Оскверненные

Сегодня рано утром, Когда ты постучал в мою дверь И я сказала: «Здравствуй, Сатана». Кажется, пора уходить. Я и Дьявол Шли рука об руку. Я буду искать моего мужчину, Пока не останусь довольна. Я не понимаю, с чего бы Ему преследовать меня. Я не понимаю, Почему люди преследуют меня. Возможно, дело в старом злом духе Глубоко под землей. Можете похоронить мое тело На обочине шоссе. Soap and Skin — Me and the Devil

Флешбэк За несколько часов до событий.       «Получив устное распоряжение лорда Блэка — любой ценой отыскать его благоверную, Регулус и Александр без промедления выдвинулись на искания Виктории. Поначалу, в силу несносного характера Блэка-младшего и его болезненной черты — стремления во всем быть лучше остальных, волшебники работали врозь. Александр взывал к видениям, кои всякий раз сопровождались неодолимой головной болью и фрагментами кровавой резни — неуловимыми вспышками, проносящимися вереницей перед его взором. Он долгие часы провел на пепелище монастыря, ступая по костям Сестер, дабы уловить хотя бы какой-нибудь просвет в сложно трактуемых видениях.       Регулус, самонадеянно решивший, что любая преграда на пути к цели для него — всего лишь доказательство собственной непогрешимой гениальности, в одиночку не справился. И если бы время не шло на минуты, он не признал бы своего провала. Его магическая связь с Викторией, которую он, несомненно, ощущал, была слаба на французской земле. К полудню следующего дня ноги сами привели его к руинам монастыря, где он крайне неприветливо, в своей неповторимой манере, поприветствовал Александра.       К вечеру небо озарилось алым заревом, и тогда Александра посетило предвещание. Он запрокинул голову, зашелся в неразборчивом шепоте, который становился все громче и громче, но ответы так и не приходили. Потому что он заговорил на древнем наречии фейри, непонятном ни ему, ни тем более Регулусу. Кровавые слезы умыли лицо Александра, и, когда он пришел в себя — чем знатно удивил Регулуса, не сумевшего скрыть минутный страх, — он уже знал, куда надо идти.       — Я пойду с тобой, — заявил Регулус, увязавшись следом.       — Как хочешь.       — Нет! Это ты идешь за мной. Ты проводник, и только благодаря мне ты сумел настроиться. Ведь если бы я не вернулся, не замотивировал тебя, ты бы так и остался сидеть потерянным мальчишкой.       Александр незаметно для Регулуса возвел взгляд к небу, по правде, устав от его раздутого эго, весьма ущемленного. С ним было сложно, но без него — скучно. Разумеется, вслух Алекс этого не признал, иначе Регулус никогда и ни за что не простил бы ему такого. Уж больно он был обидчивый и злопамятный. До сих пор недобрым словом вспоминает неприятную, почти оскорбительную для него новость — поход Алекса, Дамиана и Кастора в местный бар, а оттуда — в бордель.       — …Если бы не я, мой брат тебя на порог дома не пустил бы. Этого ведь я убедил его дать тебе второй шанс.       — Правда что ли? — усмехнулся Алекс, пробираясь сквозь голые ветви деревьев, царапающие лицо и руки.       — В самом деле я. А чего ты удивляешься? Я широкой души человек. — Регулус хмыкнул, сквозь зубы выругавшись от того, что мантия зацепилась за корягу. — Я тебя так помоями облил, вот он над тобой и сжалился. Будем честны, иногда твои способности могут быть полезны… в крайне редких в случаях.       — Облил помоями? — претензионно переспросил Алекс, обернувшись через плечо.       — Именно! Я в этом мастер.       — Не сомневаюсь.       Покуда Регулус, весь из себя, разглагольствовал о том, как удачно сошлись звезды и он появился на свет, чтобы нести таким, как Алекс, просвещение и веру в человечество, — его молчаливый слушатель устало вздыхал, сетуя на то, с кем ему пришлось сообщничать. Все бы ладно было, если бы на горизонте не замаячила фигура, вмиг оборвавшая льстивые дифирамбы Блэка-младшего, самому себе адресованные.       — Поверить не могу, что ты связался с этим… — Регулус прикусил язык, вовремя осознав, что с лордом Лестрейнджем шутки плохи. Не то доброго обратит в таракана и прихлопнет, а затем поминай как звали. — Во всем талантливым магом! Его-то нам и не хватало.       Рудольфус Лестрейндж, которого так неудачно вырвали из поместья Малфоев в Ницце, красноречиво выгнул левую бровь, да смолчал.       А вот Александр ушам своим не поверил, оттого-то и воскликнул:       — Серьезно?       — Да, серьезно! — огрызнулся Регулус. — Я слишком хорош собой, чтобы оказаться в числе его недругов. Оно мне не надо.       — Знаешь, в числе моих недругов ты лидируешь.       — Вот так честь! Впрочем, ты страха не внуешь, Шарль-Жермен, только жалость. — Приосанившись, Регулус оттолкнул мужчину, бросив колко: — С дороги!       В тандеме трех они продолжили поиски леди Блэк и, стоит заметить, отыскали ее довольно быстро. Регулус бросился вперед, уловив знакомые нотки скверны, а остальные, немного отставая, последовали за ним, молча обдумывая, как бы от него избавиться — сбросить в канаву или передать холодным мертвецам, притаившихся в тени леса, но при условии, что те расправятся с ним быстро и не обратят в вампира. Иначе ходить ворчливому Блэку по свету и кошмарить своих недругов — вечность».       Александр Шарль-Жермен, заручившись помощью давнего друга — Рудольфуса Лестрейнджа, прибыл запоздало. Тогда, когда Регулус Блэк погиб, испустив последний вздох на руках Виктории. Он опустил голову, не сумев вынести душераздирающего крика Виктории, умоляющей больше, чем друга, но меньше, чем брата, — вернуться к жизни. Снова и снова она возносила молитвы, обращалась к магии, да тщетно. Не в ее силах воскрешать мертвых.       Рудольфус, согласившийся оказать помощь по причине имеющегося долга перед Алексом, не знал, чем теперь мог быть полезен. Девчонку Поттер он не жаловал, находил ее глупой и спесивой, но, при виде ее страданий, отвернулся, поджав губы. Как и многие мужчины, он не выносил женских слез, сколько себя помнил. Вот только сейчас, слыша, как дикий плач Виктории сотрясает дебри леса, он искренне сочувствовал ее горю, узнавая в ней себя, когда-то давно скорбевшего над телом почившего брата.       — Этого не должно было случиться, — голос Алекса сошел на шепот. Не веря в происходящее, не соответствующее его видениям — всегда безошибочным, он затряс головой. — Это неправильно! Все не так…       Рудольфус, совсем недавно организовавший для Сириуса и его родственников порт-ключ, которым они успешно воспользовались, отправившись на поиски леди Блэк, краем глаза взглянул в сторону мельтешившего, хватавшегося за голову Алекса. Давно он не видел его сбитым с толку и совершенно точно обезумевшим от того, что впервые не понимал, почему его видения расходятся с реальностью и почему он продолжал видеть обрывки из будущего Регулуса Блэка. Совершенно точно погибшего.       — Черт возьми, — выругался Рудольфус, увидев, как возвращается стая голодных дементоров. — Пора уходить!       Алекс, запоздало обернувшийся, бросился к Виктории. Она, намертво вцепившись в лацканы окровавленной рубашки Регулуса, ни при каких обстоятельствах не желала его покидать. Головой понимала, что он мертв и ей его не воскресить, как бы она того ни желала, но сдвинуться с места не могла. Не так давно она предала брата-близнеца земле и не была намерена оставлять второго — того самого, кого считала родственной душой, но о чем ни разу не призналась вслух. Не сказала, как сильно дорожит их связью, оборвавшейся вместе с гибелью Регулуса.       — Не время геройствовать! Нам нужно убираться отсюда, пока дементоры не зацеловали нас до смерти! — возвысил голос Рудольфус, явственно недовольный все более нарастающей истерикой леди Блэк. — Мертвецам не помочь, а нам надо спасать свои шкуры!       Алекс снова потянул Викторию за локоть, да та не отреагировала.       — Оставьте меня! Уходите!       Дементоры приближались. Они кружили над волшебниками, возможно понимая, что тем не выстоять. И один за другим, словно прицеливаясь, прикидывая методы сопротивления, они плывущей дымкой подступали все ближе, навеивая несусветную тоску, овладевшую их сердцами.       Рудольфус, за свою жизнь переживший достаточно сражений как с волшебниками, так и с магическими тварями — жестокими и безжалостными, обратился к древней, невероятно светлой магии, вызвав телесного патронуса. Небесное свечение в форме ястреба пронеслось по воздуху. Он был значительно меньше и слабее патронуса Регулуса, но его хватило на то, чтобы вновь отпугнуть озлобленных дементоров.       Мыслями находясь с младшим братом, племянником и Лучиной Малфой, ставшей важной персоной в его жизни, Рудольфус осознавал, что долго не сможет удерживать патронуса. Как бы ни были светлы его самые счастливые моменты, вызвавшие к свету души, тьмы в его сердце было все же больше. Дюйм за дюймом она выжигала свет, отчего патронус становился прозрачнее, постепенно растворяясь в воздухе, пропитанном смрадом смерти.       — …Я сказала, оставь меня! — воспротивилась Виктория попыткам кузена увести ее. Скверна бушующим пламенем покрыла ее кожу темными полосами, будто бы трещинами, и глаза ее налились чернотой. — Я его не брошу! Только не снова…       Когда патронус окончательно потух, Рудольфус подорвался к Виктории. Он рывком потянул ее, из-за чего она все же поднялась на ноги, и как следует встряхнул ее за плечи. Должного эффекта не последовало: выражение ее лица осталось тем же. И чернота в глазах никуда не делась.       — Приди в себя! — замахнувшись, Рудольфус отвесил Виктории звонкую пощечину, оборвав поток ее слез. — Если мы не уйдем сейчас — погибнем, как…       Алекс, потерявший дар речи от случившегося, не сразу нашелся со словами, как и с предупреждающим криком о дементорах — все еще голодных и как никогда разгневанных сопротивлением. Первым они коснулись его, и, упав на колено, он выронил волшебную палочку, к которой не так уж часто обращался.       — Нам не выстоять, — прошептал Рудольфус, ослабив хватку на рукояти волшебной палочки. — Если мы умрем сегодня, я воскресну и убью тебя еще раз.       Оттолкнув Викторию — что случилось непреднамеренно, машинально, — Рудольфус принял столкновение с дементором на себя. Он пытался вызвать патронуса, вот только на второй раунд его не хватило. Слишком много энергии было потрачено на то, чтобы отпугнуть ораву дементоров. В итоге получилось так себе. Гораздо хуже, чем он ожидал.       