Оскверненные

Я бы позволил миру сгореть,

Пусть весь мир сгорит ради тебя.

Так всегда должно было закончиться,

Если я не могу получить тебя, то никто не сможет.

Я бы позволил ему сгореть,

Я бы позволил миру сгореть.

Лишь бы услышать, как ты зовешь меня по имени,

Смотря, как все сгорает в огне.

Страх в их глазах,

Пепел падает с кроваво-оранжевого неба.

Я дал всем понять, что ты моя,

Теперь это лишь вопрос времени.

До того, как мы превратимся в пыль,

Посмотри, во что ты меня превратила.

Я позволил тебе приблизиться слишком близко,

Только для того, чтобы проснуться в одиночестве.

И я знаю, ты думаешь, что можешь убежать.

Ты боишься поверить, что я тот самый,

Но я просто не могу тебя отпустить,

Пусть все сгорит,

О, я бы сжег этот мир ради тебя.

О, милая, я бы позволил ему сгореть,

Для тебя.

— Chris Grey — let the world burn

      «Моей ВБ.       Сейчас три утра, за моим окном дождь, а мои мысли… я не могу собрать их воедино, поскольку все думаю о тебе — и это сводит меня с ума. Мне невыносимо от того, что я не рядом с тобой, не знаю, где ты и в порядке ли ты. Знай: я не отчаиваюсь, верю, что найду тебя, где бы ты ни была.       Я не хочу здороваться, не хочу прощаться, потому что не услышу твоего ответа. А мне невыносима мысль, что… ты не рядом.       Виктория, прошу тебя, возвращайся.

Только твой,

СБ».

