазам своим не поверил.       — Ты что-то тут забыл, убогий?       Александр нехотя обернулся.       — Доброе утро, Регулус, — вежливый, смиренный — он раздражал как никогда.       Дабы сбавить напряжение, возникшее между мужчинами, мягко говоря, недолюбливавшими друг друга, Сириус объяснил причину и пользу участия Алекса в их беде. Регулус внимательно выслушал старшего брата, ни разу его не перебив, и под конец поравнялся с ненавистным ему мужчиной.       — Ты правда решил помочь?       — Правда, — ответил Александр, расправив закостеневшие плечи. — Пусть вы меня ненавидите, но я не могу оставить свою сестру.       — Мою сестру! — огрызнулся Регулус, возвысив голос.       Сириус усмехнулся, оставаясь в кресле. Он поигрывал бокалом вина, наблюдая за противостоянием двух недругов.              — Расслабься, Рег, есть дела поважнее.       Регулус бросил мимолетный взгляд в сторону брата и, немного помедлив, все же кивнул, соглашаясь. Однако он не дал Александру уйти — удержал его за запястье и отчетливо зашептал:       — Запомни: если ты работаешь на свою бабку, последнее, что ты увидишь, — мое лицо. Клянусь, я уничтожу каждого, кто посягнет на мою семью. Если ты это сделаешь — я тебя не пощажу. Ты уже отнял у меня двух друзей, но ее я тебе не отдам.       Александр опустил голову, сглотнул боязливо и заговорил едва разборчиво:       — Я не связан с тем, что устроила Женевьева. Я не догадывался о ее замыслах, клянусь. — Он не лгал — не имел права. — Обещаю, Блэк, я сделаю все, чтобы спасти Викторию.       Регулус медленно разжал пальцы на запястье Алекса и отступил. Он сам не заметил, как подошел к брату, опустившему ладонь на его шею и протянул к себе. Они соприкоснулись лбами. Регулус не сопротивлялся. Он никогда этого не делал, если был хоть намек на то, что Сириус его обнимет, похвалит или посмотрит на него с той самой гордостью, что сейчас читалась во взгляде серебристых глаз.       — Не натвори глупостей. Ты мне нужен.       Сириус мазнул губами по виску брата и, сжав пальцы на его шее более ощутимо, отстранился — словно между ними и не было той минуты близости, наполненной братскими чувствами, едва заметно граничащими с отцовскими.       — Будь уверен, я тебя не подведу, — как недолюбленный ребенок, нуждающийся во внимании родителей, Регулус с тоской наблюдал за тем, как брат накидывает мантию Пожирателя на плечи.       — Я знаю.       Втроем, прихватив Игоря, который был рад компании Александра, но не Регулуса, они отправились на «Шевроле» в Шотландию, где в одном из местных баров, по наводке Адель Бонне, отыскали тех, кто работал на мадам Шарль-Жермен. Им ничего не стоило тихо и мирно обездвижить пьяных мужчин, а затем доставить их на один из заброшенных рыбных складов, на котором когда-то работали магические твари разных мастей.       Сириус допросил каждого с пристрастием, вырвав из них всю известную им информацию. Они верещали, точно загнанные лисой куры, перебивая друг друга. Одно стало ясно: у Женевьевы есть серьезный мотив пребывания в Лондоне — близость к Министерству магии, чете Блэк и Поттер. Как ни прискорбно, о своих планах она не распространялась, и даже Александр не мог уловить ее присутствие в своих видениях.       Скрестив руки на груди, Игорь с интересом наблюдал за тем, как ловко Сириус орудует кинжалом, как вытягивает слово за словом из тех, кто часом ранее, смеясь, уверяли, что скорее проглотят языки, нежели заговорят. По их заплывшим в крови рожам было очевидно: если они и работали на Геллерта Грин-де-Вальда, то справлялись с черной работой и ни разу не были приближены к кругу его доверенных лиц. Иначе бы не стали говорить, спасая свои шкуры.       — Бонне забрала девчонку, — визгливо заговорил коренастый мужичок, перебив своего товарища. — Она трансгрессировала с ней в неизвестном направлении. Это все она!       — А Женевьева пытала Поттера! — подключился второй мужик. — Она смеялась над ними и… заклеймила его черной магией. Говорила про мщение и… семейные тайны.       Сириус оглядел обоих, не оборачиваясь на Игоря, Регулуса и Алекса, стоявших за его спиной.       — Что-то еще вспомните?       — Это все, что нам известно!       — …Больше нечего!       Хмыкнув, точно размышляя, Сириус склонил голову вбок. Он отложил одно из орудий пыток, и двое мужчин разом выдохнули. Измотанные, окропленные собственной кровью, с переломанными волшебными палочками — худшее оскорбление, которое только можно нанести волшебнику, — они ожидали, что их отпустят.       Как бы не так.       — Раз уж наши гости больше не могут нам помочь — избавьтесь от них. — Сириус обернулся, взглянув на хмурого брата. — Нам ни к чему свидетели.       Регулус понял, не став возражать.       Поднялся шум — мужчины загоготали, клялись, что рассказали все, что знали и видели. Тогда Сириус, замерев у выхода из темного, обшарпанного временем помещения, сказал с улыбкой:       — Я знаю.       Александр и Игорь — оказавший помощь и должный разнести весть о том, как работает лорд Блэк и как он поступает с врагами — отправились за ним следом. В то же мгновение изумрудная вспышка дважды осветила склад, и встревоженные голоса смолкли.       Опустив волшебную палочку, Регулус, не испытывая жалости или угрызений совести, взглянул на два хладных тела. Магией он развел огонь из щепок двух волшебных палочек, которые вскоре подобрались к телам мужчин, жаром и пламенем охватив их.       Регулус покинул склад последним. В свете желтого фонарного света ему представился задумчивый профиль брата. Совсем недавно он считал, будто бы Сириус — кто угодно, но не убийца, а теперь понял: ради семьи он пойдет на все. И пока он не знал точно, сможет ли Сириус остановится.              — Когда ты отправишься на Север?       — Через две недели. Мне нужно завершить некоторые дела.       — В третий раз твоя поездка откладывается, — Сириус улыбнулся без намека на веселость.       — Планирование — мое проклятие. — Игорь хохотнул и, чуть помедлив, обнял друга за плечи. — Береги себя, Сириус.       — А ты возвращайся.              Друзья простились — Игорь трансгрессировал, отправившись в дом Реддла, а Александр, Регулус и Сириус вернулись в бар. Ехали они в молчании, а к рассвету, добравшись до Лондона, Регулус заметил, как пальцы его правой руки почернели, утратив чувствительность.       — Все в порядке? — Сириус мимолетно взглянул на брата и тот кивнул. — Идем, нужно подумать, как быть дальше.