Упав на землю, Виктория, не глядя, нащупала волшебную палочку Регулуса, даже после смерти не разжавшего пальцы. Она знала, что призвать патронуса у нее не получится. А если бы вышло — насколько бы его хватило? На десять секунд или на тридцать? В чем она действительно была хороша со школьной скамьи, так это с огнем, частенько проскальзывавшим искрой меж ее пальцев.       Вырвав из бледной, холодной руки Регулуса его волшебную палочку, Виктория выплеснула весь свой гнев, злобу, нужду в мщении, неуверенность и горе, слишком часто стучавшее в двери ее дома. Она вложила все, что несла в себе годами, с каждым днем преумножая. Скорбь по отнятой жизни Арона, по потере матери, брата, по разбитой семье и утраченном доверии к отцу. Как легко она потеряла Сириуса дважды: сначала обманувшись его предком, а затем Женевьевой, отнявшей от ее груди сына. Не забыла и о Питере, и о Регулусе.       За двадцать четыре года Виктория Блэк имела довольно длинный список имен тех, кого потеряла не по своей воле. В нем — ее семья, ее друзья и добрые знакомцы, которые пусть и не стали незаменимыми персонами в ее жизни, но оставили свой отпечаток. Например, братья Пруэтты. Она знала их столько, сколько училась в Хогвартсе, и немного дольше после. Виктория побывала на похоронах столь многих, где соболезнования в основном выражали ей, а не она кому-то.       В ее мире не было принято оплакивать погибших после похорон. Почтить память усопших — да. Ронять слезы на могилах — Мерлин упаси. Вот и Виктория, не успевшая оплакать многих, сделала это сейчас. Правда, в своей манере — обратив слезы в гнев. Огонь, который она призвала, сама того не понимая, оказался Адским пламенем. Он жаркой волной сжег всех дементоров, пытавшихся приблизиться. А тех, что поспешили убраться, — догнал.       Виктория кричала, непосильным трудом удерживая волшебную палочку Регулуса. Знала: их магическая связь и здесь ей подсобила. Он умер, но не оставил ее. Его древко откликнулось на ее зов с усиленной отдачей. Она сожгла тех, кто посягнул на ее жизнь и на жизни тех, кто бросился ее спасать. Однако имелась загвоздка: поддавшись калейдоскопу необузданных эмоций, Виктория не могла утихомирить пламя. Пыталась — да не получалось.       »…Коли волшебник, отчаявшийся до того, чтобы призвать Адское пламя, не в силах его унять, непременно сгорит в ореоле огня. Тогда пламя утихнет…»       Как сейчас, Виктория помнила о Бриенне Поттер, чьи записи в дневниках предков изучила в Хогвартсе. И пусть внутренне храбрилась, не была готова уходить. Более того — не хотела. Как бы ни была жестока к ней судьба, Виктория любила свою жизнь. Дорожила ей, хоть и зачастую совершала безумные поступки, приближавшие ее к смертному одру.       — Останови это! — скрывая лицо подолом мантии, Рудольфус чувствовал, как языки пламени жаром обжигают его спину и руки.       — Не могу!       Рудольфус мог бы трансгрессировать мгновенно, не заботясь о том, что станет с незадачливой девчонкой и ее кузеном, перед которым у него по-прежнему числился должок. Однако он этого не сделал. К своему несчастью, вспомнил друга и впервые подумал: «Как бы поступил Сириус?».       — Совладай с дыханием, — начал он, поглядывая то на Викторию, то на пламя, сила которого уничтожала волшебную палочку, покрывая ее трещинами. — Помни: это ты управляешь магией! Ты, и только ты, решаешь, когда начало, а когда конец!       Виктория прислушивалась, продолжая сопротивляться. Ее обожженные огнем пальцы приносили вполне себе адские муки, но они не были даже вполовину соизмеримы с пережитыми ею родами. А если она справилась с ними, то и остальное ей нипочем — как она себя мысленно успокаивала.       — Вспомни Сириуса! Он тебя ищет! Искал с самого первого дня твоей пропажи и не останавливается по сей день. Это из-за него я здесь! Подумай, Виктория, что станет с теми, кто любит тебя, кто дорожит тобой, кто ждет тебя дома! — Зябкая волна облегчения коснулась лица Рудольфуса, заметившего, что пламя постепенно начало угасать. — Ты нужна своей семье! Ты нужна нам всем.       Смежив веки, Виктория пыталась совладать с дыханием снова и снова, пока ритм ее сердца не замедлился. Вместе с тем, как она отпускала чувства и эмоции, выжженные огнем, Адское пламя становилось слабее, холоднее.       — Не забывай дышать. У тебя все получится. Ты спасла моего брата однажды, так почему тебе не спасти нас и… его.       Пламя сгинуло, когда Виктория выронила раскрошившуюся в щепки волшебную палочку, а затем упала замертво рядом с телом Регулуса. Вокруг них, диаметром в семь ярдов, — выжженная огнем земля. И ни намека на дементоров. Видно, все они сгорели, как и сожаления Виктории. Цвет ее кожи приобрел привычную бледность — скверна отступила.       Поднявшийся с колен Александр, надышавшийся гарью, глазам своим не поверил. Не поверил и ощущениям — ожогам на правой руке. Рудольфус, как и он, пребывал в неистовстве. Он уповал на то, что девчонка Поттер, как он называл ее за глаза, справится, и все же был готов умереть молодым и красивым, каковым являлся здесь и сейчас.       Оба они ошалело взглянули на Викторию, разумом находившуюся не с ними.       «Туманная пустошь близ леса вела Викторию вдаль. Не ведая, куда идти, кого звать, она босиком ступала по сырой земле, пачкая белые стопы. Перед ее глазами изредка проносились смазанные тени, в которых она не узнавала живых или мертвых. Когда она обернулась, словно почувствовав чье-то присутствие, — увидела его.       Взору ее явился Джеймс Поттер в белоснежном костюме, которого у него отродясь не было при жизни. Невредимый, живой, но совершенно чужой, он глядел на Викторию не своими глазами, подзывая к себе. Она не думала о том, кто перед ней, — бросилась к нему, обняв так крепко, как могла.       — Джим, я скучала! Я так сильно в тебе нуждаюсь, пожалуйста, не оставляй меня!       Из глаз Виктории не пролились слезы — они высохли, когда она всю свою злобу и боль обменяла на огонь. И, как правильно полагать, огонь очистил ее душу, выжег печаль утрат.       Виктория отстранилась, осознав, что Джеймс не обнимает ее в ответ. Не прижимает к груди, как раньше, и не смеется тихо от того, что ее волосы щекочут его нос.       — Ты храбро сражалась. Высвободила мои творения, вернув их домой — ко мне. Стало быть, я перед тобой в долгу, оскверненная Вильма. Пожалуй, я могу возвратить тебя к твоей семье, ты ведь этого отчаянно жаждешь, не так ли?       Он говорил степенно, негромко, и голос его очаровывал. Не так, как это бывает при встрече прекрасной лицом девушки или мужчины, а скорее похоже на то, как забываются желания, стремления, обиды и прошлое, давая свободу горизонту мыслей — безмятежных, почти неосязаемых.       — Как мне обращаться к тебе? — одурманенная, Виктория сжимала и разжимала ладони, царапая ногтями кожу.       — Мое имя незнакомо человеческому слуху. Вашему слуху недоступны мои частоты. — Черными глазами, не имевшими души, он будто бы улыбнулся — насмешливо, снисходительно. — Однако вы, смертные, были весьма изобретательны, наградив меня именами, никогда мне не принадлежавшими. Люцифер, Князь Тьмы, Ангел Смерти, Дьявол, Сатана. Ни тем, ни иным я никогда не был.       — Тогда кто ты? — не сдержалась Виктория.       — Олицетворение всего, что вы считаете тьмой.       — Почему ты похож на моего брата? — Виктория ослабла и пошатнулась.       — Я взял его тело в качестве сосуда. Видишь ли, какова забава: я вездесущ, но физического вместилища не имею, — он говорил напевом. — Довольно вопросов. Я знаю, чего жаждет твое сердце — вернуть мальчишку к жизни. Я окажу тебе услугу, но не запросто так.       Он, олицетворение темных энергий и материй, двинулся в глубь леса — столь же темного и мертвого. Виктория последовала за ним. Не потому, что сама того захотела, — ноги повели ее.       — Что ты хочешь взамен?       — Виктория, мои аппетиты необъятны. Но даже я стремлюсь к балансу в мире. Если к жизни возвращается одна душа, другая должна уйти со мной. Жизнь за жизнь. Никак иначе.       Он провел рукой — и взору Виктории привиделось тело Регулуса Блэка. Она бросилась к нему, но не сумела коснуться.       — Я должна отнять чужую жизнь? — спросила она деловым тоном, зная, с кого следует начать.       — Фактически — да. В любом случае, ты не успеешь: время не на твоей стороне. Тело твоего друга скоро начнет разлагаться. Поблизости людей нет. Разве что… — мановением руки он позволил Виктории увидеть Александра и Рудольфуса, словно бы застывших от того, что время в их мире остановилось. — Выбор невелик.       Упомнив, что трое мужчин рискнули жизнями, чтобы прийти ей на выручку, и что один таки пожертвовал своей, Виктория впервые не знала, как поступить — убить одного, чтобы воскресить другого, или не нарушать ход событий. Есть и третий вариант: обменять жизнь Рудольфуса на жизнь Регулуса, а Александра убить, дабы не иметь свидетелей.       Сглотнув, Виктория гнала от себя мысли; однако в глубине души знала: если потребуется, она снова замарает руки в крови. Не для того, чтобы не дать супругу испытать потерю брата, как это случилось с ней, а чтобы самой не потерять того, кто стал ей братом, пусть и не по крови, хотя у них имелись родственные связи.       — Кого из них я должна убить? — вопросила она с твердой решимостью, не глядя на лицо Джеймса Поттера.       Он, примеривший тело ее брата, некоторое время молчал, обдумывая ее слова. Ему часто приходилось сталкиваться с глупцами, лжецами и крайне редко — с жертвенными эгоистами, коей он счел Викторию.       — Никого из них. Лестрейндж мне нужен. Ему отведена определенная роль. Александр нужен своему отцу, договор с которым я нарушить не смею.       — Значит я? — Встрепенувшись, Виктория обернулась. Ветка под ее ногами хрустнула, а когда она взглянула под ноги, обнаружила обугленные кости.       — Тебе кто-нибудь говорил, что ты задаешь много вопросов? Полагаю, да.       Оставив Викторию позади, Он подошел ближе к мертвому, чье тело не успело отпустить душу. Опустившись на колено перед хладным трупом, Его голос сошел до шепота. После Он провел ладонью по полученной ране мальчишки и та затянулась, а вместе с тем вернулось дыхание.       Он оказался на ногах — чистый, опрятный, не замарав белоснежный костюм.       — Мальчик восстановится со временем.       — Какова оплата?       — Свет души, — прошептал он и оголил грудь. Змея пожирающая свой хвост аккурат была выжжена на теле Джеймса Поттера. — Твой брат уплатил цену. Будучи мертвым, он оберегает тебя.       Виктория отвернулась, ужаснувшись увиденному. Она могла бы предположить многое, но на такое ее скудной фантазии не хватило бы.       — Он жив? Ему больно? — прошептала она обескровленными губами.       Ответов не последовало. Все от того, что этого ей знать не следовало.       — Когда полная луна одобрит небо, отправься в леса Блэков и продай мне свою тень, иначе я заберу то, что даровал. Помни об этом, Вильма.       — А мой сын? Где он? Он в порядке? — заголосила Виктория, приложив ладонь к груди, будто бы этот жест мог унять ускорившееся сердцебиение. — Он ведь жив, да? Мой Эрос…       И в этот раз Он не ответил».       Образ безликого Джеймса Поттера развеялся. Виктория осталась одна, но недолго, поскольку в следующий миг ее грубо вырвали из того измерения, так похожего на Лимб, в котором она была, — вернув в реальность. Первым делом, распахнув глаза, она увидела смурные, местами обеспокоенные лица Рудольфуса и Александра, нависших над ней.       Ее пробуждение оказалось резким. Вероятно, из-за этого они отпрянули. Алекс воздал хвалу Святым и Падшим, Рудольфус смачно выругался. Не поднимаясь, Виктория потянула руку к пальцам Регулуса, оказавшимся теплыми и ответившими на ее прикосновение мимолетным движением. Удостоверившись в том, что он жив, она снова отключилась.       В этот раз, пребывая во сне, Виктория силилась отыскать сына.       Рудольфус, кривя губы в привычном жесте, искоса взглянул на ведьму. После случившегося сегодняшней ночью он, совершенно того не желая и до последнего сопротивляясь, изменил мнение о ней. Не то чтобы он впредь станет относиться к ней с радушием, но порой придержит язык за зубами. Иначе, чего доброго, поджарит.       Не желая того признавать даже самому себе, Рудольфус Лестрейндж чувствовал невообразимую потребность, кою нельзя было облечь в слова, — опуститься перед Викторией Блэк, урожденной Поттер, на колени. Склониться перед ней так же, как перед Морганой Ле Фэй склонялся каждый мужчина.       — Меня зрение подводит или ты тоже этого видишь? — заговорил Александр с неподдельным удивлением.       Рудольфус хмуро обернулся, сначала подумав, будто появившийся перед глазами Блэк-мэнор — ничто иное, как мираж. Чья-то злая шутка, созданная, дабы ввести их в заблуждение. Однако земля под ногами оказалась вполне себе твердой, а на ней — ни намека на выжженный ореол Адским огнем.       — Сам себе не доверяю, — прохрипел Рудольфус, послав в небо алые искры.       Как знал: с минуты на минуты явится лорд Блэк, а ему за это время надо успеть глубоко и надолго спрятать изумление, судорогой исказившее лицо. Отчего-то Рудольфус был уверен: стоит ему взглянуть в зеркало, как тут же отыщет седые пряди волос.

***

Лондон, Великобритания 11 февраля, 1984 За месяц до начала событий.       Северус Снейп в компании двух мракоборцев — Бена Поппера и Тейлора Ройса, которых знал со школьной скамьи, ожидал заказ в баре «Чертог Вельзевула». Перед ночным дежурством они решили отобедать. Все трое заказали блюдо месяца, на которое шла приличная скидка, — жареного цыпленка с картофельным гарниром. Помимо этого Северус обошелся чашкой черного кофе, а вот его товарищи не устояли перед пивом — светлым, разливным.       Ели они молча. Изредка Тейлор шутил, взглядом провожая новых клиентов, прибывших в бар к вечеру. Контингент был разным: в общем зале расположились простые рабочие, волшебники среднего класса, временами заглядывала пьянь, долго в баре не задерживаясь; в приватном зале находились гости покраше, побогаче. Они дымили сигарами, потягивали вино, ожидая заказы — в основном гастрономические изыски, названия которых Северус вряд ли бы выговорил с первого раза.       Прожевав сочный, хрустящий картофель, Северус взглядом прошелся по помещению, до неузнаваемости изменившемуся после того, как Вальбурга Блэк приложила руку к работе бара. Она преобразила меню, сделав его более изысканным и расширив выбор блюд. Сириус, перед тем как одобрить проделанную работу матери, настоял на том, что цены должны остаться не кусачими. За это были благодарны многие простолюдины, частенько заглядывающие в бар.       Темные тона, преимущественно коричневых оттенков, позолоченные столовые приборы, бархат и мелкие детали интерьера явно давали понять: «Чертог Вельзевула» уже не то неприметное захолустье в Лютном Переулке. Как и прежде, сюда заглядывали мракоборцы, часто выпивавшие после смен. Алкоголь, подслащенный подобием сыворотки правды, развязывал их языки, отчего они подолгу говорили о делах Министерства магии. Не то чтобы всякому рядовому мракоборцу была известна важная информация, которая могла переломить ход войны, однако местоположение патрулей они обсуждали.       Осознав, что уж слишком долго он всматривается в спину Феликса Три, открыто флиртовавшего с Вальбургой Блэк, чье черное бархатное платье подчеркивало ее изящную фигуру, Северус стыдливо отвел взгляд. Он не хотел быть тем, кто подсматривает за работником Министерства, выше его по должности, тем более за матерью Сириуса. Далекий от сплетен, не привыкший впускать посторонних в свою жизнь, Северус не лез в чужую, не давал непрошеных советов, не зазывал на чашку чая, дабы настроить собеседника на нужный лад разговора.              Покойный Питер в этом был хорош. Он любил слухи, сплетни — и собирал их столь естественно, что злиться на него было невозможно, тем более что о друзьях он не говорил за спиной. Либо же они не догадывались, какие мысли витали в его голове.       — …Да ладно?! — Тейлор задорно хлопнула друга по плечу. — В самом деле уже ходят?       — Бегают! Носятся по дому ураганом. Глядишь, пройдет лет десять и они вступят в команду, как их папаня. Будут загонщиками, я в этом уверен! — с гордостью заявил Бен, отхлебнув пиво.       — Ну-ну, да, — согласился Тейлор, радуясь за счастье друга. — Мы с моей не планируем детей, но только пока. Сами понимаете, время сейчас темное…       Северус кивнул, словесно не участвуя в разговоре. Ему нравились эти двое, пусть он и не находил между ними и собой общих интересов. Они были такими же разными, как Северус и пестрые цвета в одежде. Вспомнить только, каких усилий ему требовалось, чтобы примириться с белоснежной формой мракоборцев.       — Эй, Снейп, а как там твой карапуз? Говорит уже?       Отняв взгляд от тарелки, Северус покачал головой. Посчитав грубым проявлением манер оставить вопрос без ответа, он прочистил горло.       — Бегает, ползает, гулять любит. Даже песни поет, когда ванну принимает, а говорить… нет, молчит. — Северус тускло улыбнулся, вспомнив, кто его ждет дома. — Знаю, он еще мал… Что, если он не может примириться с уходом Питера? Сами понимаете, он ему отец.       Бен хмыкнул, отложив столовые приборы в сторону. К еде он более не притрагивался.       — Это вряд ли. Дети редко запоминают детали из младенчества. Бывают исключения, да и то едва ли. Ты не волнуйся напрасно, скоро он у тебя заговорит. Да так, что ты рад этому не будешь, потому что больше он молчать не станет, — Бен улыбнулся белозубой улыбкой, вселяя веру в свои слова. — Ты прав, Питер его отец, и он навсегда таковым останется. Однако сейчас и далее ты — важная персона в жизни Ника. И именно тебя он станет звать отцом, вот увидишь.       Северус не ответил — слов не нашлось. Он был благодарен за то, что Бен выразил заинтересованность, поделился советом. И все же находил странным говорить о Нике с товарищами, даже не с друзьями.       Затянувшееся за столом молчание развеялось быстро с приходом Аластора Грюма, велевшего выдвигаться на патруль. Тейлор, видно испив храброй воды, решил напрямую спросить, что там у Феликса Три в личной жизни происходит. Аластор помрачнел и как следует отвесил затрещину Тейлору, наказав более не задавать вопросов, которые не касаются его напрямую. Тот поспешил с извинениями, а как поднялся со стула — получил по заднице сапогом.              — Еще хоть раз заговоришь со мной не по делу — вылетишь со свистом! — с угрозой в голосе заявил Аластор Грюм.       — Понял я, понял.       Потирая ушибленное место, Тейлор сам себя обругал за глупость. Дернул же его черт вести разговоры о личной жизни Феликса Три — Инквизитора. К тому же близкого друга Аластора Грюма и Марса Сэйнта. В любом случае, как бы задница ни болела, Тейлор знал: со свистом его из Министерства не выгонят и значок мракоборца не отберут. Их страна погрязла в гражданской войне, а это значит, что каждый боец на вес золота.       — Пора, выдвигаемся.       Перед тем как подняться из-за стола, Бен Поппер выудил из нагрудного кармана мантии колдографию, где был запечатлен он с красавицей женой и их двумя очаровательными близнецами. Улыбнувшись лицам родных, он губами прикоснулся к колдографии, а после аккуратно спрятал ее в карман.       Северус внимательно наблюдал за ним. Бен делал так всякий раз, как отправлялся на дежурство или патруль — эдакий его личный ритуал. Признаться честно, Северус, далекий от изнеженности, не понимал Бена, хотя сам при себе имел миниатюрную колдографию друзей, где были запечатлены как живые, так и ушедшие. Она была спрятана в отдельном отсеке его бумажника.       Выходит, сам себе противоречит — в этом он весь.       Патрулирование прошло относительно спокойно. Хотя был один весьма забавный случай: некий джентльмен со спущенными штанами выбежал из борделя, проклиная девиц, разоривших его. Те над ним насмехались, смело заявляя, мол, пить меньше надо и лучше следить за своим кошельком, а не то, чего доброго, обкрадут. Так и случилось. Да вот незадача — пьяный джентльмен, не успевший натянуть брюки, решил пожаловаться мракоборцам, велев тем задержать бродячих девиц и вытрясти из них его кровные золотые.       Бен расселся, Тейлор подхватил его смех, и совсем скоро джентльмен отправился за решетку — но лишь до утра, чтобы уберечь от гнева девиц, зарабатывающих как умеют. Тот сопротивлялся недолго, а как примостился на жесткой скамье, так и захрапел, забыв думать об утраченных галлеонах. Лишь изредка он сквозь сон проговаривал: «Устроит мне Розмерта… ох, устроит!». Северуса по-доброму позабавила конфузная ситуация, приключившаяся с давно не молодым джентльменом, и ему не терпелось рассказать о ней Розали.       