Оскверненные

Я только что проснулся ото сна, Где нам пришлось попрощаться, И я не понимаю, что всё это значит, Но поскольку я выжил, я понял, что Куда бы ты ни пошла, я пойду следом, Никто не обещал, что настанет новый день, Поэтому каждую ночь я буду любить тебя как в последний раз, Как в последний раз. Если бы наступил конец света, Я бы хотел быть рядом с тобой. Если бы веселье закончилось, А наши дни на земле были бы сочтены, Я бы хотел недолго подержать тебя в своих объятиях И умереть с улыбкой на лице. Если бы наступил конец света, Я бы хотел быть рядом с тобой. Lady Gaga and Bruno Mars — Die with a smile

22 марта, 1984       Немного больше недели Женевьева Шарль-Жермен, находясь под личиной Виктории Блэк, якобы отправилась на очередную стажировку в Париж. Официально, дабы набраться опыта и поделиться имеющимся с коллегами. О сроках заикаться не приходилось. На это могли уйти годы, чем Гарольд Минчум особо доволен не был. Он, при всей своей любви к Франции, крайне отрицательно относился к программе международного обмена специалистами, поскольку считал, что граждане Великобритании обязаны оставаться исключительно в своей стране. Вероятно, по этой причине на днях вступил в силу очередной закон, гласящий, что граждане магической Великобритании, покинувшие страну за последние десять лет, включая военные годы, более не имеют права на возвращение, а их гражданство автоматически аннулируется. Однако у них имелась возможность избежать этого, если в текущем году они вернутся обратно в Великобританию, утопающую в долгах, коррупции и крови.       Как сейчас Сириус Блэк помнил, какое негодование вспыхнуло среди молодежи и тех, кто был вынужден вернуться, дабы закрепить за собой законный статус гражданина, будь то лорды, авроры или мракоборцы, за годы службы достигшие определенных высот в своем ремесле. Недовольство погасло быстро, когда вышедший на главную площадь министр магии, обожаемый продажной публикой, заговорил о важности сохранения мира, об устоявшихся порядках и патриотизме. Ему внимали, а тех, кто пытался поспорить, мракоборцы оглушали и выводили под руки из толпы. В черной мантии, расшитой золотом и инициалами, Сириус подпирал плечом одну из колонн, всякий раз с презрением ухмыляясь, как только министр вновь начинал говорить о победе и любви к своему народу.       Тем же вечером Сириус получил громовещатель от Марлин МакКиннон, заявившей, что она ни под каким предлогом не вернется в Лондон и не станет пушечным мясом. Ей повезло: спортивная команда, в которой она трудилась, предложила ей взять гражданство Италии. Марлин согласилась, тем самым не потеряв статус гражданина магического мира. Но можно ли сказать, что у всех остальных, бежавших от войны и столкнувшихся с бедой из-за потери гражданства, фактически паспорта, была возможность получить иное европейское гражданство? В основном это касалось рабочего класса — скупщиков, ювелиров, преподавателей, поваров и цирюльников, а также самостоятельных предпринимателей.       Получить гражданство страны, в которой ты не был рожден и, что хуже, не внес личного вклада в ее развитие — будь то военное дело, торговля или искусство, — невероятно сложно, почти невозможно. Редко когда можно было претендовать на гражданство через брак, не говоря уже о ходатайстве по причине лишения гражданства, дарованного по праву рождения. Многие европейские страны порицали и осуждали тех, кто бежал из Великобритании, особенно если это была серая масса, не представлявшая значимости для магического мира, однако с распростертыми объятиями принимали уважаемых персон, добившихся успехов в культуре. Имелись и те, кто был рад новым лицам, кем бы они ни были: черный рынок, за последние годы пополнившийся постоянными клиентами, нуждающимися в волшебных палочках, не котирующихся ни одним министерством магии, документах разного рода — от расторжения брака до похоронки и паспортов.       Перед глазами Сириуса надолго осталась картина с Томом Реддлом на ночном срочном заседании Пожирателей Смерти, с едва заметной усмешкой в правом уголке губ. Том редко демонстрировал эмоции, и угадать его настрой можно было лишь по трем жестам: первый — постукивание пальцами, означавшее недовольство и желание поторопить речь или действие; второй — кивок, своего рода одобрение вопроса или просьбы; третий, высшая степень недовольства, — взгляд исподлобья глазами, постепенно заливающимися алым свечением.       Сириус всего один раз был свидетелем того, как некий гость в доме Тома Реддла удостоился его поистине губительного взгляда, после чего его увели, и больше ни Сириус, ни кто-либо еще того беднягу не встречали. Несомненно, новым законом министра магии Том был как никогда доволен, приговаривая: «Каждый его шаг приближает его к поражению, а нас — к победе». Сириусу по-прежнему было сложно понять представления Тома о победе: тот предпочитал бездействовать в плане захвата власти, хотя, имея за спиной тысячи последователей, мог к рассвету заполучить власть над всей магической Великобританией, совершив крутой переворот.       «— Дурак ты, Блэк, — беззлобно отвечал Владимир Долохов, пыхтя над котлом с таинственным зельем. — Не желает наш Повелитель становиться захватчиком-тираном. Он действует медленно, но тонко. Оглянись и заметь, как часто меняются кадры в министерстве и кто приходит на пустующие места. Вспомни, что говорил тебе Рудольфус при первой встрече. Мы — везде: под носом у министра, в постели у иквизиторов и авроров, за спиной у великого Визенгамота. Порой ты меня расстраиваешь, другое дело Виктория… она понимала, хотя и задавала вопросы».       Сириус, как бы ни бодрился, пылко тосковал по супруге, местоположение которой оставалось в тайне по сей день. Отыскав друга Адель Бонне — Альберта Донта, как оказалось, не погибшего, а ставшего вампиром, — Сириус подверг его страшным пыткам и узнал, что именно он передал Викторию в монастырь «Вещих Сестер». Не откладывая поездку, лорд Блэк вместе с младшим братом и Александром, вызвавшимся подстраховать, отправился во Францию инкогнито, чему поспособствовала леди Поттер. Увы, он не успел. Когда они прибыли, на месте монастыря красовались обугленные руины. Уцелели разве что камеры подземелья, обходя которые Сириус, срывая голос, выкрикивал имя супруги.       Отыскав ее пристанище, где она томилась мучительно долгие дни, он впервые зарыдал так горько, что Регулус и Александр умолкли в долгом молчании, не осмеливаясь поднять головы. Стены треклятой камеры были исписаны многими именами, но среди всех прочих выделялось одно единственное — на влажных каменных стенах, покрытых мхом, рукой Виктории было выведено: «Сириус». Она звала его, ждала и верила до последнего, что он отыщет ее, укроет объятиями и унесет домой. Сириус не успел. Он потратил слишком много времени, плутая по воспоминаниям Адель и допрашивая Альберта.       Виктория не дождалась его.       И тогда, стоя на коленях, роняя слезы сожаления и боли, Сириус всего на миг поверил, будто его Виктория ушла от него навсегда. То было лишь мгновение, сменившееся гневом. Он чувствовал: его супруга жива. Далеко, не факт что цела, но несомненно жива. Иначе, если бы она покинула мир живых, он бы и сам в нем не задержался. Недолго он пробыл в унынии — план дальнейших действий выстроился сам собой. И теперь, когда Женевьева покинула Лондон, о чем на днях сообщил Том Реддл, имея достоверный источник прямиком из министерства магии, Сириус Блэк был готов рискнуть.       Стерев с лица влажные полосы слез, цену которым он познал и отныне вовек не забудет, Сириус ботинком задел глиняную чашу с прокисшим супом и покинул подземелья. Его встретили скорбные лица Регулуса и Александра, которого не посетило видение, как бы он ни старался его вызвать. Не дрогнув, Сириус отдал приказ как истинный лорд Блэк, требуя немедленного повиновения. Он велел Регулусу и Александру разделиться и продолжать поиски Виктории. Сам же вернулся в родовое поместье, чтобы оттуда следующим утром аппарировать в Хогвартс.       Сириус долго не желал подвергать семью опасности, особенно Цефея, обладающего невероятным даром, ведь так он мог навлечь гнев Женевьевы Шарль-Жермен. Ее уход здорово развязал ему руки, а когда он заметил на фамильном гобелене новое имя Эрос Блэк, — окончательно растерял сомнения и страхи, потому что был готов сражаться с самим дьяволом, дабы вернуть домой супругу и первенца.       Поправляя именные запонки, Сириус оставался собранным и как никогда серьезным, почти суровым. Он без интереса отреагировал на утреннее возвращение матери, пропадавшей в объятиях любовника — Феликса Три, с которым ее отношения начались в Испании, где она присматривала за родителями, а он выступал с лекцией для молодых специалистов. Они не сопротивлялись влечению, зародившемуся между ними с первой встречи. Оба были взрослыми, самодостаточными людьми, знавшими цену времени. В Лондон они вернулись вместе, начав встречаться по вечерам в баре «Чертог Вельзевула», а порой и по ночам.       Феликс нравился Вальбурге, пусть он был ее полной противоположностью: громкий, веселый, задиристый и до невозможности болтливый. «Настоящий американец», — как однажды ворчливо подметил покойный Орион Блэк, лет пятнадцать назад имевший честь познакомиться с важным лицом Министерства магии на одном из светских приемов — с Феликсом, который ему решительно не понравился. Возможно, это и послужило одной из многих причин, по которым Вальбурга Блэк впустила в свою жизнь нового мужчину.       Сириус, а вслед за ним и Регулус не возражали, узнав, что у матери появился ухажер. Впервые они увидели их вместе в баре «Чертог Вельзевула», не став мешать и не задавая лишних вопросов. Однако, если Сириус считал, что его мать — взрослая и умная женщина, которая может о себе позаботиться, не дав себя в обиду, то Регулус мыслил иначе. Именно поэтому он навел справки о Феликсе Три, за время службы в Министерстве магии так толком и не узнав его. Так он выяснил, что мужчина лет десять назад развелся незаконным путем, имеет двух взрослых сыновей-подростков, а его отец — известный бизнесмен, владелец сети популярных ресторанов и винодельческих заводов, раскинувшихся по территории Америки и Океании.       Собрав полную картину о темной лошадке Феликсе, Регулус немного успокоился. Как шутил Алекс, его смягчило знание о винодельнях.              — Ты меня осуждаешь? — несмело спросила Вальбурга, пригладив растрепавшуюся прическу.       — Нет, — честно ответил Сириус, не оборачиваясь.       — А Регулус…       Сириус шумно выдохнул и, отведя взгляд от фамильного гобелена, посмотрел на мать, застывшую в холле среди полумрака, лениво разгоняемого догорающими свечами.       — Регулус на твоей стороне. Сама знаешь, он не по делу волнуется и боится впустить в нашу жизнь новых людей. Очень в его духе, как всегда.       Кивнув с некоторым сомнением, читавшимся в сонных глазах, Вальбурга подошла к сыну со спины и обняла его за плечи. Он не дернулся, не отстранился, только накрыл ее ладонь своей, словно бы невзначай.              — Я бы сказала, что ни один мужчина не заменит вашего отца, но…       — Второй такой нам не нужен, — Сириус повернулся лицом к матери, взяв ее узкие бледные ладони в свои. Она запрокинула голову, чтобы лучше его видеть, что было проблематично из-за сильной разницы в росте. — Не знаю, чего ты хочешь, но попробуй не думать о том, кто что подумает или скажет. Ты отдала всю жизнь семье, почему бы теперь не пожить для себя?       — О, Сириус… — прошептала Вальбурга, чувствуя, как к глазам подкатывает непрошеная влага.       — Мы справимся, maman. Скоро вернется Виктория, я стану чаще бывать дома… — переведя дух, Сириус с усердием улыбнулся, попытавшись убедить мать, знавшую его привычки, жесты и мимику, что ей не о чем переживать. Как следствие, она не поверила. — И знай: что бы ни случилось, мы всегда на твоей стороне.       Чуть согнув ноги в коленях, Сириус склонился над матерью, оставив смазанное, почти мимолетное касание губ на ее лбу, а затем отстранился, сверившись со временем.       Вальбурга громко выдохнула, успев в последний момент поймать сына за запястье.       — Прошу тебя, будь осторожен.       Удостоив ее слабого кивка, Сириус высвободил руку из хватки матери и аппарировал. Она не задавала лишних вопросов, не спрашивала, куда он отправился, потому что знала: каждая из дорог ведет его к Виктории.       Оставшись в одиночестве пустых комнат, Вальбурга дни считала до того момента, как сын позволит ей вырвать из сна иллюзий Друэллу и младшего брата, которого можно было бы подольше подержать в амплуа порядочного семьянина, позабывшего о борделях и кабаках. Усмехнувшись собственной мысли, она уединилась в уборной, долгие два часа расслабляясь в ванной и время от времени подогревая воду мановением руки.       Когда отсчет пошел на третий час, в дверь робко постучали. То был Кикимер, которому Вальбурга вернула здравость ума сразу по возвращении в Лондон. Он был ее доверенным лицом, как она себя уверяла, в глубине души не желая признать, что Кикимер — неотъемлемая часть семьи, которого она предпочла бы многим вздорным родственникам.       — Госпожа, — голос домового эльфа звучал под стать скрипучей калитке. — Прибыло важное письмо… Госпожа, я прежде не ведал таких созданий. Чудо-птицы заморские…       Спохватившись, Вальбурга убрала в высокую прическу влажные локоны и, обернувшись в халат, поспешила покинуть ванную комнату. Заперевшись в своей опочивальне, она устроилась у резного трюмо из красного дерева и ознакомилась с письмом. Оно не было подписано и толком никому не адресовано, но по почерку и манере письма Вальбурга узнала любимую сердцу племянницу Беллатрикс. Та в двух предложениях поделилась новостями, а под конец написала о важном: »…Я облажалась. Скрой мой позор, иначе мне не отмыться. Только ты можешь помочь мне…». Затем Вальбурга взглядом прошла по строчкам, чернила которых исчезли сразу после прочтения: «Я беременна».       — Белла… — выдохнула женщина, покачав головой, а после сожгла злосчастное письмо.       Кикимер, будто онемевший, не смел потревожить госпожу, крепко задумавшуюся. Как и всегда, он гребнем расчесывал ее длинные волосы, умащая их целебными маслами.       — Кикимер, зачаруй фамильный гобелен, дабы в течение лета на нем не появилось новое имя.       — Госпожа? — удивился Кикимер, не осмелившись задать вопрос.       — Ступай. Сделай, как я велела.       — Как прикажете, — отвесив глубокий поклон, он исчез.       Впрочем, одиночество Вальбурги не продлилось долго, потому что совсем скоро в ее комнату снова постучали. Названным гостем оказался Гарри Поттер — сонный и голодный. Он ворвался к ней ураганом, осыпав вопросами.              — Сириус скоро вернется?       Гарри петлял за ней хвостом, когда, покинув комнату, она спустилась в столовую на завтрак.       — Не знаю.       — А Регулус?       — Не знаю.       — А Алекс? А Сигнус? Друэлла? А Азеллус?!       Не выдержав, Вальбурга треснула по столу так, что столовые приборы скорбно звякнули, и мальчишка сбавил напор.       — Если еще хоть одно слово сорвется с твоих губ, и я превращу тебя в садового гнома. Будешь ты до скончания веков сторожить мои розы в саду. Понял?              Гарри ретиво закивал, а как только краем глаза заметил Кикимера, сложившего тонкие губы в поганую ухмылку и потирающего ладони, только и ожидавшего приказа мисс Блэк, — больше рта не открывал. Правда, после обеда он вновь заговорил и уже не замолкал, а на всякие угрозы, как и раньше, находил один ответ:       — Меня нельзя заколдовывать. Я очаровательная душка! Так Рози говорила.       — Будь уверен, она солгала, — прохрипел Кикимер.       Вальбурга промолчала. Подтянув свежий выпуск «Ежедневного Пророка» к лицу, она скрыла ухмылку, вызванную едким комментарием ее верного домовика.       Хогвартс встретил Сириуса приятной весенней прохладой, ветром подгоняя его развивающуюся за спиной мантию — черную, из плотной ткани, расшитую мехом и золотыми нитями на груди и вороте. Его перстни играли на свету, царапая кожаные перчатки, которые он сжимал в левой руке, держа путь в Большой зал.       Вокруг сновали сонные студенты, спешившие на завтрак. Заметили они его сразу, что было вполне ожидаемо, поскольку лорд Сириус Блэк в своем одеянии был похож на огромного ворона с цепким взглядом хищника, выискивающего знакомые лица. Широкоплечий, ростом шесть футов и почти пять дюймов, и со столь красноречивым выражением лица, свойственным многим членам уважаемого семейства, — смесью гордыни и презрения.       — Мистер Блэк! — неподдельно удивилась Минерва МакГонагалл, минутой ранее координировавшая первокурсников. — Надо же, какая приятная встреча. Или, стоит полагать, лорд Блэк.       Признав знакомое лицо, Сириус просиял. Пробравшись сквозь живую толпу, он с учтивостью склонил голову в уважительном поклоне, удержавшись от того, чтобы не налететь на бывшего декана с медвежьими объятиями. На миг вспомнив о друзьях, Сириус с доброй тоской пришел к мысли, что будь здесь Питер и Джеймс, они бы осыпали миссис МакГонагалл комплиментами, а ее ученикам поведали бы байки о трудностях школьной жизни.              — Для вас просто Сириус. Бедокур Сириус, наглый Блэк и даже поганец! — беззлобно уверил мужчина, чувствуя, как скулы понемногу сводит от улыбки.       — С какой гордостью вы озвучиваете приобретенные в стенах школы титулы, Сириус. Похвально, — Минерва, явно позабыв о первокурсниках, потянула руку к запястью мужчины, крепко сжав его пальцы. Он знал этот простой жест: таким образом она выражала силу своей привязанности. — Так-с, первый курс, следуйте в Большой зал и не смейте расходиться. Иначе на ужин вас сопроводит Кровавый Барон.       Первокурсники боязливо округлили глаза и, синхронно кивнув, поспешили прочь из коридора.       Сириус ухмыльнулся, зная, что если довести Минерву МакГонагалл, она и в самом деле призовет Кровавого Барона, а он куда страшнее Пивза.       — Я должна идти, проверить студентов. Сириус, приходите снова во внеучебные часы. Я вас чаем отогрею.       — Разумеется. Как только — так сразу, обещаю.       Прежде чем разжать пальцы на мужском запястье, Минерва МакГонагалл добавила с добродушной улыбкой:       — В следующий раз буду ждать вас вместе с леди Блэк.              При упоминании о супруге у Сириуса свело челюсти. Ему потребовалось мгновение, показавшееся настоящей вечностью, чтобы выдавить болезненную улыбку и кивнуть, обещая исполнить просьбу Минервы МакГонагалл.       Следующим, кого встретил Сириус, оказался полтергейст Пивз — шутник и затейник, создающий пакости зачастую во вред обитателям Хогвартса и его гостям. Завидев его, тот прогремел на весь пустой коридор душераздирающее: «БЛЭК!», отчего Сириусу пришлось приложить ладони к ушам, чтобы не оглохнуть.       — Вернулся! — паря под потолком, Пивз причудливо звякнул колокольчиком на шляпке. — Какими судьбами у нас? Решил подтянуть знания? А, может, заскучал по лучшему другу — по мне? Помнишь, как здорово мы надавали Пруэттам по задницам? О, и времечко было — сказка!       Сириус качнул головой, не без улыбки вспомнив школьные шалости. Недолго они провели время за беседой. Пивз не спрашивал о Мародерах, а Сириус не спешил рассказывать о том, что половина его друзей и школьных товарищей ныне гниет в могиле. Затем в поле зрения мужчины появился тот, ради которого он прибыл в Хогвартс, прошелся по знакомым коридорам, но в одиночку. И казалось, среди каменных стен, колонн и школьных парт навечно остались призраки тех, кого уже не было в мире живых.       — Сириус! — придерживая на плече ящерицу, Цефей стремглав подлетел к нему и обхватил за торс так крепко, что тот от неожиданности пошатнулся. — Что ты здесь делаешь?       — Пойдем, я все тебе расскажу.       Цефей отступил, с сомнением поглядев на толпу студентов, отправившихся на первые лекции.       — Но я…       — Не волнуйся, сегодня у тебя выходной. Должен ведь ты иметь хоть какие-то поблажки от дядюшки-лорда, — Сириус опустил ладонь на плечо кузена, уведя его по направлению к Черному озеру. — Мне нужна твоя помощь, дело серьезное.       — Это связано с Вики, да?       Сириус кивнул, а затем наложил согревающие чары на Цефея.       Под их ногами хрустели остатки снега, не успевшего растаять. Солнце светило высоко, но чаще скрывалось за перистыми облаками, изредка лаская лучами гладь озера.       — Да.       — Чем я могу тебе помочь? Ты знаешь, я сделаю все, что ты попросишь!       — Знаю, — сглотнув, Сириус понял, что отступать поздно. — Призови мертвых. Мне нужно с ними переговорить.       Раньше, сколько бы ни было соблазна, Блэки не обращались к дару Цефея, поскольку это было опасно для него самого в первую очередь: он был мал и совершенно неопытен, как считало старшее поколение. Ныне у Сириуса не осталось козырей — ему была необходима помощь тех, кому открыты все двери и доступны все дороги.       — Ты хочешь, чтобы я?.. — удивился Цефей, однако не испугался. Он долгие годы ожидал того момента, когда сможет оказаться полезным, незаменимым. — Я все для тебя сделаю!       