***

14 ноября, 1983       Для тех, кто не был вовлечен в беды семьи Блэк и Поттер, жизненный уклад не изменился. Рутина в Лондоне протекала вполне обычно — неторопливо, строго по расписанию и усмотрению Министерства магии. Мракоборцы по обыкновению патрулировали улицы, из толпы вырывая тех, кто казался им подозрительным. Имея на то дозволение свыше, они со всей ответственностью подходили к своим обязанностям, хотя не всем было приятно участвовать в бесстыдстве — над теми, кого они, столпы порядка магического мира, должны были защищать.       — Иди, сейчас узнаем, кто ты!       Один из мракоборцев — немолодой, полный, но высокий — толкнул пожилого мужчину в спину, по направлению к Министерству магии. У бедняги не было при себе документов, поэтому, согласно закону, его должны были опознать — мало ли, он шпион или террорист.       — Позвольте, сэр! Я ведь ничего не нарушил!       — А документы твои где, старик? Нет? Тогда иди вперед и не возникай.       Стиснув и без того тонкие губы, Северус Снейп недобро прищурился, наблюдая за тем, как его сослуживец уводит старика в сторону темных кварталов. Хотел бы он возразить, встать на защиту слабого, да не мог пойти против закона. Или, того хуже, навлечь на себя подозрения — а это было бы равносильно подписанию себе смертного приговора. Он бы подставил Николаса, о котором обещал заботиться.       Отвернувшись, Северус двинулся дальше патрулировать безлюдные улицы. Редко кто отваживался нарушать комендантский час, учитывая недавние дополнения к закону: с нарушителей взимался штраф. Поскольку у волшебников не было лишних галлеонов в пустых и дырявых карманах — сидели они дома, а любители ночной жизни не теряли многого, оплачивая штрафы, если приходилось.       — Как твоя рука? — после долгого молчания заговорил Северус, поглядев по правую сторону — на Регулуса. — Болит? Чувствительность вернулась?       Регулус, опасаясь, что их разговор могут подслушать нежелательные уши, завертелся по сторонам, а, убедившись в том, что поблизости никого нет, — поспешил с ответом:       — Отвечая на два последних вопроса: когда как. Порой не тревожит вовсе, а бывают моменты, когда я готов отсечь проклятую руку. — Регулус стиснул пальцы правой кисти и расслабил, прислушиваясь к ощущениям. — Что скажешь, я умираю?       С губ Северуса сорвался долгий, многозначительный вздох. К нему первым за помощью обратился Блэк-младший, зная, что тот не станет болтать или задавать неудобные вопросы.       — Пока нет, но к могиле ты близок как никогда, — то ли пошутил, то ли сказал всерьез — неясно. — Это последствия магии крови… я в этом практически уверен. Скажи, ты прибегал к ней?       Призадумавшись — крепко, надолго, — Регулус терялся с ответом. За себя он был уверен: к древней и невероятно опасной магии не прибегал — не осмелился бы. Но за Викторию ручаться не мог. Если брать во внимание переплет их магии, ее беда вполне могла отразиться на нем.       — Если прибегал — что мне делать?       В свете желтых фонарей темные дома и дороги, поблескивающие в дождевых каплях, навевали воспоминания о Подземелье Слизерина. Как тогда, Регулус помнил свежесть морской прохлады Черного озера. Казалось, он мог закрыть глаза и воскресить в памяти очертания щупалец гигантского кальмара, порой касавшегося стен башни Слизерина.       — Хм, — выдохнул Северус, помедлив. — Сложно. Если ты колдовал и совершил ошибку — придется платить за неопытность. Обычно за плату берут здоровье, оттого-то у тебя беда с рукой. А если клялся на крови — поспеши сдержать слово, не то дорожка в могилу окажется для тебя протоптанной.       Вердикт Северуса оказался весьма неутешительным.       Быть может, он мог бы помочь, если бы Регулус отважился посвятить его в историю, приключившуюся с Викторией. Однако он предпочел держать язык за зубами, дабы не подставить друга и его приемного сына в том случае, если мадам Шарль-Жермен заподозрит неладное. До сего дня он и Сириус были осторожны. Да разве можно знать, что будет завтра, когда столь могущественный и хитрый враг дышит в спину?       Накрыв здоровой ладонью правое запястье, Регулус скривился от боли, охватившей судорогой его руку, почерневшую до основания пальцев. Раньше, года три назад, он не задумываясь побеспокоился бы о своем здоровье в первую очередь, а сейчас — страшился подвести тех, кто стал ему другом, даже если сам того не признавал.       — Я подготовлю для тебя мазь. Она не вылечит, но боль ослабит. — Северус остановился, с прищуром поглядев на товарища. — Позаботься о себе, Блэк. Ты нам нужен.       Регулус усмехнулся — медленно, неуверенно, а затем кивнул. Он точно не мог понять, куда движутся его отношения с Северусом Снейпом, которого он так долго презирал, словесно унижал и порой ненавидел, — но ему это определенно нравилось.       Они возобновили патруль, за целую ночь отыскав лишь местного пьяницу, заплутавшего в Косом переулке. Ближе к рассвету они возвратились в мракоборческий отдел, где, переодевшись, отметившись в журнале посещений и доложив о патруле Аластору Грюму, с утра пораньше явившемуся на работу, — разошлись, отправившись по домам.       Отцовский дом в районе Паучий тупик встретил Северуса мрачностью и молчанием, к которому он привык с детства, хотя и по сей день чувствовал себя скованно. Не будь он стеснен в средствах к существованию, ни при каких условиях не вернулся бы в этот ужас — в дом из его кошмаров. Разумеется, друзья не отказали бы ему в помощи, обратись он к ним, но Северус был слишком горд, да и со своими бедами привык справляться в одиночку.       Или почти самостоятельно.       Прислонившись плечом к дверному косяку кухни, Северус молчаливо наблюдал за тем, как сонная Розали варит кофе в турке, заспанно потирая глаза. Прошлым вечером он попросил ее об одолжении — присмотреть за Николасом, — и она без возражений согласилась. Какое-то время Северусу было неудобно прибегать к Розали за помощью, но совсем недавно он поймал себя на мысли, что ей, похоже, приятно бывать с Ником — и иногда с ним, когда они подолгу разговаривали с чашкой кофе и нетронутыми конфетами.       Из размышлений Северуса отвлек момент, когда Розали, привстав на пальцы босых ног, потянулась за сахарницей, находившейся в верхнем кухонном шкафчике, отчего ее туника оголила округлые загорелые бедра. Спору нет — хорошо сложенная, с миловидным лицом, она привлекала его физически. И все же Северус отвел взгляд и откашлялся для вида, дав понять, что он вернулся.       — Привет. Кофе будешь?       Розали не обернулась — как будто знала, кто стоит за ее спиной. А может, знала с самого начала. У него ответа не было, да и нужен ли он был?       — Не откажусь.       — Без сахара и молока, — пробубнила она негромко, — помню.       Не таясь, Северус, пусть и уставший за ночь, с интересом наблюдал за Розали. По-своему уютная, нежная, для него — комфортная, она увлекала его мысли, заставляя думать о том, как бы он был счастлив, будь каждое его утро встречено ее улыбкой. Она бы готовила кофе, а он бы наблюдал за ней. Или жарил омлет на сковороде, поглядывая на нее тайком.       Они могли бы быть счастливы, наверное…       Мотнув головой, Северус с усилием воли отогнал от себя минутное наваждение, обнаружив, что чашка с кофе стоит перед ним. Напротив сидела Розали, устремившая взор в замыленное разводами окно. Он, к своему стыду, так и не нашел сил и времени прибраться. Да и, честно сказать, не хотел.       — Поужинаем сегодня? — вдруг, набравшись непонятно откуда смелости, Северус сам себе изумился.       — Это свидание? — она с хитрецой улыбнулась, поймав его несмелый кивок. — Тогда поужинаем.       Минуло десять минут, проведенных в тишине кухни, после чего Розали вскочила и засобиралась, опаздывая в Мунго. К ее резким движениям Северус успел привыкнуть и всякий раз по-доброму улыбался, качая головой. Розали совершенно не умела планировать свои дела и постоянно откладывала их в дальний ящик, не желая торопиться.       После ее ухода проснулся Николас. Сонно потирая глаза, он отыскал в кухне Северуса, к которому, взобравшись на колени, опустил голову на плечо. Его зевок подхватил Северус, обнявший мальчика и кормящий его свежей рисовой кашей — его любимой.       — Рози? — Николас потерянно огляделся.       — Скоро придет, не волнуйся.       После утренней трапезы Северус приступил к приготовлению мази, которую обещал Регулусу. Николас, окруживший себя игрушками, находился поблизости. Он был спокойным ребенком, научившимся сам себя развлекать, однако это не означало, будто Северусу не было до него дела. Вовсе нет. Он составлял ему компанию в играх, если не был обременен работой; вместе с ним готовил и варил зелья, с малых лет обучая мальчика основам зельеварения.       На часах было восемь вечера, когда Северус покончил с готовкой — вышло, на удивление, прилично. Все же было преимущество в том, что он перебрался в дом отца — больше ему не приходилось экономить на еде и одежде, за что его ноги, ни один год облаченные в дырявые ботинки, были благодарны.       Пригладив воротник рубашки, Северус бросил косой взгляд в сторону зеркала, висевшего в прихожей на стене. Как и всегда, волосы его были чуть растрепаны, но чистыми, поскольку он принял душ после того, как завершил приготовление мази и нескольких зелий, пары из которых изрядно подпортили прическу. Благо, сейчас он выглядел весьма впечатляюще — силовые тренировки в мракоборческом центре благоприятно сказались на его внешнем виде.       Вскоре раздался стук в входную дверь — дверной замок временно не работал, — и вошла Розали Мартин. Черное короткое платье сидело на ее фигуре идеально, подчеркивая красоту коленей и тонких щиколоток. Северус встретил ее с полуулыбкой и помог с верхней одеждой, после чего она в знак благодарности кивнула, спросив:       — А где мой любимый мальчик?       Точно по волшебству из комнаты выбежал Ник, совсем недавно вставший на ноги и в тот же день устроивший забег по квартире. Выкрикивая имя девушки, он мчался к ней со всех ног и вскоре оказался в нежных женских объятиях.       — Рози!       — Как дела? Ты скучал?       Обнимая мальчика, Розали взглянула на Северуса — сердце его предательски вздрогнуло, стоило ему вспомнить о том, что Николас не знал и, вероятно, не узнает силу материнской любви. Неумело скрывая мелькнувшую судорогу боли на бледном лице, он молчаливым жестом указал в сторону кухни, пригласив к столу.       Невзирая на мимолетную слабость, ужин прошел весьма неплохо. Розали осталась довольна запеченной рыбой, снизошла до комплимента, чем вызвала у Северуса улыбку, пусть он и попытался ее скрыть. Они распили бутылку вина за ненавязчивыми разговорами. Казалось бы, они сблизились, доверяли и помогали друг другу, но оставались словно бы чужими — как если бы между ними зияла пропасть, которую они не могли пересечь, перепрыгнуть или даже перелететь.       Когда Николас заснул на диване перед телевизором, Северус, осторожно подхватив его на руки, унес в его личную комнату — детскую. В это время Розали прибрала на кухне и, волнительно одернув подол платья, ущипнула себя за щеки, придав лицу румянец. Не зная до конца, какие у них с Северусом отношения, она хотела ему понравиться не просто как друг или помощница по уходу за сыном, но как женщина.       — Я заварила кофе. Будешь?       Розали протянула одну из чашек Северусу. Их пальцы соприкоснулись, и нервные вздохи выдали эмоции. Смежив веки, девушка невольно прикусила нижнюю губу, убедившись в том, что вызывает волнение у Северуса. Оставалось лишь узнать, как далеко он готов зайти в отношениях с ней.       — Присядем? — предложил Северус, и вскоре они удобно устроились на диване в гостиной. — Я немного прибрал, хотя, признаюсь, с уборкой не закончил. Никогда бы не подумал, что этот дом может вмещать в себя столько пыли и грязи.       Розали усмехнулась и ответила:       — Я могу помочь тебе.       — Серьезно? — Северус не сумел скрыть удивления. — Ты не похожа на ту, кто по своей воле стал бы копаться в чужой грязи.       — Я и на няньку не похожа.       — Это верно, — нервничая, он отпил из кружки. — Я буду рад, если ты составишь мне компанию. Не то чтобы я не могу справиться сам…       — Я понимаю, — прошептала она, кивнув, чтобы он продолжил мысль.       — …Просто мне хочется проводить с тобой больше времени, Розали. Я мало что о тебе знаю, как и ты обо мне… И мне бы хотелось, чтобы неловкость ушла.       — Да, мне тоже, но… — она откашлялась, заерзав на месте. — Не думаю, что сейчас готова открыться на сто процентов. Это сложно для меня, понимаешь?       Кивнув с пониманием, Северус оглянулся, окинув взглядом стены, сохранившие вмятины и трещины; побитые косяки, точно так же пошедшие паутиной сколов. Как говорили многие, дурные воспоминания со временем стираются из памяти, притупляются эмоции, однако Северус мог с этим поспорить. Минуло двенадцать лет с того дня, как он отправился в Хогвартс, но о жизни с отцом он помнил так же отчетливо и ясно, как будто бы это было только вчера.       Северус помнил слезы своей матери, синяки на ее запястьях, которые она пыталась скрыть, натягивая рукава свитера до самых пальцев. Помнил, как она залечивала его раны, помогала быстрее срастись сломанным костям, когда отец срывался на нем. Было время, когда Северус умолял мать сбежать вместе с ним, на что она, сдерживая слезы, качала головой и уходила в свою комнату, где долго плакала, не имея сил и возможности выбраться из жизни, ставшей для нее адом.       Иногда он вспоминал аромат духов матери, по которой тосковал в Хогвартсе и чье лицо со временем стерлось из памяти. У него не было ее фотографий, портрета или личной вещи, которая бы ей принадлежала. Она ушла из его жизни сразу, как только он оказался в школе волшебства, не успев с ним проститься. Ее уход долгие годы тяготил его, пусть со временем он и научился жить без матери, став сильнее, выносливее и злее к тем, кто был жесток и несправедлив к нему — а таких хватало.       — Не знаю, что сподвигло мою мать связать свою жизнь с моим отцом, — начал Северус, опустив взгляд на свои бледные, неоднократно переломанные пальцы, — но думаю, это ее и погубило. Отец всегда был жесток, насколько я помню. Он ненавидел магию и… всех, кто был с ней связан, — он выдохнул, продолжив тихо: — Если бы я мог хоть что-то изменить, я бы дал ей шанс на лучшую жизнь, даже если бы это значило, что меня в ней не будет.       Отложив чашку на деревянную тумбочку по правую сторону от дивана, Розали подсела ближе к Северусу, неуверенно потянув ладонь к его лицу. Она боялась, что он ее отвергнет, оттолкнет или отвернется, но когда ее пальцы коснулись его щеки, он с облегчением выдохнул, прижавшись к ее ладони. Не открывая глаз, он пытался совладать с дыханием, удерживая ее запястье — ее кожа приятно горела от его прикосновений и пахла розами.       — Когда мне было восемь, — поборов страх и отвращение, Розали тихо заговорила, — младший брат моего отца приехал в наш дом. Отец безумно его любил, наверное, потому что они рано потеряли мать и, как мне кажется, он относился к нему как к сыну, которого у него никогда не было. Долор — так его звали — был младше моего отца лет на десять, или около того. Он часто оставался со мной, играл в детской и гулял со мной в саду. Тогда я мало что понимала…       У Северуса сперло дыхание. Он сжал пальцы левой руки в кулак, мысленно молясь всем Святым, чтобы его опасения не подтвердились и Розали не сказала того, о чем он подумал, предполагая худшее.       Увы, Святые его не услышали.       — Он вел себя со мной не так, как должен был, — ее глаза остекленели, уперевшись в одну точку, чтобы не сбиться с мысли. — Я поняла это, когда мне исполнилось шестнадцать. Наверное, я и до этого догадывалась, что то, что он со мной делал, — неправильно. Но ведь я не сопротивлялась… Я доверяла ему… А как иначе, если он мой крестный? В мой семнадцатый день рождения я впервые дала ему отпор, потому что почувствовала себя взрослой, сильной. Он не отреагировал, не воспринял меня всерьез. И когда я прибежала к матери с отцом, умоляя их о защите… — Розали перевела сбившееся дыхание, схватившись за сердце. — Они отвернулись от меня, не поверили. Отец выбрал своего брата, а мать назвала меня грязной шлюхой и выставила за дверь. После этого я отправилась к кузине в Париж, а через год меня нашел Долор. Он преследовал меня, пытался убедить, что я все неверно поняла. Что я могла понять неверно, когда он разорвал на мне платье?.. Я снова сбежала и осела здесь, в Лондоне. Не знаю, ищет ли он меня сейчас или нет, но я готова к встрече с ним. На этот раз я знаю, что делать. Я больше не дам себя в обиду.       Стискивая пальцы Розали в своих, он точно не знал, кто из них дрожит. То ли она — от того, что вновь с головой окунулась в давние, болезненные воспоминания. То ли его трясло от подступающей ярости, обжигавшей горло, — так, что он не мог поддержать ее словом: они не шли.       — Я любила его, верила ему и, как уже сказала, доверяла. И я была так глупа, когда… когда он отомстил мне за то, что я раскрыла «нашу маленькую тайну».       — Что он сделал?       Розали медленно перевела взгляд на бледного и потерянного Северуса, словно лишь сейчас вспомнила о нем.       — Лишил меня права стать матерью. Это ведь к лучшему, да? Какой бы матерью я была после всего?.. — отвернувшись, она набрала полной грудью воздух, не дав слезам пролиться по щекам. Она это пережила, пусть и не забыла. — Теперь ты понимаешь, почему я так рвусь к малышу Нику? Другого у меня не будет.       Северус запоздало кивнул. Он с шумом выдохнул, отчего его ноздри расширились.       — Неужели ничего нельзя сделать?       — Говоришь, как настоящий алхимик, — Розали без веселья усмехнулась. — Нет, не выйдет.       Чувствуя себя обнаженной перед его взглядом, пусть она и оставалась в одежде, Розали желала смыть с его лица кривое сочувствие, коего, впрочем, не было в темных глазах — там плясали языки пламени. Ей это нравилось. Северус был первым на ее памяти, кто не донимал вопросами, не винил ее в случившемся и не тратил время на бессмысленные слова поддержки.              За него говорил взгляд, сжатые кулаки, которые она поспешила ослабить.       — Поцелуй меня, Северус. — заговорила она после долгого молчания и выпитого бокала вина.       — Ро…       Она не дождалась его ответа — перекинула ногу через его бедра и накрыла его лицо, полное изумления, обеими ладонями. Ее дыхание оседало на его приоткрытых губах, так же, как и его — на ее. Розали медлила, чувствуя, как Северус нервничает, как он не знает, куда деть свои руки. Не торопясь, она прижалась к его губам — тонким и холодным, возложив его руки на свои бедра. Она поддалась вперед, и он хрипло простонал, опустив взгляд на ее задравшееся платье.       — Будь со мной сейчас. Потом я не осмелюсь…       Встрепенувшись, Северус ответил на поцелуй, вызвавший странные эмоции. Не потому что дело было в нем или в Розали — невероятно шикарной женщине, какой он ее считал, — а потому, что их разговор по душам затронул болезненные раны прошлого, как у нее, так и у него. Однако они держались друг за друга в момент полной потерянности — находили временный покой и удовлетворение, которых не хватало, когда они были порознь.       — Я… — запнулся Северус, в два счета расправившись с молнией на ее платье. — Ты знаешь, я раньше не…       Раздался тихий смешок Розали, а после — уверенное:       — Я догадалась. Твой друг подсобил. — Она потянула руки к ширинке его брюк, мимоходом оставляя на бледной коже алые поцелуи. — Расслабься и получай удовольствие, я все сделаю сама.       Розали не солгала. Стянув платье через голову, она потянула Северуса за кончик подбородка, вынуждая его преодолеть стеснение и взглянуть на ее грудь — округлую, упругую, с розовыми сосками, поблескивающими в свете свечей от его влажных поцелуев. Так он и поступил, едва не задохнувшись собственным вздохом. Нежная, ласковая, льнущая к нему, точно изголодавшаяся кошка, Розали все сделала верно, подарив Северусу, в которого давно была тайно влюблена, плотскую радость, ни с чем не сравнимую, и покой мыслей.       Северус оказался покладистым любовником, думающим о ее удовольствии и комфорте. Он не давил, не напирал — понимал ее по взгляду, изучал губами и руками. Розали и подумать не могла, что его мозолистые, грубые пальцы могут столь нежно скользить по ее коже, словно бы ее обнаженное тело обволакивали шифоновые ткани. К ее удивлению, он не стеснялся, не терялся и уж точно не краснел, как она, когда лежала под ним, трепыхаясь в его руках, словно бабочка.       Северус ни разу ее не разочаровал. Вероятно, оттого Розали ближе к утру обеспокоилась тем, что могла не соответствовать его ожиданиям. Да, она начала, а он подхватил почти сразу, завершив все несколькими бурными оргазмами, сотрясшими их тела. Раньше она не знала, как может быть хорошо в постели с мужчиной, с которым не нужны маски, с которым исчезает страх и притупляется ощущение опасности.       — Как тебе, понравилось? — ее шёпот теплым дыханием коснулся его шеи, когда она, придвинувшись ближе, пальцами провела по контуру его челюсти.       — Ты… ты была великолепна, Рози.       — Рози, — повторила она очарованно. — Поцелуй свою Рози.       И он поцеловал, не дав ей заснуть. Впрочем, она была рада забыться в надежных объятиях того, кому не побоялась открыться за последние годы. Они утонули в страсти, обретя желанный покой, столь нужный их сломленным душам.       Когда рассвело, Северус в приподнятом настроении проверил Николаса, по-прежнему спавшего в своей кроватке, — а затем отправился на кухню, где в турке сварил кофе.              Вспоминая минувшую ночь с улыбкой, Северус чувствовал, как горят его щеки и уши, как он становится эмоционально уязвим перед той, кому открылся. И все же ему нравилось ощущение уверенности, что в его жизни наступила светлая полоса и новая глава, в которую так легко вошла Розали.       Он мечтал о ней так долго, не веря, что такая женщина, как Розали, может взглянуть на него иначе, чем на друга. Она была хороша во всем — умна, добра, нежна, красива, и с ней он не вспоминал о боли и разбитых надеждах. С Розали меркли сомнения и страхи. Ему нравилось то, каким он становился рядом с ней и каким хотел быть с ней.       С двумя чашками на подносе Северус поспешил вернуться в постель, как вдруг боковым зрением уловил тень в коридоре. Сглотнув, он обернулся — и тут же обомлел, выронив поднос.              Чашки разбились, кофе обжег босые ступни.       — Ну, здравствуй, щенок, — прохрипел убитым голосом Тобиас Снейп, с грохотом опустивший дорожную сумку на пол.