Домой Северус вернулся с рассветом, в коридоре на крючок повесив мантию, по которой прежде прошелся очищающим заклинанием. Он выпил кофе, дабы не потерять бодрость духа, но как только опустился на диван — тут же задремал. Пробудился он, услышав в кухне голоса. Отца узнал, не прислушиваясь. Сам того не желая, он напрягся, скукожился, как в детстве, ожидая побоев, а затем вспомнил, что он давно не сопливый мальчишка. И, если придется, даст сдачи, а может, добьет, не пощадив.       Подцепив пустую кружку с журнального столика, на дне которой осталась кофейная гуща, Северус, не создавая шума, чему он научился в детстве — оттого что отца раздражало, когда он передвигался по дому, — вошел в кухню. Горло сжалось, словно болезненный спазм накрыл связки, не позволяя заговорить или хотя бы сделать вдох. Несколько секунд он, замерев, не мог пошевелиться. Тревожные мысли вихрем проносились в его мозгу, но сам он оставался неподвижен.       Тобиас Снейп, мужчина высокий, худой, до отвращения неприятный внешне, через плечо с ленцой обернулся на вошедшего в кухню сына. Как бы Северус ни старался быть тихим, отец всегда его слышал — его слезы по ночам; шепот, когда он играл оловянными солдатиками, купленными матерью на распродаже; невесомые шаги, под тяжестью которых половицы скрипнуть не смели. Однако Тобиас видел и слышал все, во всех смыслах обращая жизнь сына в агонию бесконечного страха.       Даже сейчас, повзрослев, окрепнув, обретя независимость, Северус чувствовал себя слабым под взором отца — пустым, лишенным чувств.       — Гляди, сынок, кого к нам принесло? — нарушил тишину Тобиас, крепче перехватив на руки Николаса.       Мальчишка, увидев Северус обрадовался, потянул к нему руки, но Тобиас его не отпустил. Почуяв неладное, в чем Северус никогда не ошибался, уж точно не по отношению к отцу, он незаметно потянулся за волшебной палочкой, находившейся в набедренном чехле. Тобиас был слишком увлечен Ником, чтобы проследить за движением сына.       — Отпусти его, — произнес Северус, сузив глаза, отчего его лицо приобрело угрожающий вид.       — С чего бы? Я его как следуют воспитаю. — Тобиас обнажил зубы, сгнившие за время его заточения в маггловской тюрьме. — Искореню его… недостаток.       — Магию.       — Не произноси этого слова в моем доме! — словно обезумев, закричал Тобиас, сильнее, чем следовало, усилив хватку. Николас зашелся в плаче. — Он не будет таким, как ты. Неудачником, жалким отребьем общества. Как и ты и твоя глупая мамаша!       Проглотив услышанное, Северус вышел вперед, наведя волшебную палочку на отца.       — Я сказал, отпусти моего сына.       На миг Тобиас скривился от отвращения, точно старый, всеми позабытый изюм, затерявшийся на высокой кухонной полке, которой не касалась влажная тряпка долгие годы. Затем он рассмеялся — гнусно, озлобленно, совершенно омерзительно.       — Ты слабак. — Тобиас усадил мальчика, залившегося слезами, на высокий табурет, зная, что тот боится высоты. — Ты бесхребетный трус, ни на что не способный. Ты даже не смог вырасти нормальным. Выродок. Такой же, как твоя мамаша…       Северусу потребовалась небывалая сила воли, чтобы и в этот раз пропустить жестокие слова отца мимо ушей. Вероятно, присутствие Николаса спасало ситуацию, не давая Северусу окончательно впасть в гнев, пустившись в перепалку с отцом, из которой он не выйдет победителем. Лишь снова изранит свое сердце жестокостью и нелюбовью родителя.       — Ники, помнишь, как мы играли? Закрой глаза, я покажу тебе фокус.       Мальчонка послушался. Шмыгая носом, он смежил веки, ожидая, когда Северус скажет: «Открывай!». Время тянулось, но нужного слова, которое бы ознаменовало собой рождение фокуса, не последовало. Тем не менее Николас не открывал глаз, предвкушая, что для него готовит Северус.       — Смотри на меня. Я хочу видеть твое лицо, — сглотнув, Северус вложил в заклинание, легко соскочившее шепотом с его губ, — всю свою ненависть, взращенную отцом. Гнев, злобу, неуверенность, страхи, которыми он его наградил. — Авада Кедавра…       Тобиас Снейп, не успев осознать произошедшего, до последнего не веря, на что способен его сын, которого он научил ненавидеть себя, людей и мир вокруг, — упал замертво. Прямо на кухонный пол с оглушительным грохотом, от которого Николас вздрогнул, но глаз не открыл.       До последнего не веря в то, что натворил, Северус спохватился быстро — подлетел к мальчишке, взял его на руки и, переступив через тело отца, унес его в комнату. Николас послушно открыл глаза, когда услышал заветное: «Открывай». Северус проделал фокус с пальцами, которому научился лет в пять, и Николас тут же залился смехом, раза три хлопнув в ладоши. Он позабыл о Тобиасе и был рад тому, что его поблизости нет.       — Ты посидишь здесь, пока я… поколдую над зельем?       Николас кивнул, держась за прутья деревянной кроватки. Он был послушным ребенком, однако не говорил, чем тревожил Северуса, обегавшего маггловских врачей и колдмедиков. Те твердили — это нормально, беспокоиться незачем, но Северус по-прежнему тревожился. Он помнил, как Гарри заговорил быстро и четко, когда ему еще года не было, а Николас, почти достигший трех лет, упрямо молчал.       — Ты за главного, присматривай за ним, — обратился Северус к коту, пригрозив ему указательным пальцем.       Рыжий кот, прибившийся к чете Снейп сразу после похорон Джеймса Поттера, издал протяжное мяуканье и, перепрыгнув через подлокотник дивана, оказался в кроватке Николаса. Тот засмеялся, принявшись гладить кота, имя которому пока что никто не придумал. Северус животных не любил, если те не входили в рецепты зелий, но по необъяснимой причине к коту привязался. Знал: то не просто уличный кот, а кот из волшебного мира. Может, чей-то потерянный фамильяр либо же маледиктус.       Северус не знал точно, потому что не выяснял. А не выяснял потому, что времени не было заняться этим вопросом.       Вернувшись в кухню, Северус вполне спокойно отреагировал на мертвое тело отца: его глаза были широко распахнуты, а на кривых губах застыла ухмылка. Ему не было его жаль. Не было стыда и отвращения к собственному поступку. Один лишь вопрос: «Как избавиться от трупа и не попасться Министерству магии?». Он мог провернуть это в одиночку, но опыта не было. На ум пришло имя лишь одного знакомого, который, по мнению Северуса, знал, как грамотно прятать трупы.       Набросав пару строк на пергамент, Северус смял его и, прочитав заклинание, отправил к адресату. К счастью, тот явился быстро — десяти минут не прошло. Хмельной после вчерашней ночи в баре, зато с иголочки одетый. Впрочем, как всегда. Регулус Блэк, чего греха таить, выглядел всегда опрятно и ухоженно, точно его в любой момент могут сфотографировать и поместить на обложку «Ведьмополитена».       — Это ты его укокошил? — ухмылка проступила на губах Регулуса, прислонившегося к дверному косяку. — Я так и знал, что этим все закончится. Либо ты его убьешь, либо я это сделаю за тебя. Знаешь, мне твой папаша никогда не нравился.       Северус выдохнул. Он давно пожалел о том, что, будучи в не самом трезвом состоянии в канун минувшего Нового года, поделился с Регулусом темными историями из своего детства. Впрочем, все не так ужасно, поскольку и у Регулуса в ту ночь язык развязался. Потому компромат друг на друга у них имелся ого-го какой.       — Рад, что ты на моей стороне. Поможешь?       — Еще бы! Как избавляться будем?       — Думаешь, если бы я знал, стал бы звать тебя? — Северус нахмурился, уперев руки в боки.       — Я думал, ты без ума от моей компании. Признай, я твой лучший друг. Да, мы не особо ладим, но ты, я уверен и в этом не ошибаюсь, доверяешь мне как самому себе.       — Кажется, ты не протрезвел. С чего вдруг такие выводы?       — Оглянись: я здесь один! Из всех своих знакомых ты позвал меня, — Регулус ухмыльнулся, ощутив себя востребованной персоной, пусть и в неприметном доме, навеявшем на него хандру не столько мрачной обстановкой, сколько размером — крохотным. — Твоей подружки здесь нет, других лиц я тоже не вижу.       — Розали не должна участвовать в этом: если Министерство узнает, меня отошлют в Азкабан. Все мои знакомые работают как раз в Министерстве. Я бы позвал Вики, но она в последнее время странно себя ведет, а Сириус вовсе на себя не похож. Другие мои друзья — мертвы. Вот ты и остался один.       — Единственный, — поправил Регулус, лукаво приподнял брови. — Не будем о моей семейке. Давай начнем.       Вдвоем они трансгрессировали вместе с телом Тобиаса Снейпа на окраину леса. Им повезло не наткнуться на мракоборцев, которые ближе к вечеру начинали патруль поблизости. Регулус вел его окольными путями к нужному месту, совершенно точно незнакомому Северусу. Вскоре послышался шум воды, а это значило — они подошли к речке, грубо бросив мертвое тело на холодную землю.       — Ты хочешь его похоронить? — вопросил Регулус, искоса поглядев на Северуса в темноте наступившего вечера.              — Нет. Пусть мама хотя бы после смерти не находится с ним рядом, пусть будет свободна… Слишком много чести мастерить для него могилу. Он этого не достоин, — отрезал он жестко.       Регулус кивнул, понимая. Минуту спустя он предложил уничтожить тело черной магией. Поскольку они прибыли в лес, кишащий вампирами, куда не суется Министерство магии, следы темного заклинания останутся скрыты. Как и запах смерти, который перебивают вампиры, чьи алые глаза раз-другой сверкали во тьме высоких деревьев.       — Я сделаю это сам, — заявил Регулус, сделав шаг вперед. — Ты сегодня постарался на славу, отдохни.       Северус кивнул, выдохнув с облегчением. Усевшись на пенек, он с искоркой интереса наблюдал за тем, как ловко работает Регулус — его движения были точные, почти отточенные опытом. Стало ясно: он знает, что делает. Снова и снова произнося строки несомненно темного заклинания, Регулус проделывал волшебной палочкой сложные фигуры, будто выводя руны в воздухе, известные лишь ему.       Вскоре, по истечении нескольких минут, хладное тело Тобиаса Снейпа пеплом растворилось в воздухе. От него не осталось останков — одна лишь поношенная одежда, которую Северус предал огню, дабы не оставлять следов отца в этом мире, дабы скрыть свое преступление.       