Сириус знатно удивился тому, как быстро и довольно легко Цефей связался с мертвыми их рода. Раньше Блэкам казалось, что его общение с мертвыми скорее одностороннее и зыбкое. Как оказалось, все они ошибались, а Цефей не делился тем, что в будущем могло сыграть ему на руку.       — Что они говорят? — спросил Сириус, накинув мантию на плечи кузена.       Цефей дернул плечами, словно его грубо вырвали из астрального сеанса.       — Мертвые не говорят, они шепчут.       От нетерпения Сириус сжал пальцы левой руки в кулак. Ему не были известны тонкости общения с мертвыми, но ожидание давалось ему крайне тяжело.       — Что они шепчут?       Цефей шумно выдохнул. Он поднял голову, полную ответов, и взглянул на мужчину.       — Калипсо не может ее отыскать. Говорит, что она там, где умершим пути закрыты. Но она жива. Это точно!       Сириус почти физически ощутил облегчение и выдохнул.              — Как мне ее найти?!       Цефей взял время на размышление, затем со страдальческим видом ответил:       — Тебе может помочь тот, кого ты изгнал. С черным сердцем, но с твоим лицом. Тень, что ходит по земле, не касаясь ее, — он говорил загадками, как и всякий Блэк. Истинный член семьи.       Призадумавшись, Сириус накрыл ладонью лицо, поняв, о ком идет речь.       Тепло простившись с кузеном, он поспешил вернуться в Лондон, не заметив, что за время разговора с Астрономической башни наблюдал Альбус Дамблдор, проводивший бывшего студента загадочным взглядом голубых глаз. Глупо было полагать, будто стены Хогвартса, морская гладь Черного озера и шелест ветра не слышат голосов Сириуса и Цефея, будто директор школы не ведает о тайнах, скрытых за отточенными до идеала белозубыми улыбками.       Час спустя Сириус Блэк прибыл в родовое поместье. На долгие часы, которым он потерял счет, он закрылся в библиотеке, штурмуя старинные фолианты. Сегодня, к его великому счастью, удача оказалась на его стороне — он отыскал то, что могло ему помочь. И, оседлав коня, Сириус погнал его рысью к просторам графства Эссекс, долгие века принадлежавшего его родовой линии — Блэкам. На малой поляне, окруженной тремя холмами, где он мальчишкой резвился в летнюю пору, Сириус разложил свечи в виде семиконечной звезды, а в ее центре оставил миску с подаянием — свежим мясом фестрала, убитого по его приказу.       «Фестралов видят те, кто познал Смерть, — говорил дядюшка Альфард в его далеком детстве. — Столь могущественные существа, знакомые с изнанкой мира живых и мертвых, могут сослужить нам службу, коли мы верно распорядимся их величием. В противном случае… не только кровь единорогов грозит погибелью души, мой мальчик».       Без страха и сомнения Сириус провел кинжалом отца по правой ладони, пустив кровь. В порыве момента он не рассчитал собственную силу и то, насколько остро было лезвие, отчего разрез получился глубже, чем стоило. Боль до дрожи пронзила его руку до локтя.       — Взываю к тебе, темный дух, явись на мой зов! Стань верным мне слугой да исполни мое повеление! — прогремел голос Сириуса Блэка подобно раскату грома, и в тот же миг тьма куполом опустилась на графство Эссекс, погрузившееся в ночь на заре наступившего полудня. — Крови моей испей, мясом сырым душу отвадь. Да не заставляй себя ждать. Слово мое нерушимо и вечно, как служба, на которую ты обречен, покуда я не отпущу тебя. Явись, к тебе взываю!       Ветер усилился, из-за чего Сириусу приходилось говорить гораздо громче и четче, а под конец он и вовсе перестал слышать свой голос. Во тьме нежданной ночи он не видел ни своих рук, утонувших во мраке, ни огня свечей, померкнувших.       Затем раздался хлопок, силу и звук которого можно было легко сравнить с убийственным непростительным заклинанием — «Авада Кедавра». Мяса в миске не осталось. Кровь Сириуса окропила землю, и тогда он увидел того, кого проклял, отправив в Чистилище душ, лишив покоя за то, что тот сотворил с его супругой.       Мужская фигура в темном балахоне поднялась с колен, нарочито медленно скинув с головы капюшон. Если Сириус и удивился, то виду не подал. Перед ним совершенно точно стоял он сам — высокий, широкоплечий, с бледной кожей, острыми и благородными чертами лица, черными волосами, подвязанными в хвост на затылке. Но глаза… У Сириуса они были серебристые, почти белые, как звездная пыль, украшающая небо каждую ночь. А у того, у другого, — тьма, затопившая радужку и зрачок.       — Ты… — его улыбка выглядела зловещей, как и он сам, с головы до ног укутанный тьмой.       С небывалым презрением вглядываясь в лицо, которое день ото дня встречал в зеркале, но при этом казалось совершенно чужим, Сириус не робел и не терялся. Истекая кровью, питавшей землю под его ногами, он сохранял контроль над душой того, кто однажды сыграл с ним злую шутку — и проиграл дважды.       — Как женушка твоя поживает? — осклабился Арктурус.       Сириус не дрогнул. Взметнув левую руку, он сжал пальцы. Арктурус, видно, хотел было разразиться очередной издевкой, как вдруг ощутил приступ удушья, а в следующий миг, когда с губ его нынешнего смертного хозяина сорвался приказ, — он покорился.       — На колени. Отныне ты служишь мне.       — Приказывай, господин…       Расправив плечи, Сириус, по-прежнему серьезный, неестественно суровый, опустил руку. Оставшись на коленях, Арктурус взирал на него исподлобья с опаской, вперемешку с ненавистью, бурлящей в его черных глазах.       — Разыщи леди Блэк. Узнай, где она и что с ней. Коли помощь ей нужна — окажи. Выполняй.       Очередной хлопок — и Арктурус Блэк, вырванный из Чистилища, растворился в воздухе. После его ухода тьма окончательно развеялась над графством Эссекс. А когда Сириус Блэк вернулся в дом, мать встретила его с ужасом, рябившим в ее изумрудных глазах.       Остановившись на лестнице, Сириус обернулся через плечо, сказав:       — Готовься, пора возвращать наших родных.

***

      В ночи, притаившись в тени деревьев, крепкие стволы и ветви которых скрыли тонкую хрупкую женскую фигуру, Женевьева Шарль-Жермен с замиранием сердца наблюдала за тем, как темное небо, окутанное звездным светом, двенадцать раз содрогнулось, озарившись белоснежным сиянием. То прибыл отряд мракоборцев под предводительством Аластора Грюма. Одетые в белоснежные мантии, они ознаменовали собой добро и свет. Этакие борцы с язвой на теле магической Великобритании, Пожирателями Смерти.       Они окружили поместье Тома Реддла, легко перешагнув барьер, состоявший из десятка древних и сложных в использовании защитных заклинаний. Им бы стоило за это поблагодарить первую леди Франции, подсобившую им на славу. Впрочем, о ее присутствии они не догадывались, поскольку действовали на опережение, получасом ранее получив анонимное донесение о неизвестных лицах, предположительно являвшихся Пожирателями Смерти. Дабы не упустить возможность арестовать потенциальных предателей, Аластор Грюм собрал верных мракоборцев, в чьей преданности делу был уверен.       В их число входили немаловажные персоны — Бен Поппер, Тейлор Ройс и Дамиан Гранье-Пажес, вызвавшийся присоединиться, так сказать, умаявшийся сидеть без дела. Однако в последний момент Аластор остановил Дамиана, велев ему отыскать старшего брата Викториана, не так давно возглавившего отдел авроров за неимением Флимонта Поттера. Дамиан канючил, но шутки с опытным мракоборцем были плохи, и он послушался: должен был доложить начальству о спонтанной операции, а также уведомить министра магии о возможной поимке предателей.       Приложив указательный палец к губам, Аластор отдал распоряжение очистить путь, то есть удостовериться в том, что проникнуть в дом безопасно. К его удивлению и еще большему напряжению, двери оказались не заперты. Задержав дыхание, Аластор ступал по стыкам половиц, держа волшебную палочку наготове. За его спиной маячили мракоборцы в белых мантиях, которые, как и он, не создавали шума и вели себя настолько тихо, словно их здесь вовсе не было.       Видимую тишину в доме нарушало постукивание антикварных напольных часов, стрелки которых отсчитывали время в обратную сторону, и звяканье чайной ложки о стенки фарфоровой, надбитой чашки. В просторной темной, довольно пыльной комнате, похожей на гостиную, в центре восседала крупная мужская фигура в кресле. Он был повернут спиной ко входу, верно, ожидая нежданных гостей, о чем те не догадывались. За это ему стоило благодарить Люциуса Малфоя, перехватившего информацию раньше, чем Дамиан Гранье-Пажес успел добраться до старшего брата. Вернее сказать, не успел вовсе.       Трижды отбив ложкой по блюдцу чашки с интервалом в две секунды, мужчина повернулся лицом к незваным гостям. Да вот незадача — его лицо было покрыто черной маской, увенчанной вязью серебристых узоров, а тело скрывала темная мантия, столь непохожая на те, что прежде доводилось встречать Аластору: плотная ткань, вставки кожи и рунные формулы, вышитые серебром. Это были не просто мантии, пошитые на заказ или купленные в центре Лондона у мадам Бюлли’с.       — Сегодня славная ночь, не так ли? — раздался тихий мужской бас. — Мистер Грюм, вы, стало быть, пожаловали в гости да без приглашения. Как неучтиво… Разве этому учил вас ваш батюшка?       Сглотнув, Аластор пуще прежнего нахмурился, вглядываясь в темные прорези маски. Он тщетно пытался узнать говорящего по голосу, но на ум не приходило ни одно из знакомых имен.       — Согласно закону, я, Аластор Грюм — главнокомандующий мракоборческого отдела, обязан сопроводить вас в Азкабан по обвинению в предательстве магического мира, — слова, заученные наизусть, отскакивали от зубов четко. — Предпочитаете цепи или старое доброе — оглушающее?       Аластор не видел, как Том Реддл потянул губы в ухмылке, качнул головой и слегка приподнял плечи. Он также не заметил тень того, кто дышал в затылок его отряду.       — А если я предложу вам, мистер Грюм, задержаться?       Мракоборцы, стоявшие позади своего командира, взволнованно переглянулись. И на то были причины: атмосфера в старом поместье многим почудилась угнетающей, тяжелой, наполненной черной магией, витавшей отголосками в скрипучих половицах, молчаливых портретах и паутине, обвивающей мебель и стены. Но что гораздо хуже — это змеи, ползущие под ногами, шипящие и невероятно опасные, ведь каждая из них была ядовита.       — При сопротивлении я обязан применить силу! — возвысил голос Аластор, и по его знаку, движению пальцев, пятеро мракоборцев вышли вперед.       — Прошу! Ни в чем себе не отказывайте, мистер Грюм.       Как только Аластор поднял волшебную палочку, трое его мракоборцев пали замертво. Казалось, прошло лишь мгновение, за которое его противник, скрывавший лицо под маской, применил непростительное заклинание по отношению к слугам народа. Он не произнес его вслух, лишь совершил едва заметное движение волшебной палочкой, которая была при нем с момента появления отряда мракоборцев. Том Реддл был невероятно искусен в темных заклинаниях, некоторые из которых создал вместе со своей коллекцией «избранных» последователей.       Аластор взглянул влево, затем вправо, убеждаясь, что случившееся ему не почудилось. Лицо его от гнева покрылось красными пятнами, а когда он совершил выпад вперед вместе с двумя мракоборцами, их руки и ноги отяжелели: анти-магические оковы сковали их, до крови и ссадин врезавшись в кожу. Послышался сдавленный стон боли Тейлора Ройса, упавшего на левое колено. Его волшебная палочка выпала из ослабевших рук. Бен Поппер, как и Аластор, стиснув зубы до боли в челюстях, остался на ногах.       — Прикажете их умертвить, хозяин? — шепот домового эльфа Мико эхом прокатился по комнате.       Том Реддл поднялся со своего кресла. Его отделяло не больше четырех ярдов от тех, кто по его приказу был закован в цепи. Мракоборцы сопротивлялись, пытались воззвать к магии, дотянуться до волшебных палочек, но удача этой ночью покинула их. Чем дольше и свирепее они противились, тем больнее металл оков врезался в их кожу.       — Мистер Грюм, будучи главой мракоборцев, почему вы не перепроверили информацию, к тому же полученную от анонимного источника? — Том говорил степенно, с некоторой ленцой, раздражающей слух его гостей. — Знаете, в чем беда нашего великого, славного государства? Вокруг предатели и враги, которых вы принимаете за друзей. Именно по этому принципу вы склонили голову перед моим давним другом — вашим министром. Позвольте узнать, что вы чувствуете, когда засыпаете в теплой и чистой постели, пока невиновные гниют за решеткой, а дети побираются по улицам Лютного переулка? Быть может, вы чувствуете гордость, осознавая, что по негласной статистике Великобритания лидирует по числу нелегального бизнеса? Признайте: толерируемая незаконность в нашей стране — норма. Все знают о бесчинствах высших сословий, об угнетенных жизнях среднего класса, не говоря уже о магических тварях, многие из которых с незапамятных времен находятся вне закона. Ваш министр жирует на костях тех, кто гробит здоровье, работая за гроши, а неугодных высылает в деревни — в опасные точки, где властвуют мертвецы.       Склонив голову вбок, точно терпеливый родитель, проводящий беседу с несмышленым чадом, Том ожидал ответа, пусть и знал, что в состоянии мученика это сделать почти невозможно.       — Твои… вампиры!.. — краснея от удушья, но продолжая сопротивляться, Аластор через силу выплюнул слова, брызнувшие слюной.       — Разве? Мои люди не совершают бессмысленных набегов на жилые селения, которые не оберегаются властями. А ведь ваш министр клялся оберегать и защищать каждого, кто живет на земле, ему вверенной. Вспомните, Аластор, как вы в него верил, с какой страстью аплодировали его речам, когда он стоял на помосте, обещая чтить и оберегать устои магической Великобритании; как хотел мира, равенства и свободы для каждого мага, колдуна, вампира, оборотня, воздушного и морского народца. Неужто вы позабыли?       Очумелыми глазами, налившимися кровью от потуг, Аластор на какой-то миг перестал сопротивляться — растерялся. Перед его взором, опьяненным ненавистью, пролегла череда воспоминаний. Десять лет назад, когда Гарольд Минчум пришел к власти, многие возложили на него надежды на славное будущее. Увы, реальность оказалась жестокой, хотя и скрупулезно отполированной притворством.       Послышались звуки со второго этажа, затем последовал хлопок трансгрессии. Уловив немой приказ в наклоне головы мужчины, домовик Мико отправился проверить, кто посмел свободно ступить по владениям его хозяина. Переступая через тела оставшихся мракоборцев, павших от рук Морфина Мракса, домовой эльф замер, словно приросший к полу. Он не мог поверить увиденному — дверь в тайную комнату была вскрыта, а внутри — пусто. Гроба, в котором томилось тело Фредерика Поттера, не было.       Доложив о пропаже хозяину с надломом в голосе, Мико пал на колени. Это он виноват — не уследил, не углядел, не остановил вора. Впрочем, Том оставался спокоен. За шесть лет ему так и не удалось прорваться в разум Фредерика, не удалось коснуться его знаний, накопленных за прожитые века.       «Коли некто может воскресить Душегуба, пусть это станет не моей бедой», — подумалось Тому, взглянувшему на часы: время близилось к двум часам ночи, стрелки которых глядели в противоположную сторону циферблата. Держать пленников, тем более живых, резона не было, а вот убить их, передав послание Гарольду Минчуму, — вполне себе славная затея.       По своей натуре Том не был расточителен, однако мстительность и жестокость в нем не угасли с детских лет, когда он, будучи волшебником, годами томился в приюте, лишь догадываясь о своей природе. Не зная и не умея управлять своей магией, он до ужаса страшился хоть с кем-то поделиться тем, что принадлежало ему одному — волшебством. Теперь же настало время его недругам содрогнуться от страха перед его ликом.       По своей воле мракоборцы не примкнули бы к нему. Тем более не юные зеленые юнцы, слышавшие о войне, но не знавшие ужасов настоящего сражения. Да и толку от них немного. Бывают исключения — талантливые бойцы, выполняющие приказы беспрекословно, такие как Тейлор Ройс и Бен Поппер. Однажды Тому довелось увидеть их в бою, и, надо признать, они были хороши. Хороши, но могли бы стать по-настоящему опасными лет через пять, а то и позже.       «Риск, порожденный милосердием, не стоит жизней моих людей. В этой войне не будет пленных», — недолго размышлял Том, прежде чем приступить к казни. Собственноручно он отнял жизнь Тейлора Ройса, пустив смертельную вспышку заклинания в его грудь. Тот умер быстро — повалился на левый бок, остался лежать с открытыми глазами, полными ужаса и страха, и вместе с тем — едва узнаваемой смиренности.       Весельчак в Хогвартсе, любимец девчонок и публики, Тейлор Ройс прожил короткую жизнь, не оставив после себя потомства. Отправившись на свое последнее задание, он не ведал о том, что оставляет невесту, — оттого и не простился с ней. Верно, рассчитывал вернуться, чтобы в сентябре сыграть скромную свадьбу. Не вышло. Как и школьные друзья — Гидеон и Фабиан Пруэтты, Питер Петтигрю, Лили Эванс и Джеймс Поттер, — он умер, сражаясь, не познав первой седины и скрипучих суставов.       «Позволь», — прошипела змея и, дождавшись разрешения, намертво вцепилась в пятку Бена Поппера. Тот взвыл от боли. Конечности его скрючились неестественно, и, согнувшись в три погибели, он дважды кашлянул кровью, а затем повалился на холодный пыльный пол. Он умер быстро, но успел познать боль — беспощадную, дикую, ни с чем не соизмеримую. Словно каждый орган отказал в одночасье, словно тело подвело его, не сумев побороть силу змеиного яда.       Как и близкий школьный друг, Бен не знал, чем для него обернется ночной рейд. Он мечтал прославиться — изловить предателей страны, каждого засадить в Азкабан. К сожалению, фортуна оказалась не на его стороне. И, быть может, если бы Дамиан Гранье-Пажес добрался до кабинета министра магии, не став жертвой оглушающего заклинания, пущенного Люциусом Малфоем, — к рассвету Бен вернулся бы к семье — к немолодым родителям, красавице-жене и их двум чудным близнецам, Эли и Оли.       Аластор Грюм, скованный, но не сломленный, горестно взвыл, пустив предательскую слезу. Он относился к двум оболтусам, возможно, не так, как к покойному Джеймсу Поттеру, в котором видел надежду для страны, но не менее тепло. Своих детей у него не было, потому он нередко привязывался к своим юным солдатам и всякий раз оплакивал их, проклиная… Он сам не знал, кого следует обвинить в свежих могилах юнцов, не познавших жизни, — Волан-де-Морта, развязавшего войну, или министра магии, вступившего в нее и не пощадившего тех, кого клялся защищать.       Без сожаления Том вглядывался в скорбящее лицо Аластора, чувствуя, как гнев медленно подступает, обжигая кожу. В чем были виновны Элроузы, которых казнили на потеху публике — без суда и следствия? И ведь никто не противился, когда на детей накинули петли. В чем была вина Рабастана Лестрейнджа, за свою жизнь никого не убившего? В чем провинился лорд Нотт, потерявший левую руку при «досмотре» мракоборцев год назад? В чем вина женщин и детей их отцов и мужей, вынужденных бежать из Великобритании? В чем грех сотен тех, кто был вынужден спать вполглаза, держа волшебную палочку при себе днем и ночью?       Тому Реддлу не было жаль тех, кого он казнил. В конце концов, его людей никто не пощадил и не пощадит.       Все произошло слишком быстро. В одно мгновение Аластор Грюм сумел вырваться из цепей, а в следующее — от его руки погиб домовик Мико, собой закрывший своего хозяина. Том не оставил его гибель неотомщенной — гордость не позволила. Применив темное проклятие, разъедающее плоть мучительной болью, он сбил Аластора с ног. Тот, сдавленно вскрикнув, опустился на одно колено, левой рукой прикрыв часть лица — пульсирующую болью.       Жаркое пламя, призванное Морфином Мраксом, охватило поместье Реддлов, пожирая тела павших мракоборцев. Вместе со змеями, которых языки огня не успели опалить, он исчез — вспышкой трансгрессии растворившись в воздухе, так и оставшись тенью для незваного гостя. Понимая, что терять нечего — либо пан, либо пропал, — Аластор Грюм с боевым кличем вступил в магическую дуэль с тем, кто прятался за маской, кого он так и не сумел узнать.       Словно плясун, Том Реддл двигался плавно и гибко, отбивая атаки, посылая ответные и сдерживая адское пламя, стремящееся поглотить их обоих. Аластор — высокий, крепкий, конопатый, с запекшейся кровью на лице, — двигался тяжело и грубо, через магию давая выход гневу. Он бился за свою жизнь и за жизни тех, кто этой ночью пал от руки их общего врага — лорда Волан-де-Морта. Запыхавшийся и уставший, он был не прочь сгореть в огне, если бы это значило, что он сумеет утянуть за собой предводителя Пожирателей Смерти.       