***

6 декабря, 1983       В начале осени состоялось знаменательное событие, долгое время державшееся в строжайшей тайне и обнародованное обществу лишь спустя месяц после его завершения. В ноябре во всех газетах магической Европы прогремела новость — Министр магии Великобритании женился на миловидной чистокровной волшебнице, чье имя в поздравительных статьях не упоминалось по личной просьбе министра.       Торжество прошло в неприметной шотландской деревушке «Окулус Дэйи», где среди высокопоставленных должностных лиц магической Европы можно было мельком заметить приглашенных чистокровных лордов. Элегантные, не забывающие о работе волшебники, в основном мужчины — джентльмены в великолепных костюмах: цветных и блеклых, заурядных и кричащих, — вели светские беседы, вполголоса обсуждая дела страны.       Затем, уже в начале зимы, состоялось новое торжество, потрясшее магическую Великобританию: супруга Министра магии — первая леди страны — ожидает ребенка. Мальчика, если верить прогнозам лекарей. Празднование прошло в узком кругу — в той же деревушке.       Гарольд Минчум мудро распорядился временем, выбрав подходящий момент, чтобы встретиться с европейскими лидерами магического мира. Среди них был также приглашен Министр магии Франции — Абаддон Шарль-Жермен. В этот вечер он находился в сопровождении нескольких верных мракоборцев, без супруги — первой леди Франции. Впрочем, он не скучал, увлеченный разговорами и шампанским, льющимся в бокалы непрерывным потоком.       В глубинке деревушки высился двухэтажный особняк, вырезанный из серого камня. Его массивные стены со временем поросли мхом, а ныне были укрыты снегом. Невысокие башни с зубчатыми краями пронзали пасмурное небо; узкие окна, тянувшиеся вереницей, не впитывали в себя забытые Шотландией солнечные лучи.       Внутри было столь же пасмурно и тускло, как снаружи. Однако надо было отдать должное хозяину поместья: мебель кричала о роскоши и богатстве, и, помимо этого, что радовало взор, была обставлена со вкусом. С каждым новым помещением становилось ясно, что безымянный хозяин любит свою обитель.       Сириус Блэк, пожалуй, самый юный носитель высокого статуса — лорда четы Блэк, — откровенно умирал от скуки и непомерно долгого, почти бесконечно длившегося ожидания. Он оставил Регулуса и Августина с Адель Бонне, дав им возможность подольше покопаться в ее мозгах в поисках информации, которую она так упорно пыталась скрыть. Да все тщетно — разум ее был защищен древним заклинанием, преимущественно темным, а Августин, несмотря на свои методы работы, не желал пачкаться скверной.       Почему? Не говорил.       Сам Сириус — нетерпеливый, вспыльчивый и разгневанный тем, что его супруга по сей день оставалась за пределами его досягаемости, — вполне мог ненароком лишить бывшую когтевранку жизни. Терпения в нем не осталось, как и надежды на то, что своими силами он сможет дотянуться до правды. Видимо, по одной из этих причин он обратился за помощью к той, что прибыла в Великобританию по его зову вместе с Альфардом Блэком — якобы для того, чтобы навестить правнука Гарри.       Опасаясь того, что леди Поттер может узнать в фальшивой внучке ее истинное лицо, Женевьева не составила компанию супругу на важном торжестве. Во всяком случае, так осмелился предположить Сириус, уставший скрываться, играть роль недалекого паренька, пляшущего под дудку Женевьевы Шарль-Жермен. Если бы не голос разума, он давно бы приволок Женевьеву в подземелья Блэк-мэнора, где не оставил бы от нее ничего — ни оболочки, ни рассудка, ни праха.       Он бы пошел на это, не думая о том, какие грехи лягут на его душу, если бы это не значило, что так он рискует потерять Викторию. Женевьева — не те два мужика на рыбном складе. Она бы не стала спасать свою шкуру, раскрывая темные секреты, — приняла бы смерть со смирением, оставив его без ответов. Не зря она была верной сторонницей Геллерта Грин-де-Вальда долгие годы, особливо в его худшие периоды, — о чем Сириус узнал от Тома Реддла.       — Леди Поттер, позвольте вас увлечь, — Сириус нагнал женщину с левой стороны, невесомо коснувшись пальцами ее локтя.       — Увлеките, лорд Блэк, — судя по ухмылке, Ирмина Поттер оказалась довольна появлением супруга внучки, которого лет пять назад отказывалась признавать. — Альфард, веди себя прилично в мое отсутствие. На вино не налегай.       Склонив голову в знак покорности, Альфард Блэк оставил поцелуй на тыльной стороне ладони женщины поверх шелковой белоснежной перчатки.       — Я буду ожидать твоего возвращения, ma précieuse.       Кивнув, Сириус не обмолвился с крестным и парой слов, поскольку злость на него не утихла. Он хорошо помнил, как Альфард вздумал поучать его супругу, верно позабыв о том, что она — его леди Блэк.       Наблюдая, как крестник уводит Ирмину, Альфард пригубил бокал шампанского и отвел взгляд. Как и всякому Блэку, ему было непросто признать свою вину, но гораздо тяжелее — принести извинения. И пусть сейчас он не был к этому готов, однако это не значило, что у него не хватит сил и времени, дабы отвлечь Министра магии от непредвиденного ухода леди Поттер.       Сириус и Ирмина трансгрессировали в Блэк-мэнор — опустевший, посеревший, словно бы заброшенный, он встретил их непривычной тишиной. Сонные домовики, недавно пробудившиеся по воле лорда Блэка, бездельно слонялись по величественному особняку, создавая активную видимость работы.       Точно тени, домовые эльфы являлись глазами Женевьевы, далекой от Блэк-мэнора. Однако она предположить не могла, что их взор транслировал наложенную иллюзию, не зная, — кто является гостем в доме Блэков.       — Где она? — нетерпеливо вопросила леди Поттер.       — В подземелье.       Раздалось фырканье, словно кошка пробежала под ногами, не выразив радости по приходу гостьи. Сириус мог бы подумать, что это Ирис, если бы не знал, что сейчас она находится в его квартире. Она последовала за ним, как только он покинул Блэк-мэнор, и лишь к нему шла на руки, принимала его ласку. А ведь когда-то в Хогвартсе она без устали на него шипела, порой царапая руки и кусая за ноги.       — Следовало держать ее в псарне!       — Не отставайте, леди Поттер, — Сириус ухмыльнулся, одобрив ход мыслей женщины.       Оказавшись в сыром и темном подземелье, Ирма цепким взглядом скользнула по лицам мужчин — Регулуса и Августина, а как заприметила спящую Адель Бонне, позабыла о них. Из краткого рассказа Сириуса она поняла, что он усыпил Адель, дабы та не мешала и не сбежала — что, впрочем, было априори сложно при ее кандалах, сдерживающих магию.       — Ее воспоминания о твоей супруге скрыты не только от нас, но и от нее самой. Она ни шиша не помнит. Думаю, леди Шарль-Жермен об этом позаботилась, — отчитался Августин, когда к нему подошел Сириус.       — Леди! — огрызнулась Ирма.       Регулус, дабы не остаться в стороне, вышел вперед, немного потеснив Августина и отзеркалив его позу — скрестил на груди руки, расставив ноги на ширине плеч. Сириус проигнорировал сей жест, устав тратить силы на незначительные вещи — глупую ревность младшего брата, которому необходимо было находиться в центре всеобщего внимания.       — Мы испробовали Империус, но толку — ноль.       — Мы? — Августин вздернул левую бровь, повернувшись в сторону Регулуса.       — Да, мы! Ты знаешь, обычно местоимение «мы» используют, когда речь идет о нескольких людях, а не об одном наглом волшебнике, вздумавшем перетянуть все одеяло на себя. — В довесок к сказанному Регулус топнул ногой, но запоздало осознал, что это было лишнее — совершенно по-детски.       — Какого черта?! — прошептал Сириус, разведя руки в сторону. Ответа не последовало и он оставил мужчин, присоединившись к леди Поттер. — Справитесь? Я бы мог и сам, но боюсь, что не совладаю с эмоциями и…       Ирма похлопала по плечу Сириуса, заверив, что с поставленной задачей справится. Она сняла с пальцев кольца, а затем и перчатки, передав их рядом стоявшему Сириусу, не выказавшему возражения.       — Разбуди ее. Я хочу, чтобы она чувствовала, как я буду сжигать ее мозг.       Так Сириус и сделал — проделал в воздухе сложное движение волшебной палочкой, разбудив Адель Бонне, вновь прикованную к стулу. В вопросе магии разума он мог довериться лишь тому, для кого Виктория важна не меньше него. Вначале выбор пал на Моргану, внезапно исчезнувшую и так и не появившуюся, а после — на Ирмину Поттер, несомненно дорожившую внучкой, хоть и по-своему. Если бы не его волнение и накал эмоций, когда взор его касался Адель, быть может, он бы и сам сумел добраться до чертога ее памяти.       Но он не позволил бы этого сделать тем Пожирателям Смерти, которым не доверял, например, Августину Слизнорту. Да, тот успел покопаться в памяти клятой Адель, но не сумел дотянуться до главного — потому что Сириус не позволил. Он боялся, что девчонка помрет под напором силы Августина. В этом решении его поддержала мать, омывшая лицо в святом источнике в Испании и смывшая с себя треклятую иллюзию. Не теряя времени, она вернулась в Лондон инкогнито.       Сириус вспомнил об этом как раз в тот момент, когда Адель Бонне завизжала во всю мощь своих легких.