***

Франция, Кале 11 января, 1984       Под покровом снежной ночи, сугробами вдоволь усыпавшей каменные дорожки, крышу особняка и сад, который ныне терялся в очертаниях всеми забытого пустыря, — кустов и клумб видно не было, как и ни единого намека на то, что они когда-то существовали. На единственном в монастыре окошке, расположенном в комнате Вельзевула, мороз подолгу вырисовывал витиеватые узоры, в которых Виктория ловила путаные тени букв, собирая их в имена: «Сириус», «Вальбурга», «Регси» и «Джим».       Виктория старалась подолгу не думать о погибшем брате, поскольку всякое воспоминание, с ним связанное, приносило ей боль, заставляя сердце в груди сжиматься настолько болезненно, что ей не хватало воздуха в легких. Иногда он приходил к ней во снах — красивый, улыбчивый, одетый в белоснежный костюм, но совершенно мертвый. Он протягивал к ней руки, а она бежала ему навстречу — и с каждым ее шагом расстояние между ними увеличивалось.       «— Беги, пока не стала добычей», — его губы не двигались, но голос она слышала отчетливо.       Подобным предупреждением сон Виктории обрывался всякий раз, когда образ брата съедала тьма. Тогда она просыпалась — вспотевшая, перевозбужденная и абсолютно разбитая. Один лишь сын утешал ее, отнимал боль и страхи, когда она брала его на руки, прижимала к груди, словно бы укачивая. С ним меркли мысли, удушающие ее по ночам волнением, как и воспоминания о днях, проведенных в монастыре.       План побега пришлось отложить, поскольку осложнения после родов оказались сильнее, чем можно было представить. Виктория не могла подняться с постели около недели — ноги немели, отказывали. А правая рука, почерневшая до локтя, полностью утратила чувствительность. Вельзевул обещал взять на себя часть плана по устранению монашек, однако большая ответственность — сам побег — оставалась непосильной ношей на плечах Виктории.       — Почему они оставляют меня наедине с тобой? Почему не присутствуют, когда мы наедине? — хрипло вопросила Виктория, одной рукой удерживая заснувшего сына.       Вельзевул, расположившийся в кресле напротив нее и куривший трубку, непроизвольно скривил губы в язвительной усмешке. Большинство вопросов Виктории он находил глупыми, а ее — слишком ленивой для того, чтобы пораскинуть мозгами и самостоятельно ответить на то, что ее заботило.       — Они никогда не оставляют нас наедине, как и не спускают с меня глаз. Через зеркала они наблюдают за нами, но не видят и не слышат того, что происходит на самом деле, — усмехнулся он, кивнув на одно из зеркал. — Полагаю, сейчас они видят, как я наставляю тебя на путь истинный. Будь лапочкой и постарайся хоть иногда не пугать наших соседушек.       Виктория обернулась, словно бы могла заметить в зеркальной поверхности зеркал и предметов морщинистые лица старух, давно утративших былую красоту. Она не знала, отчего они озлобились, раз уж стали работать в столь ужасном месте по своей воле — в «Доме Вещих Сестер». В их свободе выбора Виктория ни дня не сомневалась. Более того, она придерживалась мысли, что даже могила не изменит их — в сердцах их нет любви, нет милосердия.       Посему Виктория не оставила и крохи пощады к тем, кто измывался над ней физически и словесно. Она верила, с замиранием сердца ожидала момента, когда покинет стены монастыря, и тогда-то она предаст его огню вместе с его обитателями. Подолгу не засыпая в чужой комнате, на неудобной перине, Виктория придавалась замыслам, которые желала немедленно реализовать. Она не копила в себе гнев — он бил через край, и порой она едва ли могла совладать со своими эмоциями.       Обычно в такие моменты, когда тьма клубилась под кожей, Виктория неосознанно опускала взгляд на сына, мгновенно успокаиваясь. Эрос утешал ее, гасил бушующее в ней пламя эмоций. Сам он был тихим, спокойным, почти осознанным, если бы не возраст. Он не был похож на всех тех детей — крикливых, требующих внимания, — которых доводилось встречать Виктории. Эрос во всем был идеален, о чем она часто повторяла, обещая, что в скором времени представит его — свое сокровище — всей семье.       — Тебе не стоило играть с магией крови, — ненавязчиво обронил Вельзевул, заострив взгляд на почерневшей руке ведьмы.       — Я не могла отказать подруге.       Вельзевул хмыкнул, явно недовольный ответом. В который раз он находил Викторию глупой и не от мира сего — неразумной.       — В этом твоя беда — ты слишком жертвенная особа. Оттого-то ты сюда и угодила, став пленницей.       Виктория сузила глаза, нечитаемым взором коснувшись самодовольной ухмылки Вельзевула. Словами он бил по ней почти с той же силой, что и Сестры, крепко сжимавшие плеть, а, быть может, и гораздо сильнее.       — Ты ведь говорил, что мое появление здесь — закономерный исход.       Виктория скривила губы от тяжести тела сына, с которым не расставалась — не отпускала, не оставляла его на Сестер даже на лишние три минуты. Физически ей было с ним тяжело, однако, как она считала, могла смириться с многим, если это значило, что ее Эрос останется с ней живым и невредимым.       — Верно. Как и совершенное зло твоими родственниками, например, Арктурусом Блэком. Благодаря ему ты и родилась. Он пошел на поводу у Фредерика, присевшего ему на уши. А кто присел на уши Фредерику? Пораскинь мозгами — это полезно, — он отпил из бокала, промокнув губы кружевным платком. — Пойми, будь ты человеком другого склада ума, возможно, оказалась бы здесь пленницей раньше или позже. Дело времени. Но в конечном итоге каждая дорожка, на которую бы ты ни ступила, привела бы тебя ко мне. Ты права — это закономерность твоего существования.       Вельзевул говорил загадками, позволяя Виктории вырывать информацию по кускам — складывая пазл за пазлом, чтобы получить полные ответы на свои вопросы. Так он играл, забавлялся с простой смертной.       — Значит, все, что со мной произошло, — последствие моих решений?       — Абсолютно верно.       — И Арктурус при любом раскладе отнял бы мои воспоминания о… Сириусе? — имя супруга, произнесенное ею вслух, отозвалось болью в груди, как если бы на тренировке мракоборцев ее оппонент ударил в солнечное сплетение.       Вельзевул поиграл плечами, будто сбрасывая с них тяжесть прожитых лет. Он устал, утомился оставаться затворником среди недалеких монашек — тщеславных, глупых и совершенно лишенных талантов.       — Сложно… Полагаю, не будь ты столь глупой и доверчивой, какой являешься, ты все равно не избежала бы последствий возвращения Арктуруса в мир смертных. Твой муженек оказался в разы умнее — вернул его обратно. — По выражению лица девушки он понял, что она ни сном ни духом не ведает о проделках своего супруга. — Н-да-с, тяжело с тобой. Ты меня утомляешь.       Вспыхнув, точно спичка, Виктория поднялась с кресла и подошла к окну. Она вглядывалась в стекло, покрытое морозными узорами, надеясь среди белоснежных сугробов увидеть лицо Сириуса. Она мечтала о том, что он явится за ней, но с каждым днем, проведенным в монастыре, все больше утверждалась в мысли, что ей придется самой выбираться из плена. Поначалу она опасалась, что беременность, а после и рождение сына ослабит ее, замедлит, — но стоило ей впервые взять его на руки, как она поняла необыкновенно ясно: ради него она станет ползти, если идти не сможет.       Эрос пробудился к вечеру, проголодавшись.       Сестры были намерены подкармливать его особыми зельями и смесями, дабы придать младенцу сил, на что Виктория воспротивилась. Она не нуждалась в их позволении, однако заверила, что ее грудь, полная молока, придется ее сыну слаще травяных зелий. В своем решении Виктория не ошиблась. Эрос принимал лишь ее молоко, а когда поначалу Сестры пытались оторвать его от материнской груди — да безуспешно, — в монастыре непременно что-то взрывалось, как по волшебству.       Перепуганные, не знающие, что делать, Сестры боязливо верещали, осыпая Викторию проклятиями. На это она лишь усмехалась, щурилась и клялась, что вырвет язык каждой, кто осмелится помыслить о ней дурно. Тогда они умолкали, однако в воздухе безвольно витало ими сказанное: «Твое молоко проклято, ты погубишь свое дитя». Не желая верить им, Виктория с нетерпением, коего ей было не занимать, ожидала, когда Вельзевул даст добро, и они сбегут из проклятого места, напоследок уничтожив его до основания.       — Как скоро мы сможем осуществить задуманное?       Прикрыв краем платья грудь и натянув шаль на плечи, Виктория вполоборота обернулась к Вельзевулу, потянувшемуся за причудливыми часами, аккуратно спрятанными в его нагрудном кармане пиджака.       — Ты должна восстановиться. Нет смысла рыпаться раньше времени, коли издохнешь на полпути.       Виктория прищурилась, недобро хмыкнув:       — Я не так слаба, как ты думаешь.       Глаза Вельзевула — небесно-голубые — вдруг вспыхнули алыми отблесками. Он вмиг поднялся на ноги, опрокинув позади себя кресло. Казалось, пламя свечей, освещавших комнату, затрепыхало, став в разы тусклее, холоднее.       Виктория сглотнула, неосознанно отступив на шаг.       — Твое тело должно стать сосудом для сотни демонов. Ты уверена, что без последствий сумеешь вместить их в себя, не потеряв рассудок? Сумеешь довести дело до конца и уберечь своего сына? — Вельзевул наступал медленно, подобно зверю, знающему, что его жертва в ловушке. — Ты всего лишь ведьма. Не забывайся.       — Ведьма, без которой ты не справишься, — робея, выговорила Виктория хрипло, прижав к груди сына.       Мгновение Вельзевул вглядывался в побледневшее лицо Виктории, утратившее все краски разом, как вдруг алые отблески растворились в голубизне радужки. Склонив голову вбок, он пытался сломить упрямую ведьму молчаливым взглядом, а затем просиял, потерев ладони, как если бы задумал пакость.       Виктория дернулась, словно ее обдало ледяной водой.       — Возможно, ты не так безнадежна. Гляди, какие-то извилины, едва живые, все еще функционируют, — Вельзевул склонился над спящим младенцем, большим пальцем коснувшись его лба. — Мальчик силен, умен, и впереди его ждет великое будущее. Уверен, ему повезло с генами отца. Хотя и от тебя что-то да перепало. Гляди, у него несколько белоснежных прядей. Интересно…       — Что интересно?       — То, как по-разному проявляется магия вейл.       Виктория скованно улыбнулась.       — Это от Сириуса.       — Не только. — Поймав вопрошающее выражение лица и застывшие вопросы в карих глазах, Вельзевул страдальчески возвел глаза к расписанному потолку. — Смею предположить, ты не наводила справки о роде своей матери? Зря. Шарль-Жермены беспокоятся о чистоте своей крови на зависть многим магам. Понимаю, магия вейл могущественна и редка.       — Но… — Виктория умолкла, пытаясь вспомнить хоть немного информации о вейлах и своем родовом древе. — Вейл видно за версту. Посмотри на меня — во мне их крови точно нет.       Вельзевул принюхался, силясь уловить отголоски магии — ее запах.       — Н-да, в самом деле, ты бракованная. Более чем уверен, все дело в том, что скверна в тебе превалирует. Она затмевает для тебя возможности, доступные по праву рождения, и твое очарование работает в обратную сторону. — Он поравнялся с ней, встал плечом к плечу, устремив взор в темноту морозного вечера. — Не могу сказать того же о твоем брате, матери… о племяннике, наконец.       Призадумавшись, Виктория согласилась. Когда ее мать была здорова, они часто прогуливались по Коукворту. Она помнила, как красавица Юфимия Поттер — румяная, жизнерадостная и ослепительно улыбающаяся, — собирала на себе взгляды всех прохожих: от стариков до детей. И, что примечательно, ей никогда не отказывали, какими бы ни были ее просьбы.       За исключением, пожалуй, разве что Флимонта Поттера.       А Джеймс… Виктория не помнила ни одного случая, когда бы он не добился желаемого, особенно в отношениях с людьми. Его многие недолюбливали, но еще большее количество волшебников его любили — превозносили, ставили в пример. Учителя в Хогвартсе, даже самые строгие, неизменно встречали его улыбками. Так было и в Министерстве магии.       Виктория полагала, что все дело в том, что братец ее — душа компании. Но могла ли она отрицать красоту его лица и тела? Не могла. Они были близнецами, но на его фоне она виделась многим хмурой и вечно недовольной. Она могла бы поверить, что Джеймсу действительно что-то досталось по линии матери, если бы это не касалось и ее самой. Ведь какая из нее вейла?       — Ты слишком часто себя недооцениваешь и во многом ограничиваешь. Вейлы сами по себе не наделены ангельской красотой — вовсе нет. Среди них раньше можно было встретить немало простушек. Но они умеют очаровывать, подавлять людскую волю и туманить разум, играя с ним. Так, как делает это твоя бабка Женевьева.       — Женевьева красива, — к своему стыду призналась Виктория, силясь поспорить.       — Красота — субъективна. Ты считаешь себя уродиной, а я в тебе уродства не нахожу. Да, ты глупа, дотошна и ужасно раздражаешь, и все же… лицом ты красива. Если бы понимала это… как знать, может быть… а впрочем, неважно.       Под напором Виктории Вельзевул приоткрыл завесу тайн рода Шарль-Жермен, вскользь упомянув об Жозефине Шарль-Жермен — сестре Женевьевы и дальней родственницы Абаддона. Юная, красивая душой и лицом, из благородного рода, Жозефина должна была составить партию покойному Карлосу Поттеру, чего не случилось по причине ее неожиданной гибели.       Как было принято считать — по несчастному случаю. Да только Женевьева в это не верила, и на то у нее были причины.       — Ирма погубила Жозефину? — прошептала Виктория, неверяще уставившись на Вельзевула.       — О таком не говорят вслух, тебе ли не знать, — хмыкнул он, заметив, что со стороны Виктории было бы крайне глупо отрицать возможную причастность леди Поттер к гибели дальней родственницы по материнской линии. — Я склонен полагать, что твоя бабка стремится к кровной мести. Ведь, как известно, только кровь смоет пролитую кровь.       Опустошенная, потрясенная услышанным, Виктория без сил опустилась в кресло, не отнимая сына от груди.       Тайн у рода Поттер было предостаточно — таких, что целой жизни не хватит, чтобы их разгадать. А сколько еще скрывают Шарль-Жермены — Виктория даже предположить боялась. Быть может, в школьные годы она бы в лепешку разбилась, дабы удовлетворить свое любопытство, но сейчас этого интереса в себе не наблюдала.       Она знала: чем больше знаешь, тем дольше придется сражаться за то, что дорого.       Однако от одного вопроса Виктория не удержалась:       — Женевьева и Абаддон — близкие родственники?       Вельзевул, за долгое молчание позабывший о присутствии ведьмы, не сразу обратил на нее внимание. Возможно, не имел желания трепать языком напрасно, а ведь при встрече с Викторией в душе обрадовался появлению собеседника. Радость продлилась недолго и вскоре сменилась легким флером раздражения — он никак не мог привыкнуть к напористости и упрямству, свойственным всем Поттерам.       — Так или иначе, все чистокровные волшебники имеют связи друг с другом, — опустил он взгляд. — Они дальние родственники: одна родовая линия и фамилия, но разные семьи и нравы.       Уходя, Виктория решилась спросить, не успев коснуться дверной ручки. Она подозревала, что ходит по лезвию ножа, и недолог час, когда Вельзевул спустит на нее всех собак за то, как она ему докучает.       — Фредерик. Ты зовешь его по имени… почему?       Сидя в кресле, повернутый к ней спиной, Вельзевул поигрывал кубком, не знающим меры в вине.       — Он — жалкий смертный. Примитивный и тщеславный. Я знавал многих темных магов, а он ничем не примечателен.       Виктория не хотела отвечать, но язык враг ее. Она не удержалась:       — Он единственный, кто прожил тысячу лет.       Она ушла, не дождавшись ответа. Не узнав, как Вельзевул ухмыльнулся, прошептав в тишину комнаты:       — Разве?       Вельзевул размышлял о состоявшемся разговоре. Вне всякого сомнения, Виктория красива — ее не портит даже худое и вечно недовольное лицо, которое так и подмывало украсить улыбкой. Однако то, насколько она неуверенна в себе — в своей красоте, — губило многое на корню.       Веря, что она не красавица, Виктория невольно заставляла верить в это и других, поскольку умы многих подвластны магии вейл, одной из представительниц которых является Виктория, как бы она сего ни отрицала. Впрочем, Вельзевулу и это сыграло на руку — на него ее чары не действовали.