Аластор толком не понял, что произошло, — как ему удалось сбить врага с ног, как тот упал на колени. Следующее заклинание, поистине темное, но одобренное Министерством магии, пущенное Аластором незамедлительно, изрезало грудь его противника, отчего тот упал на спину, казалось бы, без шанса подняться и продолжить бой. Аластор, не отпуская волшебной палочки, дышал громко, тяжело, приближаясь к мертвецу — или к тому, кто скоро им станет.       Он намеревался сорвать маску с его лица и уже протянул руку, как адское пламя, призванное из самой Преисподней, обожгло его ладонь. Боль была невыносима: кожа местами слезла с костей почти сразу, покрыв язвами уцелевшие кожные участки. Аластор спешно трансгрессировал — не было смысла оставаться. Он видел, как обжигающее пламя подступило к телу главного врага магической Великобритании. Вот только, задыхаясь от дыма, режущего глаза, он не понял, что некто под маской продолжал сдерживать огонь.       И, оказавшись за пределами поместья, Аластор со скорбным видом побежденного наблюдал за тем, как быстро огонь обращает когда-то величественное поместье в руины. Убедившись, что дом никому более покинуть не удалось, он первым делом, наплевав на полученные травмы, отправился в Министерство магии, а уж затем, если повезет, то и в «Святое Мунго». Тела убитых мракоборцев остались на месте бушующего пожара — тленные.       Следующим утром вышел свежий номер «Ежедневного Пророка», заголовок которого крикливо гласил: «Лорд Волан-де-Морт пал». А дальше следовало начало статьи, ставшей сенсацией:       «В ночь на 23 марта 1984 года мракоборцами был совершен налет на предположительное местоположение Пожирателей Смерти. Одиннадцать мракоборцев под предводительством Аластора Грюма нанесли мощный удар лорду Волан-де-Морту, лишив его жизни. К величайшему сожалению для нашего общества, смелые и юные борцы со злом отдали свои жизни, чтобы переломить ход войны. Их поистине величественная жертва не останется забытой. Они будут жить в нашей памяти, в наших сердцах — вечно, покуда мы будем чтить их память. Предатели же погибнут. Мы не отдадим нашу страну на растерзание проклятому тирану-диктатору и его приспешникам!..».       Хмыкнув, Женевьева Шарль-Жермен, ловко воспользовавшись обстоятельствами, удачно сложившимися в ее пользу, перевернула газетную страницу, с нарочитой небрежностью скользнув взглядом по статье, за которую взялась от скуки, чтобы скрасить время ожидания. Изредка она поглядывала на гроб, в котором томился Фредерик Поттер — столь прекрасный и внешне невредимый, каким она видела его в последний раз. Она перевезла его в Шотландию, в неприметную деревушку, заняв дом, принадлежавший местному фермеру, на которого наложила «Империус», во избежание слухов и ненужных вопросов.       Женевьева могла бы легко лишить его жизни. Но что, если соседи решат заглянуть? Перебить всю деревню? Тогда и до прихода мракоборцев недалеко, а она уже достаточно сделала, чтобы в ее отсутствие у них было чем заняться. Не зря ведь столько времени она окучивала Марса Сэйнта, отнимая его мужскую силу, о чем он, не зная ее истинного лица, даже не догадывался. Так же долго она таилась под личиной внучки, отвлекая Блэков и Поттеров от главного — от Фредерика.       Вся ее операция, занявшая чуть меньше года, обернулась успехом. Женевьева сумела достать «Книгу Живых и Мертвых», отомстила Ирмине Поттер за то, как жестоко она обошлась с ее сестрой Жозефиной, и, наконец, оказалась на грани того, чтобы возродить к жизни любимого сердцу мужчину. Она его обожествляла, поклонялась ему и была готова на все, пусть даже пролить собственную кровь.       Точно по расписанию прибыл Морган Поттер. Именно он месяцами работал на нее во имя спасения сына, которого Женевьева держала на цепях в подвале и о чем, по ее разумению, Моргану знать не следовало. Обходилась она с ним куда жестче, чем с Викторией, которую спасло лишь то, что та некоторое время носила дитя под сердцем, но так и не сумела его сберечь.       Пригладив юбку бархатного платья, Женевьева обернулась — свечи, алтарь, пентаграмма, сосуд и древняя книга дожидались своего часа. Она впустила в дом гостя, с порога задавшего животрепещущий вопрос:              — Где мой сын? Я сделал все, как ты хотела, а теперь позволь мне воссоединиться с ним, иначе…       Взмахнув рукой, Женевьева оборвала мужчину, лживо улыбнувшись, словно ей в самом деле было дело до просьб одного из Поттеров, так легко предавшего семью.       — Полно, душенька, ни к чему страсти слов. Проходи, твой сын тебя ожидает.       Морган взглядом прошелся по устаревшей, пыльной, но местами уютной обстановке неприметного домика. В кухне — маленькой, с одним окном и изношенной временем мебелью — на столе высились свежие продукты: сыр, молоко, буханка свежеиспеченного хлеба. Словом, как в лучших домах фермеров. Морган мог бы задаться вопросом, что сделала Женевьева с хозяином дома, но не стал — его разум был полон мыслями о сыне.       Женевьева повела Моргана на второй этаж. Он не видел, как она ухмыляется. Не знал, что она готовит для него ловушку, а он, словно свин, смиренно шел на убой. Вставив оловянный ключ в замочную скважину, Женевьева прокрутила его трижды, прежде чем отворить дверь. Оставшись у порога, она позволила Моргану войти первым. Так он и сделал, но, завидев сына — уставшего, измученного, — бросился к нему с криком. И стоило ему ступить в начертанную на полу пентаграмму, как он стал заложником.       — О, Ники! Что она с тобой сотворила?! — слезно взвыл Морган, упав на колени перед сыном.       Никлаус Поттер, явив отцу окровавленную улыбку, попытался приободрить его, но напрасно. От взгляда Моргана нельзя было утаить побои, шрамы и незажившие раны от оков на руках, ногах и шее. Его сын — дамский угодник, следопыт, всегда сильный и не унывающий, что досталось ему от матери-язычницы из клана Горных Друидов, — ныне не был похож на того парнишку, что прибыл с отцом в Лондон. Невольно подумав, что стало с его разумом, Морган молча взмолился Святым и Падшим о милости.       — Отец… — прохрипел Клаус и тут же зашелся кашлем, вышедшим с кровью.       — Береги силы, мой мальчик. Сегодня мы вернемся домой.       Женевьева, взявшись за ручку ритуального кинжала, веками принадлежавшего Фредерику Поттеру, ухмыльнулась, совершенно не разделяя надежд мужчины. Как и многих, она могла его очаровать, подчинив своей воле. Ведь именно так веками поступали вейлы во имя достижения своих целей, не зная милосердия.       — Разве у следопыта-охотника есть дом? — выгнув бровь, она не таила насмешки.       Морган, не отнимая рук от израненного лица сына, лбом уперевшегося в его грудь, — оттого, что силы его покидали, — взглянул на ведьму с вызовом. Как бы он хотел спросить с нее за все, что она сделала с его братом и сыном, которого он ценил выше собственной жизни. Ради него он пошел на кровное предательство, став тем, благодаря кому к жизни может вернуться Душегуб.       Понимая, почему Женевьева выбрала именно его, он не пытался спасти свою шкуру. Превыше всего и всех для него извечно был Никлаус, названный в честь одного из Горных Богов, в которых верили друиды. Как только он впервые увидел его — крошечного, улыбающегося и совершенно беззащитного, — сердце его наполнилось безусловной любовью, не способной сравниться с чувствами к женщине, брату или матери.       — Сними с него оковы и дай нам уйти.       Женевьева покачала головой и отвлеклась на вошедшего мальчонку лет девяти. Она отыскала его относительно недавно, и в этом ей тоже помог Морган — поистине талантливый следопыт своего времени. Рыжеволосый, хиленький на вид и будто бы заколдованный, вернее сказать — очарованный магией вейл, он ступал аккуратно босыми ногами по деревянным половицам, едва слышно поскрипывающим под его весом.       Не смея проронить ни слова, Морган с опасением и недоверием к женской улыбке глядел на то, как мальчонка приближается к Женевьеве. Она подозвала его ближе и, склонившись над ним, зашептала вполголоса — так, что кроме него ее шепота никто не услышал. Сердце Моргана забилось чаще, яростнее, отчего грудная клетка заболела, словно тело чувствовало — конец близок.       Обнимая сына, лишенного сил, Морган отвернулся, когда Женевьева занесла кинжал над мальчишкой. Не было криков, просьб о пощаде, лишь тошнотворный звук лезвия, вонзившегося в плоть. Морган знал, кем был этот мальчишка, еще тогда, когда искал его, обратившись к магии крови и прирожденному таланту следопыта, который развил за годы своей жизни. Сын Фредерика. Не единственный — скорее один из многих.       Морган знал, что делает Женевьева: передает магическую силу мальчишки Фредерику, чтобы пробудить его, вырвать из астрала и вернуть к жизни. И он понимал, что не просто угодил в западню, а по своей воле явился к ней, наивно ожидая, что ему удастся спасти сына. С мужеством приняв возможный исход событий, Морган рискнул — воспользовался занятостью Женевьевы и освободил сына от оков. Затем он сделал надрез на ладони и, сжав пальцы в кулак, пролил кровь над пентаграммой, разрушив барьер.       — Соберись, — зашептал он вполголоса, ладонями накрыв лицо сына, побледневшее от усталости. — Я отвлеку ее, а ты трансгрессируешь.       — Что? Отец…       — Тихо. Как только окажешься на свободе, навести моего знакомца в Лютном переулке. Он снабдит тебя всем необходимым, чтобы ты смог отправиться в Сан-Марино. Моя мать не оставит тебя… Ты понял?       Карие глаза Никлауса наполнились слезами. Его отец был славным охотником, следопытом, которому под силу отыскать любого — живого или мертвого, но воином он не был. Его младший брат — да. Он — нет.       — Отец, постарайся выжить.       Морган, сквозь чувство разлуки, сковавшее его челюсть, улыбнулся. Он знал — не вернется. Однако, если ему удастся спасти сына и задержать Женевьеву, чье местоположение он выдал ее главному врагу — Сириусу Блэку, — все было не зря. За свою жизнь он натворил достаточно ошибок, одной из которых был уход из семьи, разбивший сердце матери. Теперь же настало время искупить их, или хотя бы попытаться.       — Я люблю тебя, сынок. Живи…       Морган не успел договорить.       Никлаус не успел трансгрессировать.       Приложив лезвие кинжала к горлу Клауса, Женевьева намеревалась завершить начатое. Клаус лишь успел взглянуть на отца глазами, полными слез, слыша, как тот проклинает рыжую ведьму, как пытается противостоять ей.       — Полно, и до тебя очередь дойдет, — бросила она словно в насмешку.       