Флешбэк

3 ноября, 1983

      «Вальбурга отыскала сына в баре «Чертог Вельзевула» в компании Регулуса, Александра и Кастора, которого Дамиан учил пить на брудершафт. Расцеловав обоих сыновей в щеки и на радостях обняв Кастора — чем удивила не только собравшихся, но и саму себя — Вальбурга отвела Сириуса в сторону, прямиком в его личный кабинет, где не было лишних ушей и косых взглядов, невзирая на то, что бар для посетителей и работников был закрыт той ночью.       Вальбурга поведала о том, как тяжело ей далось смыть с себя иллюзию — дотянуться до святого источника. Она контролировала разум, но не тело, долгое время отказывавшееся подчиниться ее воле. Благо, силы в ней оказалось гораздо больше, чем когда-либо могла предположить Женевьева Шарль-Жермен, ослепленная ненавистью. С величайшим трудом сдерживая бушующие эмоции, она отчаянно цеплялась за плечи сына, в чьих глазах застыли слезы.       — Я понимаю… понимаю, почему ты не торопился вернуть всех нас. Ты боишься, что, потревожив планы этой клятой ведьмы, потеряешь Викторию. Я понимаю тебя… Иди ко мне, мой мальчик.       — Ô, mère!       Словно ребенок, Сириус опустил голову на плечо Вальбурги. Слез не было, однако он вздрогнул всем телом, когда мать нежно обняла его руками. Шепотом она клялась во всем быть ему полезной, играть по его правилам и не торопиться с тем, чтобы расправиться с Женевьевой — не заслужившей пощады.       — Ты ведь вернешь ее? Ты вернешь мою Викторию домой?..       Сириус сглотнул, с трудом выдержав взгляд матери — ее заплаканные глаза, осунувшееся и похудевшее от горя лицо.       — Даю слово, что Виктория вернется домой целой и невредимой.       Вальбурга кивнула, приняв ответ сына.       — После всего… пообещай, что ты уничтожишь ее. Весь ее род».       Когда крики Адель Бонне стихли, Ирма покончила с темным магическим ритуалом. Она натянула перчатки, а поверх них — драгоценные кольца. Немного помедлив и переведя дыхание, она повернулась к Сириусу.       — Ее мысли пусты и никчемны, но кое-что мне удалось вырвать. — Поманив Сириуса ближе, она шепнула ему на ухо, так, чтобы услышал только он: — Альберт Донт.       Изменившись в лице, Сириус расправил плечи. Мысленно он заглушил милосердие и прощение к тем, кто не стоил этих чувств. Для себя он решил, что самолично отнимет жизнь у того, кто встанет у него на пути. Он почти не удивился, поняв, что даже с вампирами Альберту удалось договориться, раз уж он замешан в планах Женевьевы.       — Жизнь моей внучки в твоих руках. Ты ведь знаешь об этом?       Когда леди Поттер была уже близка к тому, чтобы покинуть подземелье Блэк-мэнора, вслед ей раздался оглушительный крик, принадлежавший Адель Бонне, а затем — горестное завывание:       — Что ты со мной сделала?! Что ты сделала?!       Нехотя Ирмина обернулась, ухмыльнувшись. Она знала, что выражения ее лица Адель не увидит. Она больше ничего не увидит.       — Преподала урок. Никто не навредит моей семье. Даже ты — никчемная букашка под моими туфлями. Жалкая Бонне.       Адель ревела, точно раненый зверь, пока Регулус не лишил ее дара речи.       — Я под впечатлением, — обмолвился Августин Слизнорт, а затем исчез.       Велев младшему брату присмотреть за пленницей, Сириус заторопился за Ирминой. Прежде чем проститься, он, с ее разрешения, стер из ее памяти воспоминания о случившемся, а вместе с ними — и воспоминания о том, как и когда он обратился к ней за помощью. Затем она трансгрессировала, вернувшись на торжество Гарольда Минчума.       Пока магическая знать веселилась, распивая шампанское, Сириус занялся поисками бывшего сокурсника, которого до сегодняшнего дня считал мертвым.       В это же время Женевьева Шарль-Жермен, примерившая на себя лицо внучки, развлекалась в одной постели с любовником — Марсом Сэйнтом.       Вспотевший, измотанный за последний час, он стонал с ней в унисон, удерживая бледные худые бедра в своих ладонях. Женевьева, опираясь на его плечи, подмахивала узким тазом, искоса поглядывая на заговоренный магией амулет, который во время их соития забирал мужскую силу Марса. Он, влюбленный в тень женщины, так похожей на его супругу, не подозревал о том, с кем делит постель и мысли, и кто играет им, как марионеткой.       В качестве любовника Марс был хорош, но медленно раскрывался ей — без особого желания делился с Женевьевой планами Министерства магии. Прошло достаточно времени, а она лишь совсем немного приблизилась к тому, за чем, а вернее, за кем пожаловала в Лондон.       — …Неужели совсем ничего неизвестно? — ласково прошептала Женевьева, позволяя Марсу приласкать себя.       — Нет, — раздражение сквозило в его голосе. — Минчум не стал тратить ресурсы на поиски мертвого. Подумаешь, пропало тело. Что с того? На сегодня волшебники мертвых воскрешать не умеют и, слава Мерлину.       — Разумеется, — задумчиво протянула Женевьева.       — Виктория, скажи, ты точно разорвала отношения со своим… мужем?       — Опять ты о нем!       Женевьева покинула постель, начав собираться. У нее не было ни времени, ни желания потешать эго Марса и развеивать его опасения. Надо сказать, она совершенно устала от игры в любовников.       — Для меня это важно, — возразил Марс, привстав на локти. — Я хочу быть уверенным в том, что ты меня…       Закатив глаза, Женевьева махнула рукой и сказала одно единственное слово:       — Dormi!       Марс без чувств повалился на подушки, вскоре засопев.       Женевьева прихватила с собой амулет и, перед уходом, взглянула в зеркало. Она потянула губы в кривой улыбке.       — С такой мордашкой и телом ты могла бы обвести вокруг пальца всех мужчин, но ты выбрала идиота. Ничтожество, как и все Поттеры. — Женевьева задержала взгляд на новом выпуске «Ежедневного Пророка»: очередной репортер поливал помоями брак лорда и леди Блэк. — Прекрасный денек.       Не бросив взгляда на Марса, Женевьева трансгрессировала в лавку, принадлежавшую Моргане Ле Фэй, с которой она обошлась гораздо хуже, чем с остальными. Оглядевшись и убедившись в том, что в лавке нет ни единого волшебника, Женевьева испила зелье и обрела свой истинный облик. Ее ярко-рыжие волосы волной упали на спину.       — Как поживаешь, милая моя? Не скучаешь здесь одна? — Женевьева ногтями постучала по стеклянной банке, в которой томилась голубая бабочка. — Надеюсь, ты увидишь мой триумф. Хотя кто знает, век бабочек недолог, милая Моргана.       Минут через пятнадцать в лавку прибыл тот, кто ни за что на свете не стал бы работать на Женевьеву Шарль-Жермен, если бы жизнь его единственного сына не находилась под угрозой. Клятая ведьма предусмотрела все — знала, как и за какие ниточки тянуть, чтобы добиться своего.       — Ты узнал? — холодно и жестко отрезала Женевьева, с презрением взглянув на застывшего в дверях мужчину. — Не молчи — говори.       Тяжело перебирая ногами, в лавку вошел Морган Поттер, всем своим видом выражая то, что не желает здесь находиться, и уж тем более — работать на Женевьеву.       Выбора у него не было, поэтому он заговорил:       — Ничего, что было бы тебе полезно.       С проклятием на языке Женевьева возвела глаза к потолку и вновь выругалась.       — Объясни мне, Морган, неужели тебе плевать на участь твоего сына? Иначе я не понимаю, почему ты медлишь. — Она держалась от него на расстоянии, хотя и понимала, что он вряд ли рискнет напасть на нее. А ведь мог бы. — Ты спишь с Друэллой, неужели она тебе ни о чем не рассказала? Или ты был занят другим?       