Стоя плечом к плечу, Регулус и Северус молча глядели на то, как догорает дермантиновая кожаная куртка и вельветовые штаны. Они не торопились вернуться: Розали Мартин, не знавшая о случившемся, пришла в дом Северуса почти сразу после его ухода, поэтому он знал — Николас не один.       — Тебе нужно выпить. Сам понимаешь, не каждый день отца убиваешь. Это надо отпраздновать!       Северус не стал возражать. Вместе с Регулусом он трансгрессировал в бар «Чертог Вельзевула», где сегодняшней ночью за барной стойкой стояла одна из официанток — Зои Фейри. Миловидная, приветливая и тихая — все равно что незаметная. Северус не удивился отсутствию Сириуса: как знал, тот за последний год позабыл про свой бар, где-то извечно пропадая. Как он думал — в Блэк-мэноре, на самом же деле Сириус не прекращал поиски Виктории.       Хмель быстро ударил в голову, и совсем скоро Северус позабыл о Блэках, родителях и, не зная, что Регулус опрокинул над его кружкой пива сыворотку правды, украденную из запасов матери, — пустился в долгий монолог о расчудесной Розали Мартин. Регулус слушал внимательно. Поначалу думал узнать что-то важное, чтобы в будущем шантажировать и издеваться над Снейпом, но вскоре оставил сию затею, став внимательным слушателем.       — …У нас, наверное, нет такой необузданной страсти, какая есть у Вики и Сириуса…       — СиТори, — поправил Регулус, — помнишь, это мы придумали, когда пытались их свести. Ну, когда у моей сестрицы память отшибло.       — Точно! — Северус икнул. — За это надо выпить. Постой, у тебя есть сестра?       — Не бери в голову. В родовых ветвях моей семейки черт ногу сломит, а тебя тем более перешагнет.       — И то верно.       Их кружки сошлись в глухом звоне, после чего они на спор, кто быстрее ополовинит пиво, — поглядывая друг на друга, стали соревноваться. Победу одержал Регулус, поскольку опыта у него было в разы больше, да и проигрывать он не любил, даже в пустяшных соревнованиях.       — …Так вот, нет такого безумия, как у СиТори, но мы понимаем друг друга, поддерживаем, выручаем и… Я ни с одной девушкой не говорил так долго, как с Рози.       — О, вы говорите? — удивился Регулус смешливо. — А секс у вас какой?       Если бы Северус был трезвым, непременно покраснел бы. Но, к счастью, он как никогда был раскрепощен и честен.       — О-оо-о, она потрясающая. Наш секс мне иногда снится. Мерлин всемогущий, я с ума схожу, когда она берет меня…       — Без подробностей! — Регулус поднял руку, жестом попросив официантку повторить заказ. — Слушай, если вы друг друга понимаете, говорите, а не слова жуете, еще у вас и секс отличный…       — Самый лучший, — Северус улыбнулся скромно, что делал редко. Чаще — с Розали и Николасом.       — Тогда это любовь. Говорю тебе как гуру любви!       То ли выпитый алкоголь так повлиял, то ли Регулус был как никогда убедителен — Северус поверил. Не стал шутить о том, что Блэк-младший скорее мальчишка в сравнении с дамским угодником Дамианом, по которому слюной исходит, но уж точно не гуру любви.       Регулус был рад тому, что к его словам прислушались. Более того, даже совета попросили. Он и здесь не оплошал, посоветовал, как на духу:       — Жениться тебе надо! Сам подумай, если она тебя сейчас терпит — это уже половина успеха. Ты не молодеешь, не сегодня-завтра помереть можешь, а так у тебя хотя бы дом есть. Хоть что-то к рукам приберет.       — Рози не такая, — хмуро затряс головой Северус.       — Все они не такие. Сначала трусы с тебя стягивают, а потом кошелек. Знаю я таких, лично в борделе отымел… — Регулус осекся, не став делиться тем, как легко его пьяным облапошили девицы, умеющие до десяти считать. — В общем, опыт есть. Знаю, о чем говорю.       — Я даже не уверен. Сам посуди, время сейчас не самое лучшее.       — Именно! Поэтому медлить нельзя. Умрешь в любой момент, а на свадьбе своей не погуляешь. А ты у нас мужчина видный, во-оо-о какое силище. Ты что, качаешься?       — Ну так, — Северус приосанился, демонстрируя мускулы. — В зал при мракоборческом центре пару раз в неделю заглядываю.       — Не знал, что он у нас есть.       Северус окинул Регулуса взгляд. Физически тот был силен, но с виду хилый донельзя.       — Оно и видно, поверь.       Ближе к полуночи, прихватив бутылку шотландского огневиски из бара, Регулус и Северус трансгрессировали к Блэк-мэнору, огражденному защитными чарами, после чего продолжили путь пешком. Державшись друг за друга, чтобы не упасть, они порой оступались, путались в ногах и несли полную бессмыслицу, однако друг друга понимали.       Пройдя около двух миль, тесно прижавшись друг к другу, они добрались до нужного места, оказавшись у фамильного склепа Блэков. Оглядевшись и прищурившись, чтобы хоть немного разглядеть что-то в темноте, Северус восхитился очертаниями Блэк-мэнора, красоту которого нельзя было описать ни одной статьей Риты Скитер.       Колонны, конусные башни, вереница арочных окон и огромная парадная лестница, по площади казавшаяся больше всего дома Северуса, в лунном свете выглядели не менее впечатляюще, чем при дневном. И пусть он не увидел всего, но восхитился и осознал: такому, как он, ни за что на свете не оказаться даже у подножия Блэк-мэнора.       — Не отставай! — прикрикнул Регулус, освещая путь вглубь склепа факелом. — Смотрите, кто у нас тут. Ну что же, я обещал помочиться на твоей могиле, папенька. Так и быть, не стану открещиваться от своих слов.       Поместив факел в кронштейн, Регулус ухмыльнулся — недобро, грязно. Расстегнув ширинку на брюках, он сделал задуманное, опорожнил желудок, замочив табличку погребальной ниши отца. Ему во многих смыслах стало легче — морально и физически.       Северус наблюдал за ним, едва разинув рот. Впрочем, осуждать не смел. Без того отличился, убив отца несколькими часами ранее.       Так и простившись, в темном склепе, освещенном факелом, Северус, дав обещание Регулусу не затягивать с женитьбой, поспешил трансгрессировать домой. Сам же Регулус мечтал оказаться в своей постели и забыться во сне, где мог быть с тем, кто не покидал его мысли и чьи карие глаза пленили его еще до того, как он окончил Хогвартс, став одним из лучших учеников на своем курсе.       Прежде у Северуса и Регулуса, друзей по несчастью, состоялся короткий, довольно откровенный разговор.       — Знаешь, ты не такой уж гнусный и мерзкий, как я о тебе думал. Есть в тебе что-то интересное… где-то глубоко в тебе. Гордись этим, мышь летучая!       — И ты не такой отвратительный повеса с прокуренными мозгами. И в тебе есть… что-то есть.       — Дай обниму тебя, друг!       Регулус и Северус, потянувшись друг к другу, столкнулись лбами. Затем рассмеялись, потрепали друг друга по плечам и разошлись. Будто бы вместе не избавились от трупа, не разделили барную стойку за душевным разговором, не осквернили могилу покойного. Вполне вероятно, что с завтрашнего дня они, как прежде, станут делать вид, будто друг друга не выносят, однако их связь — тонкая, едва заметная — закрепилась за вторым честным вечером.       Северус не помнил, как вернулся домой. Не помнил, как с пьяной улыбкой предложил Розали переехать к нему, а она, обомлев, обещала подумать. Не помнил, как он, осыпав ее комплиментами, весьма корявыми, впервые разоткровенничался о своих чувствах. Рассказал, как она дорога ему, как он боится разочаровать ее и как ему страшно от того, что столь невыносимо прекрасная девушка, как Розали Мартин, совсем скоро поймет, что Северус не достоин взглядом ее касаться.       Он говорил быстро, сбивчиво, зато искренне. Розали ловила его слова с открытым ртом, порой смеясь. Впервые она не пожалела о том, что впустила нового человека в свою жизнь — мужчину.       Северус крупно ошибся, когда признался за сегодняшним разговором Регулусу, будто бы у него с Розали нет той бешеной энергии чувств. Потому что как только Розали заткнула его поцелуем, услышав все, что было ей адресовано, они предались разврату прямо на кухонном столе. И да, тут бы его Регулус мог похвалить за честность: секс у Северуса с Розали был в самом деле чудесный. Они идеально подходили физически и эмоционально.       Проснувшись первым, Северус, пьяно улыбаясь, любовался заснувшей на его груди Розали. В его глазах, мечтах и мыслях не было женщины краше.       — Я был серьезен, когда предложил тебе переехать. И от своих слов не отказываюсь, — заговорил он, когда ее веки дрогнули.       Не открывая глаз, Розали ответила:       — Я боялась, что ты этого не вспомнишь.       — Ты можешь здесь все переделать, если пожелаешь. Я доверяю твоему вкусу, к тому же хуже быть точно не может, чем есть сейчас.       Они рассмеялись, потянувшись за поцелуем, который обещал перерасти в гораздо большее, если бы в дверях не появился заспанный Николас с рыжим котом и громким «мяу», осведомившим об их присутствии. Розали и Северус спохватились, отстранившись друг от друга. Она натянула одеяло до подбородка, а он принял сидячее положение, поманив к себе Ники.       Николас шустро забрался на постель, первым делом бросившись Северусу на шею. Тот обнял его, смежив веки.       — Папа.       Сердце Северуса сжалось. На глаза мгновенно навернулись слезы. Он не верил.       Розали ахнула, прикрыв ладонью рот от умиления.       — Ники…       — Мой папа!       Николас крепче обнял Северуса за плечи, устремив взор на светлую мужскую фигуру, невидимую для Розали и Северуса. Фантом улыбнулся, а после растворился в воздухе, выполнив незавершенное дело, удерживавшее его душу в мире живых.       С того дня Розали переехала к Северусу, став жить у него днем и ночью. Вдвоем они воспитывали Николаса, начавшего говорить и, как верно подметил Бен, замолкать более он не желал, — готовили, ужинали семьей за столом в кухне. Рядом был рыжий кот, имя которому дали Поттер-Жмоттер. Розали обустроила дом по-своему, и вместе с ее переездом он ожил, стал уютнее, теплее. Настоящим домом, в который хотелось вернуться.       Мужской фантом, часто навещавший Николаса Петтигрю вот уже не первый год, более не возвращался. Незачем было, поскольку он обрел желанный покой вместе с тем, как Николас обрел семью — отца, готового пойти на все ради его безопасности и счастливой жизни, и мать, полюбившую его как родного. Втроем они были счастливы.