Женевьева была готова отнять жизнь Клауса и уже всадила кинжал, окровавленный чужой кровью, меж его ребер, как вдруг ее магической силой отбросило к стене. Морган ошалело поглядел на сына, беспрекословно подчинившегося его воле и трансгрессировавшего, а после рассмеялся. Хрипло, насмешливо, в последний раз. Клятой ведьме не удалось убить его сына, потому что тот был защищен величайшей из всех форм магии — любовью. Настолько могущественной силой отцовской любви, пред которой сама Смерть отступила.       — Что со мной?! — взревела Женевьева в ужасе, узрев, как темные волокна покрывают ее бледную кожу, стягивая и причиняя боль. Она словно гнила изнутри, и это отражалось на ее внешнем виде всегда безукоризненном. — Что ты со мной сотворил?!       Морган смеялся, злорадствуя. Он не ответил, лишь внутренне взмолился о том, чтобы у сына хватило сил помочь себе, ведь сам он сделал все, что было в его силах. Очередь за Клаусом и его редким даром, передавшимся от матери вместе с древним фолиантом, испокон веков принадлежавшим друидам. Его мать не смогла последовать за ним, но снабдила его всем, что имела: магией, верой, любовью. И пусть их разделяли тысячи верст, Клаус не забывал о ней — как и Морган, помнивший светлое лицо женщины, подарившей ему смысл жизни.       — Ты проиграла.       — Нет! — вскричала Женевьева и крепче сжав рукоять кинжала, всадила его в сердце Моргана.       Женевьева дышала тяжело, с ненавистью наблюдая за тем, как свет жизни покидает карие глаза Моргана Поттера. Точно такие же, как у его покойного отца, погибшего от ее руки. Вернее — от травяного чая, подслащенного ядом, который ему каждое утро, на протяжении всего брака, заваривала Ирмина Поттер. Карлос и Ирмина, невзирая на ее измены, познали семейное счастье, разрушенное столь изощренным способом.       После гибели лорда Карлоса Поттера был пущен слух, якобы в его кончине виновна супруга, сохранившая за собой титул леди Поттер. Никаких оснований верить в это не было, и все же слух укоренился, по сей день оставаясь занимательной темой для сплетниц. Сыновья, за исключением дочери, отвернулись от Ирмины, что стало для нее поистине страшным ударом судьбы, ведь она фактически оказалась вычеркнута из их жизней, разлученная с внуками.       Женевьева совершила задуманное, отомстила Ирмине, погубившей ее сестру. Год за годом она отняла у нее супруга, затем доброе имя, сыновей: одного убила, второго лишила разума, обрекла на страдания внуков. А теперь оставалось главное — вернуть к жизни Фредерика, возродить его магическую мощь.       Не став пускаться в погоню за Клаусом, Женевьева приступила к завершению сложного заклинания, найденного на страницах древней книги. Кровью и магией она наполнила глиняную чашу. Прочитав заговор на латыни тридцать три раза и вымочив в крови ритуальный камень, впитавший в себя мужскую силу Марса Сэйнта, она поднесла чашу к бледным губам Фредерика, все это время томившегося в стеклянном гробу.       — Ad vim viventium clamo — vires eius restituantur. Ad mortuos converto — animam eius ex astrali reddite in corpus vivum, potentia fervens. Sanctis et lapsis impero — ne deserant servum suum!.       Из ниоткуда появившийся ветер охватил помещение и словно бы вошел в тело Фредерика, веки которого тотчас дрогнули. Он с усилием разомкнул губы, медленно окрасившиеся в алый.       Не теряя драгоценного времени, преисполненная триумфом и позабывшая о тьме, поглотившей ее руки и ноги, Женевьева бросилась в одну из комнат, где в деревянной кроватке дремал Эрос Блэк. Все дни, проведенные вдали от матери, он толком не ел и не спал, все рыдал и кричал, а затихал лишь тогда, когда Женевьева накладывала на него сонные чары. Не столько чтобы передохнуть от его рева, сколько чтобы унять его магию — бьющие окна, сотрясающие стены.       — Ты… — прохрипел Фредерик низким голосом.       — Я помогу тебе.       И Женевьева помогла. Она позволила ослабевшему, еще не восстановившемуся Фредерику опереться на свое плечо, после чего передала ему младенца. Он не спрашивал, чей он, потому что знал, видел и слышал все и всех, душой находясь в астральном измерении. Как три столетия тому назад Фредерик поглотил младенца Калипсо Поттер, так теперь он поглотил без остатка магическую силу сына Виктории Блэк, урожденной Поттер.       Эрос Блэк, так и не проснувшийся, таял, растворяясь, словно утекающий сквозь пальцы ветер. Так было и с Феридой Поттер, слепо доверившейся не тому человеку. И все, что от него осталось, — темно-коричневые ползунки, в кои он был одет, впитавшие его запах.       Фредерик напитался магией младенца — неукротимой, не обретшей форму и оттого могущественной, — да только все еще оставался слаб. Однако у него хватило силы на то, чтобы остановить проклятие, легшее на Женевьеву. Не из чувства благодарности, а из соображений логики: она вернула его к жизни, он оттянул ее кончину. Выходит, они в расчете — о чем Женевьева не догадывалась.       — Любовь моя! Я все для тебя сделала, все!.. Проси, что хочешь!       Легким жестом остановив ненужную тираду о любви, Фредерик обольстительно улыбнулся. Он взглядом подозвал Женевьеву и заключил ее в крепкие объятия. Она льнула к нему, точно дикая кошка, изголодавшаяся по ласке и вниманию.       — Неужели ты готова на все?       — Ради тебя да! — горячо заявила Женевьева, прильнув к губам мужчины.       На мгновение Фредерик отстранился, однако крепче сжал ее талию и безапелляционно прошептал:       — Сказочное обещание, дорогуша.       С силой врезавшись в губы Женевьевы, со страстью ответившей на поцелуй, Фредерик, усилив хватку. Вздох за вздохом он поглощал ее магию. Она задыхалась, истончалась, и все же жизнь оставалась при ней. Он не убил ее. Не потому, что питал к ней давнюю привязанность, не из благодарности. Все куда проще: Фредерик желал передать послание той, за чьей жизнью все эти шесть лет следил пристально, той, о ком не забыл и в чьи сны являлся тенью — Виктории.       — Ты?.. За что ты со мной так? — воскликнула Женевьева, прижав ладонь ко рту.       Фредерик с издевкой усмехнулся, поведя левым плечом.       — Ты создаешь слишком много проблем, дорогуша, и плохо заметаешь следы своих преступлений. Юнец лорд Блэк раскусил тебя быстро, а ты и носом не повела, уверенная в своей победе. Он выследил всех твоих прихвостней и уничтожил их, как ненужный балласт. Строил планы, как уберечь своих и прижать тебя к стенке. А ты оставалась слепа, не замечала, что происходит вокруг, кто пляшет под твою дудку, а кто строит козни за спиной. Я не этому тебя учил, дорогуша.       — Я… но я… — обеспокоенная, лишенная магии, а значит, оставшаяся без защиты, Женевьева бросилась к Фредерику, вцепившись в его ладонь. — Помоги мне! Заклинаю, помоги, не дай им меня погубить.       — Отчего же? Глянь, что ты натворила, — он вскинул руки, указав на проведенный ритуал и тела убитых — Моргана своего сына, которого он толком не знал. — Да за такое они все в очередь встанут, чтобы первыми тебя прикончить. А я останусь в стороне и понаблюдаю.       — Но… Все это время ты давал мне знаки! Говорил, что делать…       — А-а-а, не стоит слов, дорогуша. Не трать силы понапрасну. Они тебе понадобятся, если хочешь остаться в живых. Быть может, тебе даже удастся добраться до своего муженька во Франции. — Пусть Фредерик оставался магически слаб, он как никогда прежде внушал страх. Словно дьявол, готовящий котел в Аду с улыбкой. — Хотя, знаешь, тебе бы поторопиться, а то чары с него быстро спадут, и тогда он уже не будет покорен твоей воле, как раньше.       — Не поступай так со мной! — ее голос звенел на грани истерики.       Фредерик вскинул указательный палец, призвав женщину к тишине. Послышался шум, возня, а затем дом сотряс бас Сириуса Блэка:       — Женевьева!       Та в ужасе обернулась на Фредерика, умоляя его безмолвно, на что он, улыбнувшись, ответил столь же приторно-ласково, как она когда-то:       — Прости и прощай, дорогуша.       Фредерик Поттер покинул Женевьеву. Не было ни единого резона спасать ее. Во-первых, она все равно что мертвец, поскольку лишена магии. Во-вторых, она была ужасно расточительна жизнями его потомков, чьей магией он мог насытиться. В-третьих, Фредерик не любил оставаться в должниках, да и ему было интересно взглянуть на то, как быстро Сириус Блэк перейдет на темную сторону, узнав, что Женевьева сотворила с его сыном и как издевалась над его супругой.       В ужасе Женевьева бросилась к окну, решив, что не так страшно спрыгнуть со второго этажа, как оказаться в плену у тех, кто ее не пощадит — у Блэков. Она не успела отворить ставни, как ее настиг Сириус Блэк. Высокий, поджарый, полный ненависти и злобы к ней. Столь нечеловеческой и необъятной, что дрожали стены, скрипели половицы. Сириус взглядом мазнул по телу Моргана Поттера, по вскрытому гробу, совсем недавно опечатанному рунами, и по детской одежке, валявшейся на полу.       Сириус согнулся в коленях, подобрав детские ползунки. Он до последнего не хотел верить, что они принадлежали Эросу Блэку — его сыну, его первенцу. Но интуиция подсказывала обратное. Приближаясь к вжавшейся от страха в стену Женевьеве, он уже знал, что сделает с ней. Как отомстит, как заставит заплатить за все, что она совершила, едва не разрушив его жизнь. За то, что пыталась отнять ту, которая олицетворяла все, что он когда-либо имел, — Викторию. Его леди Блэк.       — Прошу! — взмолилась Женевьева, впервые выглядевшая жалкой, разбитой и неопасной.       — Где мой сын? — спокойно спросил Сириус, понимая, каким окажется ответ.       — Я умоляю тебя, прояви милосердие.       Послышались шаги, и в следующий миг у порога появился Владимир Долохов. Вместе с Кастором Блэком он проверил жилые комнаты, подвал и кладовку, оказавшиеся пустыми.       Никого, кроме них, в доме не было.       — Где он?! — в один шаг сократив расстояние, Сириус сжал пальцы на горле Женевьевы, силой оторвав ее от пола. Она вцепилась в его ладонь, краснея и задыхаясь. — Где мой сын?!       Кастор отвернулся, не сумев вынести картины увиденного. Он понимал гнев и последовательность действий брата, и все же жестокость ему была чужда.       Не дав женщине потерять сознание, Сириус отпустил ее. Она без сил сползла по стене, жадно, до болезненных спазмов, глотая воздух.       — Это все он… он… Фредерик поглотил его, — кашляя от удушья, заговорила Женевьева, пытаясь перекинуть вину за содеянное на другого. — Это все Фредерик… Это его приказы!.. Его!       В следующий миг Женевьева потеряла сознание — от силы удара сапогом по лицу. Сириус мог бы поступить иначе, но после того, как она погубила невинного ребенка — его сына, которого он не видел, не держал на руках, не вдыхал его аромат, — Женевьева Шарль-Жермен потеряла для него статус женщины, человека. В его глазах она была лишь бездушной оболочкой, недостойной прощения.       