***

      «Моей ВБ.       Ты не поверишь — Кастор больше не малыш Касси. Он, видите ли, научился пить, не закусывая! Уверен, ты хочешь задать вопрос. Так и чешется язык, верно? Что ж, с этим ему помог твой обожаемый дружок Дамиан. А к нему подключился Алекс, который, вообще-то, должен был сидеть под замком и не высовываться. Но нет, зачем слушать здравомыслящего меня?       Напившись, они заявились в бордель. Надо ли говорить, как я разочарован ими? Думаю, ты и так это знаешь. Ты ведь всегда предугадываешь мои мысли и чувства.       И ладно, думаю я, пусть парнишки веселятся. А вот Регулус… никогда не видел его таким ревнивым, громким и совершенно пьяным. Не ошибусь, если скажу, что он перепробовал каждую из девиц в борделе. Я, конечно, слыхал, что яблоко от яблони недалеко падает, но как-то его яблочко укатилось в сторону. А может, это было мое, если вспомнить, какие у меня родственнички.

Только твой,

СБ».

***

Великобритания, Лондон 27 января, 1984       Словно гость, для которого нет места за столом, которому не рад хозяин дома, но которого вынужден терпеть — примерно так ощущал себя Морфин Мракс, редко покидавший поместье Реддла. Ему по-прежнему было тошно находиться в нем. А что хуже — он не мог вернуться в родовое поместье: Том уничтожил его во время своего последнего визита. Осталось лишь пепелище, на котором даже сорняку негде было прорасти.       Порой, с кружкой крепкого кофе, он стоял у замызганных грязью окон, выходящих прямиком на холм, где когда-то был его дом. Он подолгу вглядывался вдаль, вспоминая прошлое — свою семью, свою сестру, то, как легко и без законных разбирательств он попал в Азкабан, и как выживал в темных сырых стенах. Это было невероятно сложно, пусть магическая тюрьма и не сильно отличалась от дома, в котором он родился, вырос и встретил свою юность.       Бывали те редкие дни, когда Морфин поневоле вспоминал отца, чей образ, несмотря на десятилетия, не померк в его памяти. Он и сейчас мог описать его ясно, не упустив ни одной детали: часто подергивающаяся верхняя губа — оттого что злился он перманентно; брови, тронутые сединой, отчего казалось, что глаза играли серебром; и пальцы — длинные, сильные, ломавшие его собственные. Если бы захотел, он мог бы вспомнить каждую ссору, каждую затрещину, каждый суровый взгляд, брошенный на него сквозь призму презрения и разочарования.       Ни на миг отец не давал Морфину забыть, кем он его видел в своих глазах — жалким, бесхребетным пареньком, который должен был до конца своих дней подчиняться его воле и не перечить. Так и было: несмотря на провальные попытки подросткового бунта, Морфин оставался покорным воле отца, но никогда не был достойным сыном, которого тот столь отчаянно жаждал, чтобы передать ему свое наследие, кое он не мог доверить ни сына, ни дочь.       Марволо Мраксу нужен был наследник. Наследник, которого он так и не дождался.       Отхлебнув кофе, Морфин искоса поглядел на домовика Мико, который все еще его побаивался. И это при том, что у Морфина не было волшебной палочки. Хотя он бы от нее не отказался — верил, что пальцы помнят, каково это — держать древко, проводник древней магии. Несомненно, его кровь и магия спасли его дважды: от зверства отца в ту далекую юность и от поцелуя дементора.       — Сэр, — пискляво протянул домовик, — изволите кофе?       Потупив взор в чашку, по стенкам которой собралась кофейная гуща, Морфин проворчал нечто неразборчивое, словно дикое животное издало короткий, но весьма впечатляющий рык.       — Подготовь мне одежду, Моки, — распорядился он, вернувшись в занятую им комнату. — Да поживее!       Домовик исчез, прежде обронив едва слышно: «Я Мико, сэр». Он выполнил поручение, но так и не удостоился ни ответа, ни хотя бы взгляда.       Прихорашиваясь у зеркала, Морфин оценивающим взглядом скользил по своему отражению. Сейчас он был почти неотличим от того бродяги, что вошел в дом поздней ночью и устроил пиршество. Костюм-тройка в темно-зеленых приглушенных тонах сидел на нем как влитой: брюки со стрелкой, в едва заметную серебристую клетку; белоснежная рубашка с серебристыми запонками; изумрудный жилет на пуговицах с печатью; поверх — немного приталенный пиджак, незастегнутый.       Морфин подвязал волосы, достающие ему до плеч, темной лентой. Шею прикрыл жабо, а пиджак украсил фамильной брошью, которую, будучи юнцом, выкрал у отца. Карманные часы аккурат покоились в жилетном кармане; он лишь раз взглянул на них — руны покрывали циферблат, показывая вовсе не время. И наконец, подхватив резную трость в виде головы василиска, глазницы которого были инкрустированы изумрудами, — Морфин Мракс трансгрессировал в неизвестном направлении.       Домовик Мико тут же поспешил доложить хозяину, ожидавшему в этот день гостей, о том, что его дядюшка, который таковым не являлся, покинул поместье.       — Ты присматриваешь за ним?       — Так точно, хозяин! Мико всегда рядом, даже в тени.       Том прищурился, в который раз мысленно задаваясь вопросами: «Откуда у Морфина богатства и на кой черт он к нему прибился, точно бродячая собака?». Ранее он посылал к нему своего домовика, надеясь, что Морфин заговорит, расскажет свою историю побега из Азкабана и все те секреты, скрытые под ледяной маской. Как бы не так. Морфин пожелал говорить с Томом с глазу на глаз, величая его своим сыном. Том его желания не разделял, вот и получилось, что за все это время, проведенное под одной крышей, они так и не перебросились и парой слов с той злополучной ночи.       — Проследи за ним.       Мико низко поклонился и, щелкнув двумя пальцами, исчез.       Западная часть леса встретила Морфина вечерним туманом, уханьем сов и золотистой полосой заката, коснувшейся верхушек деревьев, за ветвями которых спрятались птицы. Прежде чем переступить границу, населенную вампирами, кентаврами, и ночными тварями, не показывающихся волшебникам, — мужчина трижды тронул землю под ногами тростью, рукоять которой была покрыта рунами.       Без тени страха Морфин переступил границу, двинувшись вглубь леса, ни разу не обернувшись, не струсив, хоть и понимал, что этот риск может стоить ему жизни. Мико за ним не последовал — не смог: наложенное волшебником заклинание не пропустило его, а что хуже — оно было настолько древним и могущественным, отчего магия домашнего эльфа не сумела его разрушить, даже не повредила. Поняв, что делать нечего, Мико принялся дожидаться возвращения Морфина Мракса.       С каждым новым шагом, тонувшим в сырой земле после проливного дождя, Морфин словно возвращался в воспоминания, которые так и не сумел похоронить за прошедшие годы. Как и прежде, он ясно помнил лик сестры — напуганной, морально раздавленной, лишенной воли к сопротивлению. Морфин всякий раз кривил тонкие губы, изуродованные шрамом, когда в памяти всплывал образ отца — жестокого тирана, из-под власти которого он сумел выбраться иначе как после его смерти. Да и то, можно ли было назвать заточение в Азкабане свободой? Едва ли.       «— …Мне нужен наследник. Я обязан передать ему свои знания и силу», — грубый, сиплый голос отца, как и прежде, звучал с надломленным звоном в ушах. Точно так же, как в тот день, когда Марволо Мракс, разочаровавшись в чистокровной диаспоре магического мира и не сумев подыскать достойную партию для сына и дочери, решился на отчаянный шаг, разрушив их судьбы. Он вздумал женить их. А ужас заключался в том, что Морфин и Меропа всю свою жизнь воспитывались как брат и сестра. Замысел отца стал для них ударом, от которого они так и не сумели оправиться. — «Бёрки, Малфои, Слизнорты, Блэки… Нет среди них достойной чистой крови…».       Марволо — гордый, скупой и зажиточный волшебник, не упомянул о том, что ни одна из семей, которым он соизволил преподнести выгодное предложение, пытаясь сосватать своих детей, не согласилась, уведомив в письме сухо: «Не заинтересованы». Это не удивительно, поскольку семья Мракс, как считало большинство, с годами растеряла свои богатства, почет, уважение и шанс на здоровые гены. У молвы были причины полагать, что невзрачная Меропа и бесхребетный Морфин — нездоровы либо имеют серьезные дефекты из-за того, что последние лет двести, если верить слухам, Мраксы состояли в близких родственных связях друг с другом, не желая «пачкать» свою истинно чистую кровь связями с другими семьями.       Морфин и Меропа не учились в школах или академиях, не выходили в свет и, как их отец, не покидали фамильного поместья, погрязшего в нищете, потому что хозяин был скупым человеком, не желающим вложить ни кната в благополучие своей семьи. И кто бы, при таком образе жизни, согласился мешать свою кровь пусть и с когда-то великой династией, но погубившей саму себя? Разве что безумец — да и таких не нашлось.       Сглотнув, Морфин вспомнил перекошенное ужасом лицо сестры, когда отец провел над ними древний обряд бракосочетания, который ныне не котировался, поскольку вот уже пять столетий браки заключались при свидетелях, скреплялись клятвами и магией. Под суровым взглядом отца, державшего наготове волшебную палочку, помешавшегося на идее наследия, — Морфин и Меропа испили вино из одного кубка. В ту ночь, при воспоминании о которой сердце болезненно сжималось, они в первый и последний раз разделили постель — лишенные воли, под действием Империуса.       Меропа так и не сумела оправиться после обрушившегося на нее позора вперемешку с унижением. Инцест в магическом мире не поощрялся, но был допустим. И если бы Морфина и Меропу воспитывали иначе, быть может, они бы приняли свой долг и исполнили его без слез и разбитых сердец. После случившегося ни Морфин, ни Меропа не поднимали глаз друг на друга, не говорили. И пока оба они морально погибали в пучине стыда и ненависти, их отец ожидал славной вести — наследника.       Примерно в то же время Морфин осмелился по ночам покидать поместье. Он и раньше сбегал, да только поджилки тряслись, как у зайца, ставшего добычей дикого волка. Вероятно, причиной притупленного страха перед отцом стала его болезнь — лепра. Обессиленный, на один глаз ослепший, он не мог уследить за всем. И, к его несчастью, восьмисотлетний домовой эльф — Сэрвициум, — более жаловал его сына, чьи приказы выполнял безукоризненно, если они не противоречили воле хозяина.       Своими побегами из дома, участившимися после нежеланного брака, Морфин нажил приличное состояние, в чем ему помог незаурядный талант — абсолютное везение в картах. И он мог бы покинуть родовое поместье, за годы жизни не принесшее ему ни единой искорки радости, — да не стал. Хотел своими глазами узреть неминуемую гибель отца, ставшего для него судьей и палачом. Но затем явилась Меропа. Она слезно молила брата помочь ей сбежать, и он не смог ей отказать. Вдвоем они придумали план, как заметать свои следы, — главную роль в нем сыграл маггл, живший напротив, Томас Реддл.       