***

27 марта, 1984       Три долгих дня Сириус провел у постели Виктории, изредка навещая брата, так и не пришедшего в себя. Шрам Регулуса на шее, все еще свежий, пугал его, наводил на мысли, будто находиться в мире живых ему осталось недолго. И так-то оно так, если бы не сердцебиение, едва слышимое. Его крепкое сердце билось, с губ сходили редкие вздохи. Несомненно, он был жив. И в этом заключалась заслуга Виктории, о чем не сразу, но Александр и Рудольфус поведали Сириусу.       — …Что она там делала? Почему дементоры напали на нее без причины? Они ведь подчиняются Министерству Франции… — устало выдохнул Сириус, подбородком уперевшись в кулак. Он сидел в кресле подле кровати Виктории, за три дня не пошевелившейся, не проснувшейся, к его величайшему сожалению. — Я видел, что стало с монастырем. Причастна ли она к этому?       Вальбурга, тенью замеревшая за спиной сына, разлила зелье из колбы по чашам. Ей пришлось тяжело, когда она вновь столкнулась с тем, что стала затворницей собственного разума, потеряв власть и контроль над собственной жизнью. Однако в разы сложнее ей стало, когда несколько дней назад Сириус вернулся с Викторией на руках, а Александр удерживал на своем плече Регулуса. Оба они не подавали признаков жизни. Оба были холодны и бледны.       В ту зловещую ночь Вальбурга поседела. Ее черные пряди у лица окрасились серебром, переливаясь с серыми глазами. Долгое время, пренебрегая сном и принятием пищи, она провела в лаборатории, колдуя над зельями, изучая древние книги, которые могли бы объяснить, как помочь Виктории и Регулусу прийти в себя. На все один ответ: «Необходимо время». И пока двое важных для нее людей томились в мире сновидений, Вальбурга мучила себя, не смыкая глаз.       Вальбурга не присутствовала при разговоре сына и Алекса с лордом Лестрейнджем, поскольку страшилась того, какими могут оказаться ответы. Боялась узнать, что стало с ее младшим сыном, отчего на нем увечья и почему он не приходит в себя, разбивая ей сердце. Вальбурга возносила молитвы, создавала обереги для здравия Регулуса и Виктории, чаще проводя время у постели сына. Она держала его за руку, звала по имени и старалась не унывать, как бы ни блестели слезы на глазах.       Как бы ни было трудно, Вальбурга не унывала. Она оставалась сильной, несгибаемой, чтобы в случае необходимости Сириус мог опереться на ее плечо. Как и мать, он переживал свою боль в одиночку, отгородившись от семьи и их неумелой поддержки. В основном Сигнус и Друэлла подбадривали его тем, что они сделают с теми, кто посмел посягнуть на их семью. Клялись проклясть, покалечить, вырезать семьи. Такой уж извращенной была их поддержка, вполне соответствующая их семье.       — Не знаю, Сириус. Посмотрим, что расскажет Виктория, когда придет в себя.       Тронув сына за плечо, перехватившего ее ладонь, Вальбурга не сумела выдавить из себя улыбку. Она храбрилась, держала лицо, скрывая истинные чувства, тревожившие ее посредством дурных мыслей.       — А если…       — Не думай о плохом. Будь со своей женой, а я побуду со своим сыном.       Вальбурга ушла неслышно, отправившись в опочивальню сына, — оставив чашу с зельем, должным укрепить организм Виктории. Сириус напоил супругу и стал дожидаться ее пробуждения. Терпеливо, но с тревогой в сердце. Вскоре он, сомкнув глаза, задремал, не ведая о том, какие сны посещают Викторию.       «Ступая босыми ногами по земле, Виктория оглядывалась, пытаясь отыскать знакомые лица. Вернее, одно единственное — Эроса. Чувствуя его присутствие, его запах, словно бы не покинувший кожу ее ладоней после череды кровавых смертей в монастыре, — Виктория шла по его следам. Она выкрикивала его имя, слыша, как ее подводит собственный голос, скованный дрожью.       В темноте мертвого леса, который не населяли магические твари, в воздухе медленно витал снег. Он будто бы лучился, пусть Виктория и не замечала ни звезд, ни луны. Не сбавляя темпа, она шла, оглядываясь, изредка замечая смазанные тени. Некоторые из них наблюдали за ней с интересом, другие проносились с плачем сквозь нее, отчего она всякий раз ощущала неприятный холодок.       — Эрос! Мама здесь, мама рядом… Эрос, милый, где ты?       Ее вопрос, как и предыдущие до него, остался без ответа.       Как никогда прежде, Виктория ощущала себя всеми покинутой и беспомощной. Ее не слышали, не видели, но, что хуже — она не могла отыскать сына, отнятого у нее насильно. Виктория не знала, как долго ходила по лесу, как часто выкрикивала имя первенца и сколько раз умылась слезами.       Она потеряла осязаемость времени: что день, что ночь — одинаково темны.       — Вик…       Услышав до боли знакомый голос, отозвавшийся в ней печальной тоской, Виктория обернулась. В нескольких ярдах от нее стоял Джеймс — ее брат-близнец. Не фантом, не облик. Настоящий.       — Джим!       Виктория бросилась к нему, и по мере того как быстро она приближалась, вырисовывался сверток, обернутый в белоснежную ткань. Джеймс крепко держал его, словно бы укачивая. Осознав, что это не просто сверток, а ее сын, Виктория не сдержала безмолвных слез, пролившихся по щекам. Она прижала ладони ко рту, будто бы намереваясь заглушить плач, которого не последовало.       — Это он? Пожалуйста, дай мне его… всего на мгновение. Пожалуйста, позволь мне взглянуть на него. Он голоден? Он пьет только мое молоко.       Виктория тянула руки к сыну, не замечая слез, застеливших ее взор, — но поймала лишь воздух. Тогда из горла ее вырвался горестный плач, слишком быстро затихший, потому что она боялась потревожить сон Эроса.              — Не позволено, мне жаль. Живые не могут касаться мертвых.       — Что ты такое говоришь? — Виктория затрясла головой, не желая верить, что сын ее больше не в ее мире. — Пожалуйста, отдай мне моего сына. Я его так долго искала.       Джеймс отдалялся. Сам он оставался на месте, но расстояние между ними крепло.       — Знаю, твое сердце разрывается. Так было и со мной, когда я покинул тебя и Гарри, — Джеймс говорил степенно, монотонно. И голос его совершенно не был похож на его всегда веселый, задорный. — Я могу унять твою боль.       — Как?       — Каждую ночь ты будешь видеть своего сына во снах: как он растет, как меняется, как становится мужчиной, похожим на Сириуса. Но есть условие: когда ты умрешь, больше никогда его не увидишь. Есть и второй вариант: ты никогда не увидишь Эроса в видениях, он никогда не явится в твои сны, однако после твоей смерти — вечность ваша. Вы сможете воссоединиться, как это сделал я, отыскав по ту сторону Лили, нашу мать и остальных.       Виктория была готова взвыть от собственной никчемности и от жестоких условий, непосильных для нее. Года два назад она считала, будто в ней нет материнского инстинкта, а теперь пальцами намертво вцепилась в плечи и отвернулась, чтобы не соблазниться и не согласиться на те условия, которые могли бы ослабить ее боль по ночам.       Сколько еще она проживет? Полвека, сто лет или гораздо больше? Согласна ли она видеть сына каждую ночь, но лишь во снах, рискуя сойти с ума от того, что все не по-настоящему? Или прожить эту жизнь без него, чтобы никогда не расставаться в вечности? И что такое эта вечность — иллюзия или шанс вновь обрести всех тех, кого она любила и потеряла?       — Я согласна, — прошептала Виктория, содрогаясь от рыданий. — Пусть это будет вечность. Пусть он всегда будет со мной.       Она не видела, как белоснежный сверток растаял в руках Джеймса. Не слышала, как он сказал ей: «Не беспокойся, малышка Вик, я позабочусь о твоем сыне так же, как ты заботишься о моем».       Джеймс, облаченный в белоснежную мантию, которую мракоборцы обычно надевают на парады или светские вечера, подошел к сестре со спины. Его медали, дарованные за героизм и спасение человеческих жизней, поблескивали золотой рябью на груди.       Склонившись над ухом сестры, Джеймс прошептал:       — Возвращайся, ты нужна своей семье. Рано тебе к мертвым.       Затем он коснулся ее, но рука его прошла сквозь ее грудь. Виктория ахнула. Ее слезы высохли, раны на сердце затянулись. Боль не прошла, но померкла, перестав удушать. Она воспряла духом. Вспомнила, ради чего боролась так долго, томясь в монастыре, рискуя своей жизнью, дабы сдержать клятву, данную Вельзевулу».       Сириус очнулся ото сна ближе к ночи. Протерев заспанные глаза, он в ужасе подорвался с кресла, не обнаружив в постели Виктории. Он кинулся на ее поиски, заглядывая в комнаты поместья, но так и не нашел ее.       — Кикимер! — взревел от отчаяния Сириус, призвав домовика.       — Лорд Блэк, — Кикимер почтенно склонил голову.       — Где моя жена?       Кикимер, взглянув на мужчину исподлобья, потянул тонкие морщинистые губы в уродливой ухмылке. Словно преобразившись, он был похож на черта.       — Леди Блэк навещает вашу гостью, господин. Кикимер помог своей госпоже с организацией встречи.       Хмыкнув, Сириус опустил плечи. Он мог бы предположить, куда потянет его супругу после пробуждения. Более не обращая внимания на домовика, Сириус, понимая, что увиденное ему наверняка не понравится, спустился в подземелья. Там, в темноте, разгоняемой настенными факелами, слышались голоса.              Сириус ускорился, добрался до нужной камеры и, дабы не тревожить единение женщин, плечом примостился к дверному проходу. Не смея вздохнуть, он наблюдал за тем, как Виктория вытаскивает ответы из Женевьевы. В отличие от него, она не использовала инструменты — управлялась магией, шаг за шагом сжигая душу Женевьевы, спятившей от криков.       — До чего же хорошая первая леди Франции, — хрипло просипела Виктория. — Что мне сделать, чтобы ты осознала, как глубоко ты меня ранила? Вырвать твое сердце? Так оно мне даром не нужно. Или лишить тебя дочерей, а, может, внуков?       — Они невиновны…       — Мой Эрос был невинным! Он был совсем младенцем, беспомощным и слабым, когда ты вырвала его из моих рук. Что он пережил в мое отсутствие? Как долго он плакал? Трогали ли тебя его крики, когда он звал меня? Что ты чувствовала, когда отнимала его жизнь?       Поволока скверны затуманила взор Виктории. Без слез, без сожаления, она вонзалась в разум Женевьевы, мучая ее, ища ответы на вслух незаданные вопросы.       — Мне жаль! Клянусь тебе, мне жаль!..       — Ложь. Ты знала, на что шла и ради кого старалась. Неужто ты полагала, что он вознаградит тебя? Он — убийца родичей. И ты такая же.       Женевьева попыталась возразить, что далось ей с трудом, поскольку рваная, жуткая рана проходила от правой стороны ее лица до левой, задевая губы. Кожа, покрывавшая левую сторону ее щеки, сгнила под воздействием инструментов Сириуса и его весьма спорных, однако действенных методов работы. Когда-то немолодая красавица-вейла, которой нельзя было дать больше тридцати пяти, ныне походила на воскрешенный живой труп.       Ее прелестные рыжие волосы, коротко остриженные, с залысинами на голове, неприметно покоились под ее босыми ногами, испачканными в крови. Красота сошла с лица Женевьевы в то самое мгновение, когда Фредерик Поттер отнял ее магию. Жалкая, ничтожная и столь же беспомощная, как те дети, которых она погубила, дабы вернуть в мир живых чудовище — Душегуба.       — Что мне с тобой сделать, чего не сделала с тобой моя семья до меня? — задалась вопросом Виктория, потерев кончик подбородка. — Отдать тебя в бордель, чтобы с тобой порезвились так, как ты развлекалась в постели с Марсом, изображая меня? Да только кто на тебя взглянет теперь? Быть может, мне стоит позволить Вальбурге поэкспериментировать на тебе или позволить это сделать Моргане? Что мне с тобой сделать, бабуля?       Виктория склонилась над Женевьевой, с полным безразличием заглянув в ее перепуганные, широко распахнутые глаза. Глаза первой зелени. Такие, какие были у Юфимии. При мысли о матери Виктория внутренне дрогнула. И, не подав виду, отвела взгляд, а затем отступила.              — Я поступлю иначе. Приготовься, будет больно.       Возложив исцарапанные, с незажившими ожогами ладони на чело Женевьевы, Виктория смежила веки, позволив скверне свободно течь по ее крови, огибая кости. Темные вены забились под ее белой кожей, утратившей румянец.       Женевьева кричала во всю мощь своих легких, пытаясь вырваться. Путы не давали ей этого сделать, и чем дольше она сопротивлялась, тем больнее ей было. Шипы на спинке стула вонзались в ее спину, царапая, уродуя.       Прищурившись, Сириус пытался сообразить, что делает его женушка, каким образом мучает свою бабку, недостойную смерти. На ум толком ничего не приходило. Он не был знаком с черной магией так, как Виктория, оттого терялся в сомнениях — должен ли он ее остановить или позволить довести дело до конца.       Когда ореол ослепительного света окружил женские фигуры, Сириус, прикрыв глаза ладонью, был готов двинуться вперед, как на его плечо легла ладонь Тома. Не глядя на верного соратника, он взгляда не мог отвести от того, как работала Виктория. Как легко ей давалось то, чему не всякий темный колдун готов обучить другого. Совершенно точно — она действовала на инстинктах, как учила Моргана Ле Фэй.       — Я должен…       — Нет, не должен, — отрезал Том, не позволив Сириусу вмешаться. — Это ее право на месть.       Сглотнув, Сириус отвернулся, не став возражать. Ему дела не было до того, что станет с Женевьевой и какие могут последовать за ее гибелью последствия. Сейчас его тревожила Виктория: ее состояние, ее магия и то, почему ее рука была черна, словно обуглена. Регулус страдал той же бедой. А лекарство? Сириус был слишком занят поисками супруги, чтобы обратить внимание на младшего брата, нуждающегося в его помощи.       Свет рассеялся, а вместе с ним высохли слезы на щеках Женевьевы Шарль-Жермен. Потускневшая, разбитая, она впервые выглядела сломленной, будто бы в одночасье потеряла все, что было ей дорого.       — Я хотела выжечь твою душу, как это сделала ты со мной, отняв мое дитя. Однако затем я подумала: есть ли смысл брать такой грех на душу, отнимая у Люцифера возможность покарать тебя, измываться над твоей душой вечность? — прошептала Виктория на ухо неподвижной Женевьеве. — За время своих злоключений я уяснила одно: он не любит, когда забирают его игрушки, зато вознаграждает, если их ему доставить.       — Что ты со мной сделала?       Виктория выпрямилась, не обратив внимания на застывших от нетерпения услышать ответ Сириуса и Тома. Лицо второго казалось ей знакомым, но вспомнить, кто он, — не получалось.       — Воспользовалась методами работы дементоров — отняла у тебя все светлые воспоминания, когда-либо тобой пережитые. Не волнуйся, я не так жестока, как ты, чтобы отнять твою человечность. Я оставила тебе всю боль, ненависть и стыд, которые со временем сожрут тебя. Ты никогда не вернешься домой, Женевьева. Добро пожаловать в твой личный ад.       Женевьева взвыла, умоляя убить ее. Крики ее никого из присутствующих не тронули.       Виктория направилась к выходу, задержавшись подле Сириуса и Тома, глядевших на нее с опаской и восхищением. Истосковавшись по супругу, она потянулась к его ладони, более не желая с ним расставаться. Преисполнившись нахлынувшими чувствами, облегчением от того, что любимая жива и здорова, насколько это было возможно, Сириус, не смущаясь чужого присутствия, обнял ее за талию, лбом прижавшись к ее шее.       Прикрыв глаза всего на мгновение, Виктория позволила минутной слабости в лице Сириуса отвлечь ее от неотложных дел. Она цеплялась за его руки, ногтями неосознанно царапая его кожу, боясь того, что если отпустит — он исчезнет. Как ускользал из ее снов каждый раз, когда она молилась, взывая к нему. Сириус шептал что-то на французском, а она не могла разобрать слов, наслаждаясь звуком его голоса. Ей хотелось разрыдаться от того, что она дома, что вернулась к тем, кто ей дорог.       Том покинул их, оставив наедине.       — Пусть она гниет здесь. Пусть не ест и не пьет.       — Как пожелаешь.              — Отпусти Адель, пусть вернется к тем, кто у нее остался.       Сириус удивился, однако возражать не стал. Он не смел воспротивиться ее воле, пойти против проблеска ее человечности.       Крепко обнимая супруга, касаясь его плеч, шеи и волос, Виктория не спешила рассказывать ему о своих замыслах, распространявшихся на судьбу Адель Бонне и ее братца. Сириус бы вызвался ей помочь или остановить, дабы она не угробила свою душу. Виктория знала: врата так называемого рая для нее закрыты, а значит, нет смысла церемониться с теми, кто причастен к гибели ее сына и тем жутким месяцам, в которые она едва не утратила надежду на спасение.       Остаток ночи Виктория и Сириус провели вместе. Он боялся спросить о том, что с ней было, потому что сильнее остальных страшился узнать правду. Расположившись у камина в их спальне, они теснились друг к другу, не решаясь заговорить. Тишина неподъемным грузом преследовала их до той поры, пока Виктория не передала Сириусу детское одеялко, принадлежавшее их сыну. Он храбрился, всеми силами пытался оставаться сильным ради нее, и все же влага коснулась его лица.       — Не беспокойся, он с Джеймсом, — прошептала Виктория, стерев слезы с лица мужа. Тот перехватил ее руки, покрыв поцелуями ладони. — Наверное, я не скоро смогу произнести его имя вслух или рассказать, что мы пережили вдвоем, но мне легче от мысли, что вдали от нас он не один.       — Ты в этом уверена?       — Да. Доверься мне.       Сириус кивнул, впустив Викторию в свой разум. Она была щедра, показала ему Эроса своими глазами: как играла с ним, как просыпалась и засыпала, как рассказывала ему о родственниках и не могла дождаться его первого слова, так им и не сказанного. Виктория не хотела причинять боль Сириусу, потому скрыла от него самые темные воспоминания, пережитые ею в монастыре.       Ее глазами видя сына, Сириус словно бы познакомился с ним: взял его на руки, вдохнул нежный аромат ландышей, ощутил тепло его крохотных рук. Он видел его глаза — один серебристый, второй изумрудный. Вне всяких сомнений — блэковская порода, но отчего-то в сыне он находил Викторию. Вероятно, оттого, что она была похожа на Блэков больше, чем сами Блэки.       — Je t’en conjure, Victoria, pardonne-moi! Pardonne-moi, je t’en supplie… J’aurais dû agir plus vite, j’aurais dû vous sauver… vous deux! Je suis impardonnable! Que je me sens coupable!       Слезы полились из глаз Сириуса, стыдящегося прикоснуться к Виктории, в которой он нуждался больше, чем она в нем. Она была права, когда говорила: «Ты. Это всегда будешь ты. Помни, до конца своих дней ты будешь нуждаться во мне гораздо больше, чем я в тебе, Блэк». Кто бы мог подумать, что ее слова станут для него пророческими.       — Не смей, не говори так, — Виктория обняла лицо Сириуса обеими руками, удержав на себе его взгляд. — Твоей вины ни в чем нет. Ни передо мной, ни перед… нашим сыном.       — Ah, Victoria!.. Si seulement je pouvais…       Обняв мужа за плечи, запустив пальцы в его волосы и позволив ему выплакаться на своем плече от боли утраты, познавшей его сердце, — Виктория взгляда не сводила с языков пламени в камине, видя в них лица тех, кто должен был понести наказание. Сириус обнимал ее крепко, но при этом бережно, боясь навредить. Так, словно в целом мире не осталось никого и ничего.       