У нее не осталось шанса выпутаться из трясины, в которую она сама себя столкнула. Будучи первой леди Франции, ей были открыты все дороги, но, выбрав месть за сестру, которую к жизни не вернуть, за загубленную жизнь дочери Юфимии, за любимого под личиной чужака, она самолично подписала себе смертный приговор. Ее грехам нет прощения, и ей одной нести за них крест, снося пытки и скорую кончину. Доверившись предателю, Женевьева лишилась магии, оставшись беззащитной. Одно лишь грело ее сердце — отмщение.       Очнулась Женевьева от того, что ее с ног до головы окатили ледяной водой. Она сразу поняла, где находится: в темных и сырых подвалах Блэк-мэнора, вереницей узких коридоров и темных проходов, раскинувшихся под поместьем. Руками и ногами привязанная к стулу, спинка которого была покрыта острыми шипами, беспощадно врезавшимися в спину, она не могла лишний раз пошевелиться. Боль — тягучая, перманентная, до зуда болезненная — усиливалась всякий раз, когда она пыталась повернуть рукой или ногой.       В ярде от нее, в лучах лунного света, вызванного заклинанием «Люмос», находился Сириус Блэк. Бледный, хмурый, как никогда серьезный и представлявший самую, что ни на есть, реальную опасность. Женевьева знала: живой ей не выбраться. Договариваться — бессмысленно. Никто не знал, где она, даже ее муженек, которому она не так давно послала совиной почтой письмо, будто бы отправляется на курорт в Испанию. Оставалась надежда на Фредерика, но он бы не стал вступать в бой с четой Блэк ради нее. Никто бы этого не сделал.       Размышляя о совершенных поступках, Женевьева пришла к мысли, что пережить пытки Блэков, а затем погибнуть от их рук — не худшая участь, чем если бы ее судили за все те преступления, которые за ней числятся. За одни только непростительные заклинания она могла угодить в места похуже Азкабана. Например, в Крепость «Гˣалитус Мортис», расположенную в Италии. Или, того хуже, ее могли бы изгнать из магического мира. Этого Женевьева не пережила бы, потому и храбрилась, всматриваясь в лицо своего палача.       — Ей будет больно? — вопросил Сириус, и голос его прозвучал надломленно, словно принадлежал не ему.       Из тени вышел Том Реддл — живой и совершенно невредимый. Будто его жизни не угрожал Аластор Грюм и его тело не охватило Адское пламя. О, нет. За те крохотные минуты форы, что были выиграны благодаря умению Люциуса Малфоя оказаться в нужном месте в нужное время, он придумал вполне рискованный план, не подвергнув опасности своих людей. Том инсценировал смерть лорда Волан-де-Морта, нанес существенный удар по мракоборцам — убив одиннадцать воинов и серьезно выбив из строя Аластора Грюма; позволил прошлому, которое, как оказалось, ему не принадлежало, сгореть в бушующем пожаре, дотла уничтожив поместье Реддлов.       Отбросив тень полукровки, отринув чужую фамилию, он обрел себя настоящего — Томаса Марвало Мракса. Приняв ту часть себя и своей жизни, которую предстояло узнать, Том более не желал отсиживаться в стороне, наблюдая за тем, как рушатся жизни невинных, как Министерство магии пополняет златом свои карманы, покуда страна утопает в коррупции и долгах перед Францией. Решив якобы остаться мертвым для властей магической Великобритании, он намеревался уничтожить власть изнутри — изрубить ее под корень, чтобы на ее месте позволить пустить ростки тому, за что он сражался, — свободе, равенству, безопасности.       — Да, — отвечал Том степенно. — Если увлечешься, она может потерять рассудок или умереть прямо на этом стуле.              — Этого нам не надо, — хмыкнул Сириус, кривя губы от отвращения. — Пусть мучается, пока не издохнет.       Возложив руки на чело женщины, Сириус грубо и без всякого предупреждения ворвался в ее разум, причинив новую волну боли. Женевьева до последнего желала оставаться несгибаемой, но губы ее разомкнулись сами собой, и из горла вырвался нечеловеческий крик. Таких мук она не испытывала даже во время родов. Ей чудилось, будто ее садовыми ножницами разрезают заживо, перемещают органы, давят на них и вырывают. И кости… Никогда прежде она не слышала, как хрустит каждая кость в ее теле. Как неестественно выгибается позвоночник, как ходит челюсть, сотрясая дрожью зубы.       Казалось, пытки длились часами. Женевьева то кричала, то отключалась, а потом приходила в себя. И все повторялось снова и снова. Она словно оглохла, перестав слышать собственный вопящий голос. Не осознавала, как возносила молитвы, как умоляла о смерти. После того как Сириус получил ответы на вопросы, узнал, что пережила Виктория, что стало с его сыном и кто еще попал под чары Женевьевы Шарль-Жермен, — он оставил ее, отступил, более не желая прикасаться к ней. Никогда прежде он не испытывал столь лютой ненависти и отвращения, обращенных к одному человеку, да еще и к женщине.       — …Она вернула его? — вопросил Том, наперед зная ответ.       — Да, — Сириус кивнул, оттирая кровь с рук. — Не хочешь сказать, каким образом тело Душегуба было у тебя?       Выдержав взгляд Сириуса, Том не изменился в лице, не растерялся и не поспешил с объяснениями. Он заложил руки за спину, вздернул бровь — как всякий раз делал, стоило кому-то из юных Пожирателей задаться глупым вопросом и адресовать его ему.       — С чего бы?       Сириус остановил его, не дав уйти, схватив за предплечье. Том хоть и был ниже ростом, но это не помешало ему взглянуть на бывшего гриффиндорца свысока.       — Если мы работаем заодно, — начал Сириус, заговорив тише, — не должно быть никаких тайн. Я ясно выражаюсь?       Склонив голову вбок, Том хмыкнул, под стать зловредному преподавателю, не пожелавшему пойти навстречу ненавистному студенту.       — Ты кем себя возомнил, гриффиндорец?       — Тем, кому ты доверяешь.       — Не дорос.       И Том удалился, не обернувшись. Сам себе на уме, он редко кому доверял, и все чаще Сириусу казалось, что он давно уже не в фаворе. И, быть может, другой на его месте, ставший Пожирателем Смерти не по своей воле, возрадовался бы этому, но ему отчего-то стало как никогда паскудно на душе. Не желая того признавать, Сириус хотел быть незаменимым для своего Повелителя. Быть тем, кому известны его тайны. Тем, кому простительно то, за что любой другой давно лишился бы головы.       Позже Сириуса сменила Вальбурга, часом ранее пробудившая Друэллу, Сигнуса и оставшихся домовиков, непозволительно долгие месяцы остававшихся заложниками чужой воли. Друэлла рвалась поквитаться с проклятой Женевьевой, а Сигнус, сбросив с себя роль узника, отправился в излюбленное местечко — в бордель «Великая Цитадель». Сегодня каждая свободная девица ублажала его, выполняя самые постыдные приказы. Уж слишком долго он воздерживался. Однако ощущения оказались как никогда острыми. За одно только это он не был в обидах на Женевьеву, о которой позабыл, оказавшись в борделе.       Сколько Вальбурга Блэк пробыла в подвале, столько и не смыкался голос Женевьевы Шарль-Жермен, от охватившего ее безумия саму себя проклинавшей.       Не спав несколько суток, Сириус воззвал к темному духу предка, отчитавшегося, мол, он ведет поиски леди Блэк, однако найти ее не может. Заслон древний, темный, непостижимый временем, не позволял ему пробиться. Впрочем, Сириуса не волновали жалкие отговорки — он требовал немедленного результата.       — Как прикажете, — сквозь злобу выговорил Арктурус Блэк и вновь исчез.       Отправив на поиски жены мертвого, Регулуса, с которым у нее имелась магическая связь, и Александра — живого оракула, — Сириус оставался дома. Он всем сердцем желал рвануть искать ее, но интуиция подсказывала, что, как только он покинет Блэк-мэнор, возвратится Виктория. Да и что может он, чего не могут мертвые?       Сириус знал: Виктория жива, ощущал ее.       И пока посланные им родственники вели ее поиски на землях Франции, он колдовал. Проливал свою кровь, обращался к темным заклинаниям на древнем наречии, чтобы увидеть то, что видит Виктория. Он не сдавался. Не спал, ел быстро и мало, одержимый единым желанием — вернуть леди Блэк домой, к ее семье.       Следующим утром состоялись скромные похороны Бена Поппера и Тейлора Ройса на «Кладбище Погасших Звезд». Народу было мало — в основном близкие и сослуживцы из Министерства магии. Сириус Блэк почтил их своим присутствием: безмолвно возложил белые розы на могилы и удалился. Он не остался рядом с семьями школьных товарищей, зная, что те погибли от руки лорда Волан-де-Морта.       Неохотно Сириус понимал, что война жестока и никого не щадит — ни его семью, ни друзей, ни тем более сокурсников. И всякий раз, накидывая на плечи мантию, он задумывался: кто погибнет сегодня и от чьей руки — его люди или люди Министерства магии? Тот еще пацифист, он все же выбрал сторону — цели, за которые был готов сражаться, чтобы больше ни один ребенок, юный подросток не становился воином в борьбе за власть, кем когда-то стал он.       — Приказывай, я готов, — уверенно заявил Сириус Блэк, присоединившись к Тому Реддлу, вернее Мраксу, во время ночной прогулки по садам Блэк-мэнора.       Том не ответил, лишь приподнял правый уголок рта.       А на закате того же дня Никлаус Поттер, под руку с леди Ирминой Поттер, простился с отцом, похороненным в фамильном склепе Поттеров в Сан-Марино. Леди Поттер приняла внука, открыла для него двери дома и свое сердце, обещая, что боль со временем отступит и раны от потери затянутся. Они вдвоем оплакали Моргана, а когда Клаус поведал, как его отец умер и кто вернулся к жизни, Ирмина потеряла дар речи.       Однако ненадолго, потому что затем, расправив плечи и набрав полную грудь воздуха, она заговорила:       — Настали смутные времена. Великобритания утопает в крови, а теперь и Душегуб — страх нашей семьи — вернулся. Мы должны быть сильными и стойкими. Нашей семье нужен лорд Поттер — ты. Тот, кто не даст тени страха коснуться наших голов, кто защитит дом.       Клаус возмутился:       — Что я могу знать о лордстве? Я вырос с отцом, который обучал меня охоте и…       — Я помогу тебе, — заявила она с гордостью, стиснув ладонь внука.       Клаус призадумался. Идти ему было некуда, да и не к кому, и если он сможет загладить вину перед семьей, взяв на себя столь тяжелое бремя — так тому и быть. Он провел достаточно времени, путешествуя по миру, заглядываясь на каждую мимо проходящую юбку, живя в свое удовольствие, не задумываясь о трудностях грядущего дня.