Опустив голову, Морган сносил словесные упреки, не решаясь заговорить, — дать ту информацию, которую так желала Женевьева.       — Отвечай!       — Я не уверен, — наконец ответил Морган. — У меня нет подтвержденной информации…       — Тебе это и не нужно! — Глаза Женевьевы сверкнули изумрудами в ярости. — Твоя задача — собирать данные. Говори, что ты узнал?       Скрепя сердцем, сам того не желая, Морган рассказал о том, с чем совсем недавно с ним поделилась Друэлла: от Сигнуса она узнала, что случилось с телом Душегуба. Если верить слухам, ничем не подтвержденным, его мог выкрасть из Министерства магии лишь один человек — лорд Волан-де-Морт.       Женевьева выдохнула, оставаясь более чем довольной полученной информацией. Она могла бы и раньше предположить, как далеко зашел лорд Волан-де-Морт, если бы воспринимала его всерьез, а не считала бы жалкой тенью великого Геллерта Грин-де-Вальда.       Если бы.       — Делай что хочешь и как хочешь, но узнай, где скрывается этот паршивец Волан-де-Морт!       Морган кивнул, будто безвольная кукла, а затем спросил безжизненным голосом:       — Что с моим сыном?       Понимая, что предает брата и его семью, Морган мог думать только о Никлаусе, бесследно пропавшем в августе. Он знал — сын жив, но не знал, где и в каком состоянии находится. Он мог бы прийти к матери, броситься ей в ноги и молить о помощи, если бы доверял ей, если бы решился пойти на риск.       Возможно, он бы так и поступил, если бы на весах не стояла жизнь его сына.       — Жив, пока что. Лишь от тебя зависит, когда он вернется домой.       Морган молча трансгрессировал, не зная, как подобраться к Повелителю Пожирателей Смерти, если этого не сумел сделать даже Министр магии. Он терялся в сомнениях и молился, вымаливая у всех Святых и Падших шанс вызволить живого сына из плена, в котором тот не должен был оказаться.

***

Франция, Кале 31 декабря, 1983       С момента знакомства с Вельзевулом — Князем Царства Мертвых, как он сам себя представил, разочаровавшись в реакции Виктории, — прошло немного меньше трех месяцев, за которые они существенно сблизились, вынужденно став союзниками. Виктория грезила о том, чтобы вырваться на свободу, спастись самой от плеток клятых Сестер и, соответственно, уберечь своего сына. Она не знала наверняка, кого ожидает, но отчего-то верила, что это непременно мальчик.       Пусть и не сразу, но по прошествии долгих недель Вельзевул соизволил поведать Виктории свою историю, признавшись, что покинуть «Дом Вещих Сестер» он не может физически. В конце XIX века его магией заклеймил Геллерт Грин-де-Вальд, заручившись поддержкой своих верных приспешников. Посему Вельзевул, по рождению являвшийся демоном, был заточен в тело смертного, которое он занял, покинув Преисподнюю и явившись в мир живых.       После услышанного Виктория задала вполне резонный вопрос: «Почему, будучи Князем Царства Мертвых, то бишь демоном, о которых веками слагали легенды, передавая их из уст в уста, ты не смог противостоять кучке фанатиков-волшебников?». Вельзевул, горестно ухмыльнувшись и не вдаваясь в подробности, ответил просто: «Я не имею права властвовать над живыми. Моя магия — выжжет их души».       — Твое положение гораздо хуже моего, — с кривой улыбкой подметила Виктория, прогуливаясь с Вельзевулом по саду. — У тебя нет никаких шансов, они тебя не отпустят.       Облаченные в зимние мантии, Виктория и Вельзевул огибали территорию монастыря, находясь под присмотром двух Сестер, следовавших за ними тенью. Их разговор они не слышали, поскольку свою силу Вельзевул при себе сохранил, о чем волшебницы вот уже второе столетие не догадывались — что играло ему на руку.       — Однако, в отличие от тебя, я имею гарантию того, что моей оболочке ничто не угрожает. А ты можешь поручиться за то, что это место не станет твоей могилой?       Вельзевул не церемонился, даже не пытался убавить эмоциональный тон своих речей. Он говорил то, о чем думал, и никогда не лгал, пусть и был в этом мастерски хорош.       — Тебе все известно о моей жизни. Значит, ты должен знать, как сильно я люблю ее, какой бы сложной она ни была. Я не хочу умирать, — начала Виктория, но ее перебили.       — Совершенно верно. Пребывая здесь, я наблюдал за тобой со дня твоего рождения. Второго рождения.       Изумившись, Виктория разинула рот, не поверив. На какой-то миг она решила, что услышанное ей почудилось, а потом и вовсе — будто бы Вельзевул вздумал над ней зло пошутить. Вот только это было не в его характере.       — Ты до сих пор меня боишься, Поцелованная Смертью.       — Что? Я не понимаю…       Вельзевул склонил голову вбок, остановившись вместе с Викторией на дорожке, заваленной снежным ковром, плотно укрывшим аллею и сад. Его невероятно голубые глаза, так похожие на воды Лазурного моря у берегов Италии, впились в ее бледное лицо, налитое морозным румянцем.       Капюшоны, подбитые мехом, обрамляли их лица, застывшие в полуметре друг от друга. Снежные хлопья танцевали на ветру, оседая на плечах и головах. Если бы они прислушались к тому, что происходило вокруг, то услышали бы порывы ветра, принесшие морской бриз со скал, о которые с грохотом разбивались волны.       — Я стал приглядывать за тобой после того, как ты побывала в мире Теней, — сказал Вельзевул, который был гораздо выше Виктории, склонившись над ней и коснувшись ее плеча.              — Когда ты умерла.       — Умерла…       — На тебе осталась метка — ты путала ее с чем?.. С кляксой. Глупая девчонка, то ритуальная звезда — Его метка.       — Никаких физических контактов! — воскликнула одна из Сестер, подняв волшебную палочку, которую держала наготове.       Вельзевул отступил. Оставив растерянную Викторию, он продолжил путь. Она, одумавшись, поспешила за ним, обрушив на него немало вопросов.       — Что это значит? Она опасна? Что теперь со мной будет? Поэтому я здесь?       Простым жестом вытянутой руки Вельзевул оборвал шквал вопросов, которым, казалось, не было конца и края.       — Я ждал тебя все эти годы, знал, что ты явишься. Вильма, лишь ты одна способна спасти нас и, — он взглянул на Сестер, зная, что их разговор они не слышат, — и моих друзей.       — Друзей?       — Не я один здесь пленник. Думай, у тебя не так много времени, потому что, когда ты родишь — твои дни будут сочтены.       По скорому завершению прогулки Виктория вернулась в свою комнату, где задремала на час-другой. В последние месяцы она видела сны, прежде непохожие на ее кошмары. Они были яркими, блестящими, как глянцевая обложка «Ведьмополитена». До нее не сразу дошло, что видела она вовсе не сны, а воспоминания, возвращавшиеся к ней момент за моментом.       В этом заключалась заслуга Вельзевула, посоветовавшего ей некоторые духовные практики. Поначалу Виктория отнеслась к ним с привычным скептицизмом — и зря. Все чаще перед ее глазами стали всплывать моменты прошлого: она видела их в тенях на стенах, слышала в потрескивающих поленьях в камине, чувствовала, когда касалась живота или пыталась воссоздать в памяти лицо Сириуса. Она боялась, что больше ей не представится шанс свидеться с ним.       