Меропа сбежала из дома отца, на тот момент не догадываясь, что под грудью в ней бьется второе сердце — ее сына. Морфин не знал, что стало с сестрой, но после ее ухода, морально сломавшего отца, он зажил свободнее. Примерив на себя новое имя, он стал посещать общественные места, сияя в свете софитов и белозубых улыбок тех, кто когда-то — и по сей день — боялся и презирал его род. Вор в законе, он заработал себе соответствующую репутацию и прозвище — «Василиск». Богатство не сумело залечить душевные раны, или хотя бы склеить осколки разбитого сердца.       Марволо Мракс не просто погубил своих детей — он разрушил их жизни и уничтожил родство, в котором когда-то они находили спасение.       Не сбавляя шага, Морфин Мракс торопился навстречу той, кто вызволила его из Азкабана, с кем он заключил сделку, обязавшись выполнять ее приказы. Он разглядел ее невысокую фигурку, скрытую темной мантией, — на вершине холма, в который раньше всматривался сквозь грязные окна дома Тома. В черном, сливавшаяся с ночью, она выдала себя огненно-рыжими локонами, выбившимися из-под капюшона. Их трепал ветер, и в темноте казалось, будто языки пламени освещали бледное лицо ведьмы.              Женевьева Шарль-Жермен.       Морфин склонил голову в легком, вежливом поклоне, в ответ удостоившись презрительной усмешки первой леди Франции.       — За все в этой жизни надо платить, милый мой. Начнем с тебя. Ты знаешь, что мне нужно, — заговорила она нежным голоском, как и всякая вейла, без труда способная затуманить чужой разум.       Сузив глаза, отчего вокруг них пролегли морщины, еще более прибавившие Морфину возраста, он хмыкнул, склонив голову вбок.       — Желаете оказаться в святая святых семьи Мракс? — его голос казался бесцветным, словно его обладатель был лишен и доли эмоций. Возможно, так оно и было.       Женевьева вспыхнула, отчего капюшон соскользнул с ее головы.       — Мне не нужны твои безделушки! Лишь одна вещь, которая никогда не принадлежала твоей семье!       Морфин не дернулся, ни один мускул на его лице не дрогнул. Как прежде он стойко сносил методы «воспитания» отца, так и сейчас оставался несгибаемым перед весьма опасной особой, которая поистине была страшна в гневе.       — Для этого мне нужна помощь, — выдохнул он на грани скуки. — Сэрвициум.       Мгновения не прошло, как с оглушительным хлопком трансгрессии явился тот, благодаря кому Морфин выжил в Азкабане. Тот, кто оставался ему верен со дня его рождения и вплоть до сегодняшнего дня. Кто ныне считал его своим хозяином.       — Мой господин, — неказистый, с ног до головы покрытый морщинами домовой эльф, по имени Сэрвициум, восемь веков служивший роду Мракс, — пал на колени, целуя начищенные до блеска туфли своего хозяина. — Сэрвициум ждал встречи! Сэрвициум молился денно и нощно, дабы вновь вас увидеть, о, мой хозяин!       Женевьева с интересом наблюдала за встречей с домовым эльфом — расой, которую она не ценила, считая лишь слугами волшебников, и не стоившей жизни Морфина Мракса, которого она находила слабым и бездарным.       — Встань с колен, Сэрвициум. Ни к чему поклоны.       Эльф припал к руке хозяина и, с его молчаливого позволения, покрыл поцелуем верности его перстень. Морфин небрежно отвел руку в сторону, отстранив от себя домовика, знавшего свое место.       — Приказывайте, господин! Сэрвициум исполнит любое ваше повеление, — с нескрываемым отвращением покосившись на рыжеволосую ведьму, которую находил не самой приятной персоной, добавил эльф. — Прикажите, и Сэрвициум уничтожит вашу спутницу. Никто ее не отыщет, никто не хватится…       Морфин усмехнулся, качнув головой:       — Разве так джентльмен обходится с дамой?       Женевьева, не слышавшая разговора Морфина с домовиком, пыталась прислушаться, напрячь слух, да тщетно. Их голоса доносились как будто бы из-под толщины воды — близко, но неразборчиво.       — Прошу, — Морфин указал в нужном направлении, — фамильное поместье Мраксов было уничтожено, однако то был лишь верхний слой. Сэрвициум, действуй.       Сэрвициум заголосил, взывая к магии на древнем наречии. И вот перед взором обоих волшебников открылся земной проход в подвалы когда-то существовавшего поместья Мраксов.       Земля под ногами задрожала, отчего Женевьева напряглась, потянувшись за волшебной палочкой. К ее удивлению, Морфин оставался спокоен — словно был к этому привычен, словно был готов.       — Дождитесь, леди Шарль-Жермен, — усмехнулся он, спускаясь в недра подземелья вместе с домовиком, зло сверкнувшим глазами на ведьму.       Недовольная тем, что ей отдали приказ, Женевьева, порываясь присоединиться к Морфину, столкнулась с магическим барьером. Домовой эльф, увидев это, обернулся и сказал:       — В гнусной крови нет величия. В мерзкой душонке нет власти над великой династией.       — Круциатус! — яростно взревела Женевьева, целясь в домовика, но темнейшее заклинание отскочило, не сумев прорваться сквозь магическую завесу. — Я тебя уничтожу!       — Сначала достань, — гадко захихикал Сэрвициум, не питая ни капли уважения к ведьме.       Минул час и четверть второго, после чего Морфин вернулся. Да не один — с увесистым даром, который был готов обменять на свою свободу, взамен на долг — вызволение из Азкабана.       Только завидев его, Женевьева резко вскочила с пенька на ноги. В тот же миг намек на подземелье и древнего домовика исчез — будто их и не было вовсе.       — Сначала клятва, — серьезно заявил Морфин, не дав женщине дотянуться до древнего артефакта. — Я не стану снова марионеткой в чужих руках.       Женевьева сглотнула и выполнила часть сделки. Она простила Морфину Мраксу его долг — долг, за который он заплатил тем, что веками хранилось в его семье, но по-настоящему им не принадлежало: Книгой Мертвых. Будь он умнее, знал бы истинную цену этой вещи — не продешевил бы, потребовал бы половину Франции.       После встречи с рыжей ведьмой Морфин соблазнился идеей заглянуть в местный бар и пропустить пару стаканчиков огнебренди. Это была поистине безумная затея, поскольку патрули мракоборцев в Лондоне становились все многочисленнее, а дарованная им власть — все жестче по отношению к мирному населению. С неохотой Морфин отмел сию идею и направился обратно в дом Реддла пешком.       Ночной воздух приятно холодил кожу, будто отрезвляя мысли.       В это самое время в доме Тома Реддла собрание Пожирателей Смерти подходило к концу. Как и прежде, разгневанных новыми реалиями, созданными Министерством магии, было как никогда много. Старшее поколение, пусть и негодовало, все же понимало принципы военной политики, которую вел их Повелитель. Молодое — напротив — бушевало: импульсивные, горячие, желающие победы при любом исходе, они были готовы утопить мир в крови, лишь бы дождаться смены власти и увидеть на престоле своего Повелителя, за которым последовали по собственной воле.       — …Мы должны зажать Минчума в тиски — и всю его ораву верных прихвостней! Тогда мы его уничтожим! — возвысил голос Леонард Бёрк, первенец лорда Бёрка. — Мой Повелитель, на вашей стороне численный перевес, магические твари, которые пойдут за вами в обмен на место в нашем мире среди волшебников! Нам стоит…       Том Реддл, с несгибаемой осанкой, восседал во главе стола. Он слушал, не перебивая, не отражая эмоций — лишь отголоски проскальзывали во взгляде темно-синих глаз. Сдержанный, терпеливый, он обрывал неприятные речи одним лишь взглядом — и люди тут же замолкали, внимали ему, как и сейчас.       — Сдается мне, вы полагаете, что лучшим решением будет — обрушить всю мощь нашей армии на голову министра? Допустим, мы начнем на рассвете и одержим верх к полудню — устроим публичную казнь. А что дальше?       — Вы будете у власти! — как само собой разумеющееся ответил Леонард, так и не опустившись на стул. — А мы рядом!       Том хмыкнул, выдержав паузу, которую никто не осмелился нарушить.       — Мы прослывем террористами. А в таком случае, кто согласится на новый мир, который мы им предложим? Они начнут вспоминать прошлое. А там, где помнят прошлое — будущего нет, — левым локтем опираясь на подлокотник, Том лениво жестикулировал правой рукой. — Начнется очередная гражданская война. Общество разделится: на тех, кто примет новый порядок, и, соответственно, на тех, кто будет сражаться до последнего. Минчум поступил верно, окружив себя отчаянными патриотами, которые готовы на многое закрыть глаза и проглотить наживку — «мир во всем мире». И тогда — все по новой. А что будет, если Париж и Берлин откликнутся на зов оппозиционеров? Мы погрязнем в очередном конфликте, истратим ресурсы и потеряем людей. А теперь ответь мне, Леонард: стоит ли быстрая победа таких последствий?       Леонард сглотнул, бросив вопрошающий взгляд на отца, расположившегося за столом напротив. Лорд Леланд Бёрк тронул бороду, утаив кривую ухмылку в усах, украшенных рябью серебра.       — Нет, мой Повелитель.       Том поднял правую руку и медленно опустил ее, дав понять, что Леонарду пора сесть. Тот так и поступил, потупив взор на кубок, к которому он так и не притронулся.       — Ну что, утерли тебе нос, мальчишка? — потянувшись к уху племянника, с усмешкой зашептал Бэзил Бёрк. — Великий революционер с ветром в голове.       В который раз Том Реддл напомнил юному поколению, что их миссия заключается не в том, чтобы построить новый мир поверх старого, а в том, чтобы поднять магическую Великобританию с колен — обрести настоящую независимость, избавившись от власти Франции. Он объяснил, что спасать никого не станут до тех пор, пока люди не осознают, к чему ведет политика Гарольда Минчума.       — Пусть министр развлекается, утопает в роскоши и живет счастливо, вытягивая последнее злато из карманов тех, кого обещал оберегать. Пусть узаконит новые налоги, новые репрессии, новые законы — а мы поглядим, как быстро восстанет люд простой.       Старшее поколение согласно заголосило. Несомненно, все они хотели победы, но при этом понимали риски и не желали втягивать своих детей и внуков в очередную войну, не стоившую их загубленных жизней.       По завершении собрания Том призвал домовика Мико, отчитавшегося о передвижениях потерянного из виду Морфина. Однако была и приятная новость: домовой эльф все-таки сумел выйти на след пропавшей особы. Том направился в лавку Моргану ле Фэй и, отыскав среди книг и колб с зельями стеклянную банку, увидел в ней запертую голубую бабочку.       Том повременил с тем, чтобы вызволить из стеклянного плена свою любовницу, поскольку на ее крылья была наложена темная магия — проклятая пыльца. Стоило бедолаге вдохнуть ее, как он тут же замертво рухнул бы на землю. Натужно размышляя о том, как обойти ловушку леди Шарль-Жермен, Том не заметил, как вернувшийся Морфин Мракс, лениво прислонившись плечом к дверному косяку, наблюдал за ним.       — Готов поговорить?       Том не подал виду, не откликнулся на голос Морфина, вовсе не обратив на него внимания. Тишина обволакивала личный кабинет Тома, скрывшего от цепкого взгляда банку с бабочкой.       — Так я и думал. Что ж, дай знать, когда голосок прорежется, — Морфин ушел бесшумно, так же, как и появился.