***

Кале, Франция 24 марта, 1984       Скитаясь по лесам часами, Виктория утратила ощущение времени. Тьма, окутавшая лес, не рассеивалась, сколько бы ярдов она ни преодолела. Но что хуже — с каждым шагом ей становилось тяжелее. Тело, переполненное демонической магией и ее носителями, словно разваливалось. Не буквально, но ощущения были тому подстать. Она бы упала, если бы не повторяла имена тех, чьи лица желала узреть до того, как Смерть с косой явится за ней.       — …Сириус… Сириус, Эрос, Регулус, Вальбурга… отец, — во рту у нее было сухо и больно, словно она наелась песка, спутав его с живым источником. — Сириус… Сириус…       Прислонившись к стволу дерева, клонившегося к земле, а затем тянувшегося к темному небу, как ей казалось, Виктория всего на мгновение смежила веки. Измотанная, обезвоженная, она взывала к Вельзевулу, покинувшему ее. Они будто затерялись в лесу, поглощенном непроглядной тьмой, и она не знала, куда идти и что делать. Его слова, брошенные напоследок, содержали мало информации: «Отыщи священное место, где красное светило касается земли». Более того, она знать не знала, в какой части света находится то священное место и сможет ли она до него добраться.       — …Эрос, Сириус, Нарцисса, Друэлла, отец…       Налившиеся тяжестью глаза тонули во тьме, накрывшей ее мысли, которые она безрезультатно пыталась упорядочить, повторяя имена близких ей людей. Тени, быстрые, ловкие, незримые человеческому глазу, закружились вокруг Виктории. Она успела сделать вдох, после чего ее тело ослабло, и она упала на влажную землю. И там, среди деревьев, блеснули алые отблески в глазах того, кого она встретила не при самых удачных обстоятельствах несколько лет назад.       Холодные мертвецы окружили Викторию, не способную к сопротивлению, и могли бы напасть на нее — разорвать и не подавиться. Однако вмешался тот, кто имел перед ней долг. Тот самый вампир, с которым она столкнулась в лесу в 1981 году. В их первую встречу ее друг находился на грани жизни и смерти, а он потерял руку — по ее вине. И он с удовольствием отомстил бы ей, осушив ее вены и выпотрошив внутренности, как полагается Графу Мертвых. Да вот загвоздка — вампиры чтили древние законы, написанные их Отцом, Князем Тьмы.       Медленно подступая к ведьме, провалившейся во тьму сновидений, вампир, подав знак своим соплеменникам не нападать, опустился к земле. Он недолго вглядывался в бледное лицо Виктории, под кожей которой бродили темные очертания. Мертвец приблизился, втянув носом ее запах — с гнильцой, вызванной черной магией, и со смрадом смерти, похожим на то, как пахнут похороны — горем, тленом и невосполнимой утратой.       Он узнал его, понял, кому принадлежит сей шлейф демонической силы. Его Отцу. Отцу всех темных тварей, порожденных мраком — мертвецов, оборотней, сирен, драконов и прочих магических существ, не являвшихся слугами природы.       — Помечена им, — прохрипел он глухо, словно бы слова давались с трудом.       — Отойди от нее! — раздался женский, ладный голос, полный уверенности и силы, какую не так часто можно услышать. — Она неприкосновенна.       Ей бы следовало добавить «пока», но она не сделала этого.       Женский силуэт вырисовывался медленно, будто выплывал из темноты ночи. Древняя ведьма, познавшая бессмертие и прожившая не одно столетие, была послана Вельзевулом — Лилит Морвейн. Держа над головой зажженный факел, она шла гордо и уверенно, не боясь вампиров, скаливших при ней клыки.       — Ее часы жизни на исходе, — поднявшись с земли, вампир поприветствовал давно знакомую ведьму легким движением: тыльной стороной левой ладони коснулся своего лба и тут же отнял ее, на мгновение задержав над головой. Лилит ответила тем же, не нарушая обычаи тех, на чью землю ступила. — Тебе следует поторопиться, ведьма.       Лилит пусть и удивилась, но внешне вида не подала, оставаясь гордой и смелой, как подобает ведьме ее ранга.       — Пропустишь нас? Не станешь затевать драку? Неужто стареешь, Мортиганус? Помнится, раньше ты не бежал от драк.       Будь на месте Лилит кто-то другой, мертвец мог бы воспринять ее колкий выпад как нанесенное оскорбление. Однако, поскольку они были знакомы давно, дольше, чем человеческая жизнь способна вместить в свои пределы, — он простил ее резкость. Сглаживало ситуацию и то, что работали они заодно, хоть и совершенно разными методами.       — Она пахнет смертью. У тебя не так много времени, Лилит. — Мортиганус отдал безмолвный приказ, и вампиры сгинули с глаз. — Торопись, коли должна доставить сосуд к Отцу.       — Не проводишь?       — Нет. Как ты сказал, я стар. — Уходя, мертвец обернулся. — Если она выживет, передай ей, что если встречу ее снова — она не выживет.       Все до одного мертвецы исчезли. Тогда Лилит, не отпуская факел, опустилась и провела рукой над телом Виктории, поделившись с ней магической силой. Та, к счастью, очнулась быстро, и, опередив ее, ведьма заговорила:       — Идем, время не ждет. Все вопросы задашь по пути. — Лилит протянула ей руку, видя в карих глазах неприкрытое недоверие. — Ты можешь мне довериться, Вильма. Я друг.       — Если ты солгала — я убью тебя, — с решимостью заявила Виктория.       — Иного не ждала.       Когда ладони Лилит и Виктории соприкоснулись, по коже обеих прошлась легкая волна магии, охватившая их тела. То было всего мгновение, но его оказалось достаточно, чтобы сомнения и недоверие рассеялись.       — Что это? — удивилась Виктория, впервые ощутив подобное столь ярко, словно бы ее охватило пламя, но не обожгло.       — Магия, — Лилит улыбнулась правым уголком губ. — Знак того, что наши энергии соприкоснулись. Проще говоря, наша магия понравилась друг другу. Своего рода это признание — доверие, уважение, понимание того, что мы не предадим друг друга.       Самое время Виктории было усомниться с ее-то скверным характером, но этого не произошло. Она приняла на веру слова Лилит, не требуя доказательств. И вдвоем, рука об руку, они продолжили путь бегом. Виктория часто спотыкалась, едва не падала и порой грозилась вот-вот потерять сознание.       Лилит поддерживала ее как физически, так и словесно — задавала вопросы: откуда она, кто ждет ее дома, как так случилось, что она повстречала Вельзевула. Когда у Виктории не осталось сил шевелить языком — заговорила Лилит. И, надо сказать, за пролетевшие несколько часов они прилично сблизились, узнав прошлое и настоящее друг друга.       И если со слабостью Лилит смогла помочь Виктории, то перед сотней голосов, бродивших в ее разуме, — она оставалась бессильна. Демоны шептались, и их голоса поначалу сильно раздражали и отвлекали Викторию, но затем она начала различать их — сотни голосов скандировали молитву, наполняя ее тело, ставшее для них сосудом, физической и магической мощью. После этого ей действительно стало значительно лучше, пусть и было сложно абстрагироваться от ощущения паразитов.       — Тихо.       Лилит потянула Викторию за запястье, нырнув с ней в заросли кустов — высоких и неухоженных. Священное озеро, где красное солнце близилось к земле, охранялось десятками дементоров, круживших над куполом, ограничивающим ход недостойным.       — Что теперь?       — Дальше мне хода нет. Это твоя миссия. Ты сосуд, а значит, только ты можешь пройти через барьер. Если сделаешь все быстро — эти твари тебя не тронут.       — Но… — сглотнув, Виктория чуть приподнялась, поглядев на темное озеро, совершенно не кажущееся ей безобидным, — если я не справлюсь?       — Тогда все было напрасно, — без тени сожаления ответила Лилит, и выражение ее лица изменилось, став надменным. — Неужели до тебя не дошло? Ты — сосуд, идеальное вместилище для демонов, которых ты должна вернуть… домой. Вельзевул ждал тебя веками, а ты сомневаешься?       — Да, черт возьми! — Виктория смутилась от того, как нелепо выразилась. — Я слаба по всем показателям, мне не выжить, если дементоры на меня нападут. А я не хочу умирать!       Кивнув, Лилит вспомнила рассказ Виктории о ее новорожденном сыне, похищенном рыжеволосой ведьмой, которую та клялась уничтожить собственными руками, и о том, как рвалась домой к супругу и их семье. У нее было достаточно поводов, чтобы отказаться от безумства, на которое она себя подписала, желая вырваться из плена монастыря. Беда в том, что выбора не было.       — Ты умрешь здесь и сейчас, если не выполнишь миссию, возложенную на тебя! Это честь!       — Но почему именно я? — Упрямства у Виктории было не занима.       — Потому что ты сосуд. В твоем теле идеально уживается скверна. И… — Лилит помедлила, прикусив кончик языка. Сомневалась, стоит ли продолжать, но, поняв, что ведьма с места не сдвинется, если не получит ответ на вопрос, — продолжила: — однажды ты умерла. Тогда Он оставил на тебе метку.       Виктория машинально потянула руку к правому плечу, где на лопатке имелось родимое пятно. Для нее — клякса, а для других — семиконечная звезда.       — Выходит, я разменная монета?       — Да.       Виктория выдохнула. Решение не из легких, да время поджимает.       — Я должна что-то сделать?       Лилит усмехнулась, не сомневаясь в том, что Виктория доведет начатое дело до конца.       — Просто доверься.       Мысленно досчитав до трех, Виктория, не обернувшись, со всех ног бросилась к магическому барьеру. Дементоры, почуяв ее, ринулись к ней, да не успели. Щит легко пропустил Викторию, и ее ноги по щиколотку тут же увязли в воде — черной, беспросветной. Отринув страх, мыслями находясь с Сириусом, Виктория вошла в воду по пояс — на большее ее не хватило.       Она не оглядывалась, лишь осмелилась поднять голову к небу, на котором не видно было звезд оттого, что алое светило затмило собой небесные тела. Когда оно коснулось горизонта, по воде прошла слабая рябь солнечного света — и тогда все началось. Вода забурлила вокруг перепуганной Виктории, и вскоре она взвыла от боли — один за другим демоны покидали ее тело. Стиснув зубы, она пыталась не сопротивляться, ведь знала — будет хуже, а то, чего доброго, и вовсе утонет.       Вместе с тем, как голоса исчезали и мыслям Виктории возвращался контроль, вода убывала.       Все закончилось довольно быстро и куда безболезненнее, чем тогда, когда демоны вошли в ее тело. Озеро высохло, а его воды — священные — исцелили раны Виктории, наделив ее силой и прогнав слабость. И в тот момент, когда защитный купол пошел трещинами, выполнив свою миссию, веками оберегая священный источник, дементоры хлынули внутрь, закружив над Викторией.       Она бросилась бежать, но Лилит нигде не было, отчего ей подумалось, что ведьма и вовсе ей привиделась. Дементоры, один за другим, приближались к Виктории, вытягивая из нее все счастливые моменты прожитых лет, коими она безмерно дорожила. Спотыкаясь, замедляясь, она оседала, теряя силы. Как несколькими часами ранее, усталость вновь навалилась на нее — неподъемная, не знающая пощады.       Виктория упала. Более не в силах идти, она пыталась ползти, однако дементоры были к ней беспощадны. На душе ее сделалось как никогда горестно. И все же она пыталась вызвать патронуса, отпугнуть тех, кто стремился ее уничтожить, — да тщетно: даже небесной дымки не удалось призвать. Когда казалось, что не осталось ни единого шанса на спасение, тьма развеялась небесным свечением, отпугнув дементоров, покинувших участок высохшего озера.       Виктория пыталась разглядеть то, что явилось ей, что спасло, но взгляд ее был расфокусирован. Ей удалось остаться в сознании. Затем она увидела родное лицо — Регулуса, чертового Блэка, отыскавшего ее. Он говорил, активно жестикулировал, обнимал ее за плечи, но она не слышала его. Пыталась читать по губам, да не умела.       — …Можешь в это поверить? Летучая мышь!.. Мой патронус — это летучая мышь!.. — его голос, громкий и полный театрального недовольства, доносился глухим эхом. — Я разочарован, но не то чтобы сильно…       Регулус помог Виктории подняться, и когда они оба оказались на ногах, не сговариваясь, потянулись друг к другу с объятиями. Он крепко прижал ее к себе, выдохнув с облегчением. Стыдно было признаться, как сильно он был рад ее видеть. Ту самую гриффиндорку, перевернувшую его жизнь вверх дном, ставшую его леди Блэк и сестрой.       — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь! Я чертовски скучал по твоему голосу, нелепица.       — И я, малыш Блэки.       Хмыкнув, Регулус быстро провел ладонью по правой щеке, успев стереть предательскую слезу, портящую образ великого героя, отогнавшего ораву дементоров. По возвращении в Лондон он, конечно, расскажет, как, не напрягаясь, отвел от Виктории целую сотню дементоров, а то и больше. К чему скромность? Она ему не присуща.       — Пора домой. Знала бы ты, как мой братец ищет тебя, ждет.       Виктория не успела ответить.       В темноте бесконечной ночи за спиной Регулуса, улыбавшегося ей широко, мелькнула тень — до одури знакомый мужской силуэт. Виктория успела взглядом зацепиться за острие кинжала, легко скользнувшего по горлу Регулуса, прежде чем он упал в ее руки, захлебываясь кровью.       — Нет! Пожалуйста, Регулус, не смей! Пожалуйста, только не это!       Виктория всегда была плоха в заживляющих чарах. Да, во время стажировки у нее порой случались успехи, благодаря помощи Джеймса или Северуса, но сейчас она осталась совершенно одна с раненым Регулусом, в зеленых глазах которого медленно угасала жизнь.       Не сдаваясь, не обращая внимания на слезы, затмившие взор, Виктория левой ладонью удерживала голову Регулуса на своих коленях, а правой накрыла его исполосованное горло, взывая к заживляющим чарам. Он хрипел, из его рта вытекали кровавые полосы, а взгляд был устремлен в бледное, совершенно испуганное лицо Виктории.       — Нет, нет, нет! Только не ты! Кто угодно, только не ты!       Магия Виктории, пропитанная скверной, не могла обратиться светом. Она не смогла залечить смертельную рану. Смерть явилась быстро, забрав последний вздох Регулуса Блэка, погибшего на руках своей названной сестры.