Быть может, так оно и было, поскольку ради своей caramel он был готов пожертвовать всеми. И ведь сделал это, отправив возлюбленного брата на смерть.       — Я больше не отпущу тебя. Никогда.       — Никогда.       Сириус уснул на их кровати по воле Виктории, наложившей на него сонные чары. Она знала, что он ее не отпустит, либо же последует тенью, став соучастником ее замыслов. Виктория этого не хотела — марать свет его души своей скверной, которую она любила столь же сильно, как и его. Ощущение власти и силы были ей милы так же, как объятия Сириуса, его поцелуи, прикосновения.       — Я скоро вернусь, любовь моя. Обещаю, больше никто и никогда не навредит нашей семье. — Пальцами отбросив темные пряди с лица Сириуса, Виктория с нежностью поцеловала его в щеку. — Если понадобится, я возьму все грехи на себя, чтобы ты оставался тем, кто ты есть, — моим героем.       Виктория накинула на плечи кожаную куртку Сириуса и призвала Кикимера, велев ему перенести ее в дом семьи Бонне, расположенный неподалеку от центра Лондона. Там они и встретились. Потерявшая зрение Адель, ориентирующаяся по звукам и не без помощи младшего брата, явилась за ним, чтобы вместе покинуть город, скрывшись во Франции.       Пятнадцатилетний Шарль Бонне вскинул волшебную палочку, бросившись прикрыть старшую сестру, когда в дом вошла Виктория, знакомая ему из светских хроник «Ежедневного Пророка». Он не сразу узнал ее. Шрамы, не скрытые иллюзией, сильно искажали ее внешность, создавая образ поистине безумной ведьмы.       Парень, не теряя храбрости, попятился назад.       — Ни к чему сопротивление, — махнув рукой, Виктория выбила волшебную палочку из руки парнишки. — Здравствуй, Бонне. Как поживаешь?       Адель, перепуганная, загнанная в угол, повела головой влево, узнав старую знакомую по голосу.       — Нет…       — Ты думала, я позволю уйти тебе безнаказанно? Прощу смерть моего брата?       Удерживая магией парнишку, дабы он не мешался под ногами, мешая делам взрослых, — Виктория медленно сокращала расстояние, приближаясь к Адель. Кикимер наблюдал за происходящем с безумной улыбкой, не торопясь вмешаться.       — Убьешь меня?       Виктория промолчала. Выдохнув в лицо Адель, она вернула ей зрение. Не из милосердия. Вовсе нет. Из своих корыстных, поистине кровожадных желаний. Не сказать, что зрение Адель восстановилось полностью. Видела она смазано, как если бы солнечные лучи резали глаза, но все же видела.       — Шарль!       Магией оттолкнув Адель к стене, крепко приложившуюся затылком, Виктория схватила парня за руку. Она отдала очередное распоряжение домовику, перенесшему их к лесу, принадлежавшему семье Блэк. Если верить легендам, в нем жили кентавры, а порой заглядывали оборотни в полнолуние.       — Отпусти его, он совсем мальчик! — взмолилась Адель, коснувшись окровавленного затылка.       — Мальчик? Как мой племянник, оставшийся без отца, верно?       Адель поджала подрагивающие губы, зная, что легко не отделается после встречи с Викторией Блэк. В Хогвартсе она была сама себе на уме, а сейчас и вовсе спятила.       — Прошу тебя, пощади его…       Лезвие сверкнуло в правой руке Виктории. Не отнимая взгляда от искаженного страхом лица Адель, она кинжалом полоснула по горлу Шарля Бонне. Паренек, не успевший сообразить, что случилось, тяжелым грузом упал у ее ног. Ни один мускул на лице Виктории не дрогнул.       Адель взревела, оплакивая гибель брата, для которого стала едва ли не матерью после смерти их родителей. Она заботилась о нем, оберегала его и учила не уподобляться тьме, в которой сама она давно погрязла. Упав на колени, Адель разрыдалась.       — Знаешь ведь, как говорят: только кровь смоет кровь.       Подняв на Викторию взгляд, полный боли, граничившей с ненавистью, Адель с криком бросилась на нее, напоровшись на кинжал. Его острие легко вошло между ее ребер. Опустив взгляд, она не поверила в произошедшее — была уверена в своей исключительности, неуязвимости.       Это и стало ее роковой ошибкой.       Резким движением Виктория потянула за рукоять кинжала, чтобы нанести новый удар, гораздо более яростный и смертоносный для Адель.       Адель Бонне, истекая кровью, зажала полученные раны, без сил осев на землю подле тела брата, ставшего жертвой ее ошибок. Она захлебывалась кровью, проклиная тот день, когда согласилась присоединиться к играм отца, надеясь, что таким образом сможет привлечь внимание обоих родителей. Выросшая в тени многочисленных кузенов и кузин, Адель с детских лет гналась за признанием. Так она вместе с Альбертом Донтом воскресила древний орден, убивая грязнокровок, стала близка с Женевьевой Шарль-Жермен, присягнув на верность Геллерту Грин-де-Вальду.       Годами Адель несла за собой чужие смерти, не чувствуя вины. Подражая отцу, выполняя его приказы, соответствуя его представлениям об идеальной дочери, — она стала солдатом. Оружием, не знающим пощады, милосердия.       — Это тебе за Джеймса.       В последний раз вонзив кинжал в грудь Адель, Виктория без капли сожаления наблюдала за тем, как жизнь покидает ее давнего врага. После совершенного ей стало легче. Она ощутила освобождение, отомстив за сына и брата.       Подняв голову к ночному небу, усеянному звездами, Виктория выдохнула с облегчением. Прохладный ветерок подбросил пряди ее волос у лица, охладив разгоряченную местью кожу.       — Госпожа моя, как прикажете поступить с телом убиенной? — подал голос Кикимер.       — Брось ее в сточную яму, поближе к Лютному Переулку. Глядишь, кто позарится и отправит ее на черный рынок. Она не достойна могилы.       Глаза Кикимера заблестели от восхищения. Он выполнил приказ безукоризненно, после вернувшись в Блэк-мэнор, как было ему велено.       Виктория выкурила две сигареты, проведя время наедине с собой, будучи с мыслями о сыне и Регулусе, о судьбе которого она была обязана позаботиться.       Вскоре, когда рассвет замелькал на горизонте, очнулся Шарль Бонне. Он не погиб, как полагала Адель: всего лишь подвергся сонному заклятью, оказавшемуся недолгим. У Виктории не было умысла отнимать жизнь невинного. Она намеревалась наказать Адель, позволив ей умереть с мыслью, что ей не удалось уберечь брата, что он поплатился жизнью за ее прегрешения.       — Запомни, — заговорила Виктория, обратившись к парню, не успевшему подняться с земли: — пойдешь по ее стопам — присоединишься к ней. Твоя сестра была монстром. Если ты такой же, как она, — я найду тебя и уничтожу.       Шарль Бонне не ответил. Побледневший, едва не разревевшийся, он не нашел в себе сил разомкнуть сжатые в тонкую линию губы. Впрочем, его тело отреагировало ярко — он обмочился.       — У тебя есть родня во Франции?       Шарль кивнул, оставаясь безмолвным.       — Отправляйся к ним. Ты мальчик взрослый, сам доберешься.       Не оглядываясь, Виктория вернулась в Блэк-мэнор. Она пыталась подражать многим монстрам, которых встречала на своем пути, и все же вновь призвала Кикимера, велев ему доставить мальчишку благополучно домой. Тот не возразил, хоть и считал нужным устранить свидетеля. Впрочем, в то утро они не знали, что Шарль Бонне, который проживет долгую жизнь, никогда больше не заговорит и не вспомнит о жизни в Лондоне.       Как бы Виктория ни рвалась оказаться в объятиях Сириуса, первым делом она отправилась в ванную, где провела несколько часов, всеми силами стараясь смыть с себя запах смерти, чужой крови и влажных стен подземелий монастыря. Ближе к ночи, когда полная луна озарила небо, Виктория отправилась к кромке леса. Выполнив несложный для ее опыта ритуал призыва, она продала Князю Тьмы, или, как называли его многие, Люциферу Светоносному, свою тень.       Сделка свершилась, и ото сна очнулся Регулус Блэк. Он уже не был похож на себя прежнего — того спесивого мальчишку, привыкшего скандалить и относиться ко многим с презрением. Многое в нем переменилось за то время, пока его душа пребывала в мире Теней. И как это «многое» повлияло на него — предстояло выяснить.       Впрочем, помимо всего произошедшего, имелась приятная новость — магия крови, от воздействия которой почернели правая рука, а вместе с ней плечо и шея Виктории, — отступила. Когда Виктория воссоединилась с Гарри, бросившимся к ее ногам при встрече, впервые она была нежна с ним, находя в нем крутой нрав Джеймса и ярко-зеленые глаза Лили. Гарри не знал причину перемены отношения тетки к нему и не пытался узнать. Он хотел одного: чтобы Виктория больше не отталкивала его, и не покидала Сириуса.       — …Сириус мне очень нравится. С ним и Цефеем было весело жить в той квартире, но знаешь, — Гарри взглянул на Викторию, расположившуюся вместе с ним на полу среди бесчисленного множества разбросанных по комнате игрушек.       — Расскажи, — Виктория потянула уголок губ вверх.       — С тобой мне нравится больше. — Он вскочил с места и, воспользовавшись заминкой Виктории, бросился ей на плечи, обняв так крепко, как только мог. — Ты больше не бросишь нас, правда?       Оторопев, Виктория не сразу обняла племянника. Однако сделала это искренне, устав отстраняться от него. Когда-то она и Джеймс жили сиротами при живых родителях. Виктория не желала той же участи познать Гарри. Знала: Джеймс заботится о ее сыне, а она присмотрит за его сыном. И сделает все возможное, чтобы он не чувствовал себя чужим в доме, ставшем для нее родным.       Сириус, молчаливо наблюдавший за одним из милейших моментов между Викторией и Гарри, — с тем же трепетом дожидался ее ответа.       Виктория ощутила на себе взгляд супруга, позволила едва уловимой улыбке скользнуть по ее губам, прежде чем сказала:       — Не брошу.