***

      «Моей ВБ.       Гарри угнал фестрала из конюшни. Не спрашивай как и зачем — не знаю. Более того, его никто не остановил! Как знал, что не стоило его брать с собой. Но это полбеды… наш малыш Гарри завел себе нового друга. Подумай, Виктория, ты знаешь его имя. Подсказка: (Т3М).

Только твой,

СБ».

***

Франция, Ницца 1 марта, 1984       Инкогнито вернувшийся во Францию, лорд Лестрейндж некоторое время провел в кругу семьи — наследника и молодой жены, встретившей его пылко. Несомненно, титул леди Лестрейндж идеально подошел Рошель, будто бы был предназначен ей судьбой. Она была хороша во всем: верная супруга, любящая мачеха, гостеприимная хозяйка. С одобрения Рудольфуса Рошель устраивала скромные приемы, приглашала на чаепитие кузин и отца, не умеющего ей отказывать. В ее забавах Рудольфус не участвовал, предпочитая оставаться в тени веселья. И как бы супруга ни упрашивала его присоединиться — каждый раз получала отказ.       Ослепленная любовью, Рошель закрывала глаза на многие скверные черты характера Рудольфуса. С мудростью и пониманием она мирилась с его резкими перепадами настроения, порой колкими словечками — стрелами замечаний, пущенными в ее адрес. А иногда — и с безразличием. Однако, если бы пришлось отмотать время назад и снова сделать выбор, Рошель не спасовала бы — снова стала бы леди Лестрейндж. Она любила Рудольфуса и верила в то, что ее любви хватит на них двоих, и что когда-нибудь он оттает — пригласит ее в свое сердце точно так же, как однажды вошел в ее.       Да беда в том, что знай Рудольфус, кого встретит в скором будущем, — никогда бы не женился.       В конце февраля Рудольфус Лестрейндж нанес первый официальный визит в поместье Малфоев, где состоялась его аудиенция с Абраксасом Малфоем — хоть весьма короткая, и требующая продолжения. До ушей лорда Малфоя он донес волю Повелителя, пожелавшего видеть того в Румынии. Абраксасу польстило внимание Повелителя, и он даже успел обрадоваться, как вдруг в поле его зрения появилась дочь — ради которой он жил в Ницце, оберегая ее от всего, что могло потревожить ее хрупкий разум.       Тогда-то Рудольфус и пропал: лишь раз взглянув на Лучину Малфой, он уже не мог думать ни о ком другом, кроме нее. Истинная красавица — тонкая, гибкая, с небесно-голубыми глазами, полными восторга и интереса к жизни. Ее волосы в свете солнца казались золотистыми, а кожа мерцала, затмевая собой лик Луны. Во всяком случае, так виделось Рудольфусу, влюбившемуся с первого взгляда — впервые и навсегда. Он знал это чувство: узнавал его в речах Сириуса, когда тот говорил о своей жене; ощущал, вспоминая объятия брата; видел, когда нянчился с названным сыном.       Лучина Малфой — создание столь невообразимой красоты и грации — беспрепятственно вошла в сердце Рудольфуса, как и в его мысли. Всякий раз, совершая визиты в поместье Малфоев, он искал с ней встречи, пусть даже мимолетной, пытался уловить аромат фиалок, но так и не осмелился заговорить. Не имел права, дабы не прогневать лорда Малфоя и его младшего брата — Тинебриса Малфоя.       — Лорд Лестрейндж, позволите составить вам компанию?       Появившаяся Нарцисса Малфой обратила на себя внимание мужчины, запоздало склонившего голову в знак приветствия.       — Рад видеть вас, миссис Малфой.       Рудольфус заложил руки за спину, подстраиваясь под шаг девушки, которая повела его в сад. Они были давно знакомы — еще до того, как красавица Нарцисса поступила в Хогвартс, во что ее мать долго не верила. Рудольфус, как и его младший брат Рабастан, были желанными гостями в Блэк-мэноре.       — Смею предположить, вам не терпится расспросить меня о делах вашего благоверного, не так ли, миссис Малфой? — говорил он сухо, будто вел будничную беседу о погоде или о недавно приобретенном полотне именитого художника, идеально вписавшемся в интерьер поместья Лестрейнджей. — Могу заверить вас в том, что ныне он обременен работой и со всей ответственностью трудится на благо нашего и вашего будущего.       Громко выдохнув, Нарцисса застенчиво улыбнулась.       — Могу я осмелиться попросить вас об одной услуге? Уверяю, она весьма незначительна для вас, но много значит для меня.       Рудольфус прищурился, издав протяжный вздох. Он бы отказал, не задумываясь, окажись просительницей кто угодно, но не представительница рода Блэк. Тем более — не сестра Беллатрикс, так много значившей в его жизни, даже если они не первый год находились на разных концах света.       — Разумеется.       Оживившись, Нарцисса лучезарно заулыбалась. Помедлив, она выудила из глубокого кармана голубого платья, расшитого бархатом и жемчугом, скромную стопку писем. Боязливо обернувшись по сторонам, она всучила письма в руки Рудольфуса, спрятавшего их за пазуху.       — Благодарю, лорд Лестрейндж, — Нарцисса вновь потянула губы в застенчивой улыбке, потупив взор на свои новенькие туфельки. — Я бы не стала затруднять вас сей просьбой, если бы могла послать сову Люциусу… Лорд Малфой считает, что Министерство перехватывает сов. Он не велел рисковать.       Рудольфус кивнул, соглашаясь. Министерство магии в самом деле озверело за последний год — перехватывали не только сов с письмами, но порой и людей вылавливали в общественных местах, если те производили сомнительное впечатление. Он знал об этом не понаслышке — сам был тому свидетелем.       — …Как вы находите наш сад? Правда, он чудесный? — не унималась Нарцисса, половину монолога которой Рудольфус бессовестно прослушал, задумавшись о делах в Лондоне — мрачном и вновь дождливом. — Ах, вы представить себе не можете, какая красота охватывает сад с наступлением сумерек! Никогда не видела столько светлячков…       — Да, в самом деле, — ответил он сухо, без капли заинтересованности.       Рудольфусу дела не было до красот поместья Малфоев, поскольку интерес он питал к его обитателям, которых находил весьма нетипичными представителями поистине великого и древнего рода. Лорд Абраксас Малфой — заядлый филантроп, в последние годы инкогнито жертвовавший приличные суммы на содержание Святого Мунго. Не зря ведь было принято считать, что семья Малфоев — одна из богатейших в магической Европе. Ходили слухи, что таким благородным жестом он стремился увековечить память своей давно погибшей супруги — леди Анарель Малфой.       Рудольфус видел ее мельком много лет назад, когда был совсем мальчишкой, но ее образ, навечно запечатленный в его памяти, по сей день казался свежим. Анарель была красавицей из красавиц, с чистой и благородной душой. Вне всяких сомнений, она была прекрасна внешне и столь же ослепительна внутренне. Быть может, именно по этой причине Абраксас Малфой так и не сумел найти ей замены — более того, даже не пытался. Как поговаривали, не исключено, что он познал столь редкое и могущественное чувство, как любовь, оказавшуюся сильнее смерти.       «…И не было на свете той, кто бы сравнился с ней красотой. Ее божественный голос наделял мир вокруг добротой, унимая мою боль…» — Этих строк не слышал разве что глухой, не видел разве что слепой. Их знал и Рудольфус. Они были высечены на статуе в Святом Мунго с ликом леди Малфой — и хранили историю любви.       Другое дело — Тинебрис Малфой, младший брат Абраксаса. С ним Рудольфусу не доводилось встречаться лицом к лицу, но слышать о нем он слышал немало. Темный маг, приверженец веры в Люцифера Светоносного и верный соратник Темного лорда, он привык работать в тени — всегда безукоризненно. О нем ходило множество баек, которые служили одной цели: внушить, что с Тинебрисом шутки плохи и лучшее решение — не попадаться ему на глаза. Жестокий и мстительный, он не прощал ошибок и оскорблений, особенно если они касались его семьи.       Поговаривали, будто у таких людей нет слабых мест, но то была гнусная ложь — созданная, чтобы ввести врагов в заблуждение.       Немезида — супруга Тинебриса Малфоя — была его главной слабостью, его уязвимым местом. Женщина, ради которой он бы сжег мир дотла, не пожалев ни на миг о содеянном. Впрочем, не сказать, что им когда-либо приходилось сталкиваться с подобной ситуацией, ведь Немезида была столь же воинственна, сколь и красива. Родившись в клане Костяных ведьм, она провела с ними свою юность. И если верить слухам, Тинебрис Малфой, едва увидев красавицу-язычницу — которая в первые минуты знакомства чуть было не погубила его, — мгновенно влюбился, похитил ее и сделал своей женой. Однако существовала и вторая версия их знакомства: Немезида, страстно влюбившись в Тинебриса, ушла с ним добровольно, отринув клан, ставший ей семьей.       Много слухов ходило, а правду знали единицы, и пока Рудольфус Лестрейндж не был в числе счастливчиков, приближенных к великому семейству. Насколько он знал, Тинебрис и Немезида не слишком часто появлялись в светском обществе, но всякий раз, когда это случалось, — они блистали своей красотой и достоинством, затмевая остальных. Все они, высокоблагородные лорды и леди, меркли на фоне четы Малфоев. Кто-то бы сказал, что Малфоям не достает благородства, доброты, а то и скромности, однако чего им действительно не занимать — так это любви и, пожалуй, преданности семье, ни с чем не сравнимой.       Н-да, несомненно, Рудольфус Лестрейндж многое мог бы сказать о семье Малфой, однако одна персона оставалась для него непостижимой загадкой. Встречи с ней он жаждал и ее же побаивался, потому что не был уверен, что сможет совладать с собой в ее присутствии. Что не сможет остаться верным брачным клятвам, данным в присутствии свидетелей у алтаря.       — Правда, красиво? — спросила Нарцисса, указав в сторону беседки.       Там, в окружении белоснежных колонн, на мраморных ступенях, чуть побитых временем, отдыхала Лучина Малфой. Вокруг нее благоухали цветы, порхали бабочки, а на ее коленях притомился кролик, которого она, не так давно выбравшись на прогулку, спасла от прискорбной кончины. В благодарность он уткнулся влажным носом в ее ладони, отчего она смеялась — чисто, звонко и заразительно.       — Да, неописуемо…       Наивная Нарцисса не провела параллели между взглядом мужчины, направленным на ее родственницу, и его весьма красноречивым ответом.       Оставшись на дорожке, тянувшейся от сада к дому, Рудольфус не осмелился заговорить или хотя бы поприветствовать мисс Малфой. Он поспешно склонил голову в глубоком поклоне, когда она, заметив его, очаровательно улыбнулась. Сердце его заныло в груди — вместе с осознанием того, что женщина, которую он возжелал, как никого и никогда, — не из его мира. Даже не близко.       — Лорд Лестрейндж, — тихий тембр принадлежал Тинебрису Малфою, вышедшему из тени деревьев. — Заскучали?       Рудольфус обернулся, взглядом коснувшись величественного стана мужчины, облаченного в темно-бордовый костюм, сшитый из дорогого итальянского бархата. Его белоснежные волосы, спадавшие чуть ниже лопаток, у лица были убраны, открывая мужественное лицо с резкими чертами — высокими скулами и ярко выраженным контуром челюсти. Он был красив и внушителен, но в первую очередь внимание привлекали его глаза — правый голубой, левый фиолетовый. Столь редкое явление, как гетерохромия, свидетельствовало о великой магической силе, таящейся в носителе.       — Ни в коем случае.       — Тогда прошу, мой брат ожидает вас.       Тинебрис вежливо указал на проторенную тропинку, не упустив из виду, каким взглядом гость наградил его племянницу. Это ему не понравилось — возможно, потому что Лучину оберегали все: от нежеланных лиц, от желтой прессы.       Абраксас Малфой встретил Рудольфуса в личном кабинете — во главе стола, с зажатой в правой руке сигарой и стаканом огневиски рядом. У его ног примостился белоснежный кот с глазами цвета аметиста.       — Приветствую вас, лорд Малфой.       Тот кивнул, велев мужчине присесть. Разговор завязался сразу — оба не любили тянуть время и ходить вокруг да около. Повторно обсудив приказ Тома Реддла, Абраксас согласился отправиться в Румынию при условии, что поездка не продлится дольше года — на более длительный срок он не был готов расставаться с семьей. Пока же он будет в Румынии, его единственный сын вернется во Францию, где станет приглядывать за домочадцами.       — Я понимаю…       — В самом деле? — деланно изумился Абраксас, выдохнув дым, закружившийся по комнате витиеватыми узорами. — Если я не ошибаюсь, ваши ближайшие родственники — сын и супруга. А теперь скажите, вы действительно понимаете, как важно для меня сберечь семью?       Рудольфус призадумался и хмыкнул.       — Уверяю вас, лорд Малфой, я обсужу детали нашего разговора с Повелителем в ближайшее время. Разрешите откланяться.       Абраксас кивнул, довольный тем, что после долгих дней переговоров им удалось прийти к общему решению по ряду мелких вопросов, без которых он не мог отправиться в Румынию. Разумеется, Тинебрис — опытный, умный и принципиальный — вполне мог бы взять временные обязанности на себя, если бы остался во Франции. Если бы не был полон решения отправиться вслед за братом.       В их отсутствие в доме оставались женщины. Но разве лорд Малфой мог доверить им свои дела? Или же племянникам? Нет. Разве что сыну, которому предстояло набраться опыта и храбрости, дабы, когда пришло время, он стал новым лордом Малфоем.       — Зовите меня Абраксас, Рудольфус.       — С вашего позволения.       Когда за Рудольфусом закрылась тяжелая массивная дверь, Абраксас обратил взор на кота, грациозно запрыгнувшего на пустующее кресло.       — Шадо, навести нашего товарища — и прихвати с собой что-нибудь из его личных вещей.       Как только приказ сорвался с губ Абраксаса, его кот, являвшийся его фамильяром, исчез, растворившись в воздухе, словно дым.

***

      «Моей ВБ.       Вернись. Ви, моя Ви, вернись ко мне. Каждую ночь я с тобой, но дни без тебя — сродни самой жестокой пытке. Мое сердце неустанно бьется, на губах — твое имя. Я не отступлюсь, не отпущу тебя. Я навечно твой, только твой, а ты — моя. Моя…

Только твой,

СБ».