Дабы не тревожить и без того шаткое эмоциональное состояние, Виктория всеми силами старалась не думать о том, чем занят супруг в ее отсутствие. Повелся ли он на уловку Женевьевы? Или же ищет ее? А может, он и вовсе нашел покой в чужих объятиях? Она знала: Сириус — верный и порядочный семьянин, но не могла сказать того же об окружающих его женщинах и о Женевьеве, разрушившей ее жизнь. Как знать, кто осмелится приворожить его? Далеко не ходи — есть Луиза Бёрк.              — Уходи, — прошипела Виктория и мотнула головой, чтобы видение ее четырнадцатилетнего двойника развеялось.       «— Ты сделала ему так больно своим уходом… Я тебя ненавижу!»       — Прочь! Убирайся из моей головы! — Виктория опрокинула книги с полки, ладонями накрыв уши.       Надо бы сказать о главном: вместе с воспоминаниями к ней возвращались прежние чувства, которые, переплетаясь с ее нынешними переживаниями и привычками, — усиливались. Гнев становился яростнее, любовь — жарче, а жажда мести — болезненно сдавливала горло.       Виктория поклялась, что, как только окажется на свободе, — забудет о милосердии.       «— Я люблю тебя так сильно, Сириус… Боюсь меня это погубит…»       «— В таком случае, я готов погибнуть вместе с тобой, Ви…»       Осколки воспоминаний неторопливо складывались в единую картину, возвращая Виктории понимание всего пережитого — ее детства, юности и молодости. Сколько она себя помнила, считала, будто впервые повстречала Сириуса в Хогвартс-экспрессе, а оказалось — они были знакомы давно, со времен дружбы Ориона Блэка и Флимонта Поттера.       Ужинала Виктория в покоях Вельзевула, призванного Сестрами наставить ее на путь истинный. Да разве Сестры, среди которых в основном числились сквибы, могли предположить, что их обводили вокруг пальца, замышляя побег? Нет, они были слишком тщеславны и уверены в том, что пленники, не способные к магии и находящиеся под постоянным наблюдением, — не представляют для них опасности.       А те Сестра, кои пали от руки Виктории Блэк, выходит, что сами виноваты       Желтый свет, излучаемый настольной лампой и несколькими торшерами, создавал приятную атмосферу — сотрудничества и доверия между Викторией и Вельзевулом, расположившимися друг напротив друга. Они довольно быстро справились с едой, и вскоре их голоса потонули в разговоре под флер ненавязчивой мелодии — симфонии Йозефа Гайдна.       — Я могу извлечь из тебя подселенца в момент родов. В этот момент он будет ослаблен, и много силы не потребуется. Это не должно быть опасно, но есть один незначительный изъян.       — Какой изъян? — сглотнув, явно нервничая, Виктория отложила столовые приборы.       — Боль может свести тебя с ума, а это — значительный риск. Быть может, если бы не ребенок под твоим сердцем… Подумай об этом.       Зажав ладонью рот, Виктория откинулась на спинку кресла. В самом деле, она боялась за свой рассудок, но гораздо страшнее для нее был риск — снова потерять дитя. Мельком взглянув на свою почерневшую до запястья руку — как знак того, что ей требуется сдержать клятву, данную ныне погибшей Лили Поттер, — она кивнула.       — Я согласна. Забери его.       — Заберу. Но я должен быть уверен, что и ты сдержишь часть нашей сделки. Мне нужна свобода. Я устал томиться в проклятом монастыре, — Вельзевул насадил на зубчики вилки сочный ломтик мяса, — как и мои друзья.       — Снова говоришь загадками. Где твои друзья?       Вельзевул хмыкнул, не взглянув на не.       — Мне подобные, Виктория. Они, также как и я, жаждут обрести свободу.       — Но как я это проверну?       Вельзевул отпил вино из кубка.       — Не волнуйся. Он обо всем позаботился задолго до этого дня. Помни, Вильма: все, что происходит в твоей жизни — это последствие прошлого и следствие будущего.       — У меня голова идет кругом, — она коснулась головы — в глазах двоилось.       — Дай клятву на крови — и мы все покинем это треклятое место живыми.       Если бы не дурман вина, которым ее опоил Вельзевул, Виктория наверняка бы запротестовала — восприняла бы его условие негативно, заявив, что очередная угроза ее здоровью ни к чему. Последствия ее отсутствия в жизни Гарри сказались на руке, и кто знает, сможет ли она вернуть ей прежний вид.       Поднявшись с кресел, Вельзевул и Виктория поочередно надрезали ладони друг друга, заключив сделку, подкрепленную магией крови. Когда клятвы были даны, случилось непредвиденное — у Виктории отошли воды.       — Нет!.. Мне нужно больше времени! — испугавшись, она повысила голос, с ужасом понимая, что ее план пошел наперекосяк и угодил в яму. — А-а-а!       Ворвавшиеся в комнату Сестры окружили Викторию, уведя ее — сопротивляющуюся, упирающуюся, оскорбляющую их — в одно из помещений, заранее подготовленное к родам, пришедшимся на этот день.       Сестры уложили Викторию на чистую постель, в срочном порядке подготавливая необходимые для родов инструменты. Она кричала, тужилась изо всех сил и, мучаясь от боли, молила о помощи, взывала к Сириусу.       — Немедленно оповестить мадам Шарль-Жермен! — приказала одна из Сестер. — Ребенок идет!       — Нет! Нет, только не ее! — закричала Виктория, не замечая, как слезы оросили ее лицо, покрывшееся едва заметной паутиной скверны. — Пожалуйста, только не ее!       Роды оказались тяжелыми. Виктория сорвала голос в крике, молилась о милости Святым и Падшим, умоляя их послать к ней спасителя — ее супруга. Вероятно, они не слишком хорошо ее услышали, поскольку явился другой — ее сын. Ее первенец, чей пронзительный первый крик забрал с собой всю ее боль и страхи.       — Дайте его мне… пожалуйста…       Прижимая к груди живого, вполне здорового мальчика с ясными серебристым и изумрудным глазами, Виктория не могла на него нарадоваться. Она была уверена — ее материнский инстинкт, до сего дня дремавший, родился вместе с ним.       — Мой мальчик… мой Эрос, — шептала она, укачивая дитя.       Уставшая, потерявшая много сил и крови, Виктория, теряя сознание, в последний миг увидела лицо Вельзевула и его ухмылку, прежде чем безвольно смежить веки. Разумеется, он воспользовался моментом и растерянностью Сестер, оказавшихся неготовыми к отсутствию Женевьевы Шарль-Жермен.       Образ Сириуса, всплывший перед глазами, не дал Виктории расстаться с рассудком в момент ритуала — Вельзевул стоял за ее спиной. Находясь вдали, Сириус продолжал оберегать ее.       — Где он?! — Женевьева влетела, точно фурия, не задержав взгляда на побледневшей Виктории, все еще лежавшей неподвижно на окровавленных простынях. — Дайте его мне!       Пожилая женщина, с осторожностью вручившая младенца Женевьеве, уверила ее в том, что малыш крепок здоровьем и наполнен магией. Та осталась более чем довольна полученной новостью. О Виктории она спросила на прощание — и то без особого желания.       — Она потеряла много крови, но выживет. Роды были сложными.       — А у кого они были легкими? — с негодованием бросила Женевьева, не ожидая ответа. — Присматривайте за нашей леди Блэк. Мало ли, что ей понадобится после пробуждения.       Женевьева ушла вместе с младенцем, не питая к нему нежных чувств, свойственных любящей бабушке. Сердце ее было черствым и холодным.       В ту же ночь — снежную и долгую в опустевшем родовом поместье, — на фамильном гобелене семьи Блэк, занавешенном темной тканью от имен лорда и леди Блэк, появилась золотая линия, знаменующая рождение долгожданного наследника: Эрос Блэк — долгожданная надежда и будущее рода Блэк.