***

Флешбэк

Декабрь, 1977

      «Виктория Поттер, крепко прижимая к груди книги по трансфигурации и зельеварению, торопилась — бегом спускаясь по ступеням. Вторая за день лекция закончилась, и наступил перерыв длиной в двадцать минут. Довольно быстро она добралась до башни Гриффиндора, но не до своей комнаты — появившийся из-за угла Сириус Блэк ухватил ее за талию, прижав к стене.       — Блэк, какого черта? — возмутилась Виктория, от недовольства сведя брови к переносице.       — Не ворчи, — он усмехнулся правым уголком губ.       — Почему ты здесь?       — Прогуливаю.             Виктория возвела глаза к потолку, а затем снова взглянула на Сириуса, тенью нависшего над ней. Как знала — отстраниться не получится, пока он не удовлетворит свое любопытство или не объяснит причину, по которой она оказалась зажата между каменной стеной и его телом. — Кто бы сомневался? Я, значит, корплю над подготовкой к ЖАБА, а ты бездельем маешься. Нехорошо, Блэк. Стыдно должно быть.       — Да ладно? Будь уверена, я сдам экзамены первым и даже дам тебе списать.       Виктория улыбнулась, обвив ладонями шею Сириуса после того, как он отложил ее книги на высокую тумбу, немного отодвинув лампу в сторону. Он обнял ее за талию, носом коснувшись щеки.       — Что у тебя на уме, Блэк?       Прижавшись к виску девушки, он прошептал:       — Ты знаешь.       Виктория хмыкнула, напряглась, опустив голову. Руки ее скользнули на грудь Сириуса, затаившего дыхание. Вот уже который месяц он не давал ей прохода и не отчаивался в своем стремлении получить тот ответ, которого жаждал. А она все ломалась, сомневалась и, как могла, избегала щепетильной темы нежеланного разговора.       — Перестань… ты ведь знаешь, мы слишком молоды для женитьбы.       Сириус шумно выдохнул, гадая, когда у Виктории, с ее-то хромой фантазией, закончатся аргументы.       — Виктория, хочешь, это будет самая скромная и уединенная свадьба в истории? — он ладонями ласково и нежно обнял ее лицо. — Не отказывайся…       — Я понимаю, ты хочешь меня уберечь…       — Именно так! Долго же до тебя доходит, — его хриплый шепот вызвал ее улыбку, исчезнувшую в легком поцелуе, легшем на щеку. — М-мм-м, не пытайся меня задобрить. Почему ты не можешь просто сказать «да»? Сама подумай — будешь моей миссис Блэк, и тогда никто и никогда не сможет навредить тебе. Уж поверь, что-что, а для моей безумной семейки родственные связи — превыше всего.       — Сириус…       — Соглашайся, я все равно от тебя не отстану». Франция, Кале 19 марта, 1984       За ночь Виктория не сомкнула глаз. Она все сидела у окна, вспоминая прошлое, которое медленно восстанавливалось по крупицам, как части пазла. Практики, в которых была задействована магия духа, помогали. По наставлению Вельзевула Виктория черпала магию из самой себя — из крови, костей и разума. Она пыталась расспросить его, понять, каким образом ей удается ухватиться за насильно отнятые воспоминания, которые были фактически уничтожены темным духом — Арктурусом Блэком.       Вельзевул, явно знавший гораздо больше о магии и устоях магического мира, загадочно улыбался правым уголком губ. Точно так же, как и всякий раз, когда он не торопился с ответом — интригуя и нервируя. Первый раз он смолчал, во второй сделал вид, будто бы не услышал вопроса, а на пятый не сдержался. Утомившись от заносчивой девчонки, с утра до ночи осыпавшей его вопросами, он чертовски устал — тогда и сорвался ответ с его губ:       «Поразмысли мозгами: духовная магия — это, в первую очередь, зеркало души. Дух волшебника живет даже после физической смерти. Неужели ты всерьез полагаешь, будто темному духу, лишенному как такового физического тела, легко воздействовать на душу волшебника? Да, он отнял твои воспоминания, поэтично говоря — искоренил, но ведь у супруга твоего воспоминания при себе? А какова в них сила?.. Все гораздо проще: воспоминания — вереница событий, которые нитями судьбы соединяют места, живых существ и магию. Не хмурься, меня разочаровывает твоя неосведомленность».       День ото дня, дабы скоротать время ожидания долгожданного побега, Виктория взывала к магии духа, отчаянно цеплялась за воспоминания, которые когда-то разделила с Сириусом. Вместе с вновь вспыхнувшими чувствами она возвращалась к себе прежней — упрямой, но милосердной, любопытной и доброй. Холодность и надменность, ставшие для нее привычным состоянием после темного ритуала Арктуруса, постепенно сходили на нет. В сердце Виктории расцветала нежность, обращенная к сыну, засыпавшему только на ее руках.       И вместе с добром, распускавшимся в ее сердце подобно бутону розы, росли и ширились ненависть и злоба ко всем тем, кто заточил ее в монастыре. Кто издевался физически и морально. Кто заставлял каяться за использование черной магии, погоняя ее плетью. Кто отнял ее магию. И во всем этом были повинны — Сестры, во главе с Женевьевой, позабывшей, а может, и вовсе не знавшей силы родственных уз.       Магия Виктории крепла, хоть и медленно. Ей требовалось время и подготовка к тому, чтобы исполнить замысел Вельзевула — освободить его и еще сотню демонов. Не будь она ему полезна, несомненно, сгинула бы в темной камере, так и не сумев вернуть утраченные воспоминания о любви всей своей жизни. Духовными практиками она не только укрепляла свою магию, но и готовилась к бою — вспоминала тренировки в мракоборческом отделе. Благо, с мышечной памятью бед не было.       — Тише, моя прелесть, — запыхавшаяся после отжиманий Виктория бросилась к кровати, где минутой ранее ее сын дремал. — Мама здесь, все хорошо.       Эрос Блэк, сверкнув разноцветными глазами, зевнул и вновь уснул. Даже во сне, казавшемся спокойным, он требовал присутствия матери. И как бы ни было Виктории сложно и непривычно в новой для нее роли, она справлялась. Дарила все свое внимание и любовь первенцу, которого так долго ждала их семья — Сириус и она, пусть поначалу и страшно боялась столкновения с материнством.       — Спи сладко. Скоро мы вернемся домой.       С сыном на руках Виктория опустилась в кресло, устремив взгляд в потухший камин. Сестры почти не заглядывали в ее комнату, лишь строго по расписанию передавали еду через дверное окошко. Вне всяких сомнений, они ее боялись — держались в стороне и не опускали волшебных палочек, по сей день уверенные в том, что паразит в теле Виктории не позволяет ей призвать магию.       — …Я почти уверена, что твои бабушки, тетушки и дядюшки будут тебя баловать. Все они будут заботиться о тебе, оберегать и любить так же сильно, как я, моя радость. — Виктория нежно улыбнулась, губами коснувшись лба сына. — А твой отец станет сдувать с тебя пылинки. Ты представить себе не можешь, как они тебе обрадуются, любовь моя.       По инерции укачивая сына, Виктория вскоре задремала. Ей снился вечер в Хогвартсе — свидание с Сириусом на Астрономической башне. Во сне она позволила тени улыбки коснуться губ, не услышав, как дверь в ее комнату отворилась и вошла та, которой Виктория была готова сердце из груди вырвать, наплевав на общую кровь.       Шаги Женевьевы были тише возни в дальнем коридоре. Не без опаски она приблизилась медленно, почти осторожно, и выудила волшебную палочку из кармана мантии. С шепотом на языке она прибегла к заклинанию обездвиживания, наложив его на внучку, а затем аккуратно забрала из ее ослабевших рук Эроса.       Младенец, словно почувствовав неладное, тут же проснулся и разрыдался. Виктория распахнула глаза, попытавшись дотянуться до сына, да только не смогла пошевелить ни руками, ни ногами. Она напряглась, боковым зрением пытаясь зацепиться за фигуру в темной мантии, появившуюся в ее поле зрения.       Страх накрыл Викторию, как только она увидела сына на руках Женевьевы. Та, не обращая внимания на плач младенца, обратила взор на внучку, приторно-сладко ей улыбнувшись. Каждое ее движение, взгляд и улыбка были насквозь пропитаны ядом — ложью и мерзостью.       — Ты была прекрасной матерью, Виктория. Заботливой, нежной… ни разу не сорвалась, как ты любишь, не разрыдалась и не прокляла свое чадо за то, что он непослушный. Поздравляю, ты оказалась в разы лучше всех наших родственников, чему я, признаться честно, удивлена. Оу, сладкая моя, что это у тебя? Неужели слезы? Не беспокойся, я не угроза для твоего сына. — Женевьева подошла ближе к Виктории и смахнула слезу с ее щеки. — И для тебя. Я не стану тебя убивать, как бы ни чесались руки подбросить твое бездыханное тело этому проклятому Поттеру, твоему папочке. Его бы хватил удар на месте. Только представь — единственная дочь, и мертва, не дотянув до тридцати. Я бы непременно это устроила, если бы… а впрочем, тебе знать пока рано, не так ли?       Взмахнув рыжими локонами, Женевьева заторопилась к двери, и едва она опустила дверное окошко, как магия спала, и Виктория сорвалась с места. Зареванная, с гневом во взгляде карих глаз, она вцепилась в дверную ручку, пытаясь ее отворить.       — Убери руки от моего сына! Верни его… он мой!       Женевьева прищурилась и усмехнулась.       — Да, материнская любовь передалась тебе от твоей матери. Почти забавно. Не волнуйся, твой сынок встретится с дедушкой. Давно пора войти в семью, не так ли, Поттер?       — Нет! Молю тебя, не поступай так со мной! Верни мне сына, умоляю, верни его!       Пелена слез застлала глаза Виктории, тщетно пытавшейся отворить дверь, зачарованную темной магией — изнутри ее открыть было невозможно. Она молила Женевьеву, клялась, что простит все, что та с ней сделала, если только вернет Эроса.       Женевьева лишь насмехалась над попытками Виктории уговорить ее, склонить к сделке. Неподкупная, преданная своим идеалам, она покачала головой и вместе с младенцем поспешила покинуть монастырь. На его территории трансгрессия была невозможна, поэтому она со всех ног мчалась к его границе, игнорируя дикий плач младенца.       — Не поступай так со мной! Нет! Умоляю! Только не Эрос, только не мой мальчик!.. — горестные крики разносились по монастырю, взывая к милосердию, на которое никто не откликнулся. — Он мой! Он мой!.. Только мой…       Виктория билась о дверь, пытаясь сорвать ее с петель — да только толку не было. Магия в ней кипела, рвалась наружу — тьма затопила взор, скверна вздулась под кожей в венах. И вместе с тем пришло осознание безумия, которое лишь усилило ее истерику и панику.       «— …Твой сынок встретится с дедушкой, Поттер».       — НЕТ!       И как только крик вырвался из горла, за спиной Виктории мелькнула тень. В размытых очертаниях мужской фигуры она узнала его — по движениям, по дикой, дьявольской улыбке. А затем раздался могильный шепот:       — …У тебя был выбор, Вильма. Покормиться или умереть.       — НЕТ!       — Дети платят за грехи своих отцов и матерей…       От ужаса и гнева, расцарапав собственное лицо, обессиленная, Виктория сползла по двери. Она рыдала, как никогда прежде — ни тогда, когда умерла ее мать, а она не успела с ней проститься, ни тогда, когда застала Питера, ставшего висельником, ни тогда, когда брат-близнец, лежа на ее коленях, захлебывался кровью. Виктория кричала во все горло, пока не выдохлась, а после выла от бессилия и страха за сына, которого Женевьева выкрала, пообещав представить его деду.       Фредерику.       Душегубу.       Все то время, что Женевьева мучила Викторию, блуждая в ее разуме, ее собственный разум оставался уязвим. Тогда-то Виктория и увидела мужской силуэт — смазанный, непонятный. И только когда Женевьева добралась до ее сна, приснившегося год назад, — пытки прекратились. Она искала Фредерика в чертогах ее памяти — и отыскала. Вот только Виктория осознала это слишком поздно.       Судорожно обдумав каждую деталь, за которую можно было зацепиться, Виктория поняла, зачем ей ее сын. В нем — кровь Поттеров. А чьей магией веками питался Фредерик? Магией своих родственников. А чья магия, как не магия младенца, самая мощная, чистейшая — потому что необузданная. Он сделает с ее сыном точно то же, что сделал с сыном Калипсо.       Хватавая ртом воздух, Виктория пыталась понять, что ей делать — как спасти Эроса. Она затихла. Опустилась на постель, до сих пор пахнущую ее сыном, и стала ждать. Знала, чувствовала, что вот-вот кто-то из Сестер пожалует в гости. И не ошиблась — четверо явились на рассвете, видно, решив проверить, жива ли она. И тогда Виктория дала волю гневу: воздела руки — и в то же мгновение четыре женщины магией были оторваны от пола, зависнув в воздухе.       Без слов Виктория мощным потоком вывернула собственные запястья, без сожаления и страха наблюдая за тем, как за считанные секунды ломаются шеи Сестер, и их тела с грохотом падают на пол к ее ногам. Виктория перешагнула через каждую, но прежде чем покинуть комнату, ставшую для нее клеткой, забрала то единственное, что было ей дорого, — одеяльце сына.       Закинув его на плечо, она, не останавливаясь, фурией пронеслась по коридору. Там, переполненная гневом, яростью и материнской любовью, ставшей для нее топливом, Виктория трансфигурировала из кинжала топор, хотя и планировала меч. Впрочем, имеет ли значение, какое оружие при ней, если им она может убить всех, кто встанет у нее на пути? Абсолютно нет.       — Ты… — в ужасе вымолвила одна из Сестер, не успев сбежать. — Постой!..       Замахнувшись, Виктория с яростным криком размозжила топором ее череп. Один раз, другой, четвертый — и отделенная от тела голова покатилась по коридору, оставляя кровавый след.       — Прячьтесь, сестрички, иначе несдобровать.       Вероятно, перепуганные и слабые Сестры так и поступили — спрятались в одной из комнат, потому что больше никто на пути Виктории не встретился. Она беспрепятственно добралась до опочивальни Вельзевула, встретившего ее молчаливым взглядом.       С опухшими от слез глазами, с исцарапанным до кровавых ран лицом и перепачканная в чужой крови, с топором наперевес, Виктория Блэк, урожденная Поттер, более не казалась ему слабой девчонкой. Она была именно той, кого он ждал столетиями. Той, кто освободит его и его братьев от унизительного заточения.       — Веди, — прохрипела она.       Вельзевул сорвался с места вслед за ней, направляясь к часовне. Однако ему пришлось помедлить, поскольку Виктория, покинув стены монастыря, наложила запирающее заклятие. Теперь Сестры не могли покинуть дом — так же, как она сама не могла выбраться из комнаты, чтобы остановить Женевьеву.       Пламя заиграло между пальцев Виктории, и вскоре массивную деревянную дверь охватил огонь. Вопрос лишь времени, когда он поглотит весь дом вместе с запертыми в нем Сестрами, заслужившими сию участь. Они хотели, чтобы Виктория покаялась — очистилась. А что, если не огонь, очищает? Разве что смерть.       — Ты готова.       Поистине зловещая улыбка Вельзевула не напугала Викторию. Как и то, что ей предстояло сделать, если это означало, что она вернет своего сына.       Они за три минуты добрались до часовни — небольшой, скромной и заброшенной, будто бы ее не посещали уже два столетия. Замок легко слетел с цепей, опоясывающих дверные ручки двустворчатой двери.       Первым вошел Вельзевул. Он сорвал с груди амулет и, подойдя к алтарю, поместил его в углубление рядом с иконами. Механизм щелкнул, и медленно, с гулом, в центре пола стала выдвигаться скрытая лестница, ведущая во тьму.       — Как же они злорадствовали, сделав меня носителем ключа от темницы моих братьев, — прошептал он вполголоса.       Вельзевул взмахнул рукой, обратив окровавленный топор, который Виктория крепко сжимала одной рукой, в факел с зажженным огнем. Вдвоем они спустились в подвал, где бесчисленное множество стеллажей хранило книги, флаконы с зельями, кувшины, лампы и прочие древнейшие и темнейшие артефакты, до которых Виктории сейчас не было интереса.       — Ты справишься, я в тебя верю.       Вельзевул отошел в сторону, и тогда Виктория, прищурившись и привыкнув к полумраку, разглядела стеклянный сосуд. А в нем, словно нечто живое, клубилась тьма. Стоило Виктории подойти, как она увидела, что это вовсе не тьма, а черные тонкие змеи — демоны, обращенные в пресмыкающихся.       — Что мне делать?       Вельзевул встал у нее за спиной и прошептал на ухо, обдав ледяным дыханием:       — Вытяни руки, они все сделают сами.       Сглотнув, Виктория засомневалась. Последствия могли быть необратимы, если она не справится, если не хватит сил. Но мысль о сыне наполнила ее небывалой решимостью, придала смелости и уверенности.       Вздохнув, она поместила обе руки в сосуд, с бешено колотящимся сердцем наблюдая за тем, как сотня мелких змей обвивает ее пальцы, запястья, касается плеч и огибает шею. Затем ее тело пронзила неописуемая боль. Она слышала, как хрустят ее кости, когда подгибаются колени и выворачиваются пальцы. Но ничего поделать не могла — демоны торопились занять сосуд — ее тело.       — Sanguis animam perdet, mente destructa. Corpus spiritu resurget, salutem donante virgine contaminata. Sanguine et corruptione intrabimus et exibimus, ut iterum renascamur.       Чернота поглотила Викторию.       Ее голос затерялся в подземелье, факел погас, и вместе с ним из виду исчез Вельзевул, сбросивший с себя оковы, как только последняя из Сестер испустила последний вздох, и свет жизни померк в ее распахнутых от ужаса глазах.

***

      «Моей ВБ.       Я иду по твоим следам. Знаю, сердцем чувствую, что ты жива. Иначе почему я все еще жив, если ты… Не смей сдаваться — я отыщу тебя, вызволю из любой темницы. Верну домой. Пусть горы обратятся в пыль, а океаны высохнут, но я не успокоюсь, пока не найду тебя. Молю, дождись меня, моя Виктория. Я близко.

Только твой, СБ».