Бес человеческий

      «Ничего страшного не случилось» — повторяет он себе, когда вдруг спустя две недели замечает Дашу в кафе. В конце концов, он радоваться должен. Наконец она занялась своей жизнью. Но не получается, потому что напротив нее садится уже знакомый ему человек. Николай Ставрогин, разодетый во всё чёрное, обаятельно улыбается. Николай Ставрогин будто бы случайно касается Дашиной руки, а через две минуты уже тянется требовательно за поцелуем. Шатов багровеет и сжимает кулаки. Ноги сами ведут его к занятому столику. Он останавливается возле них, мрачный, разъярённый и лохматый, прожигает в Ставрогине дыру. — Ваня, а ты чего здесь? — Даша удивляется, даже пугается немного лица брата. — Ставрогин, — тихо, сквозь зубы шипит Шатов, — Что ты себе позволяешь? Что это значит? Николя смотрит на него с лёгким любопытством. Вдоль лба появляется складка недоумения. — Простите, — он играет свою роль на «ура», — А вы кто? Вы меня знаете? Ставрогин корчит из себя джентльмена, потому что Даше бы это понравилось. Ваня думает, что ей бы гораздо понравилось перевоспитывать какого-нибудь негодяя — вот эта маска села бы на Николае идеально. Но вслух ничего не говорит. В одну из ночей, в кафе «Суета», когда Шатов уже приходил туда, будто ведомый, и уже освоенный, Верховенский выпивает залпом две стопки водки. После этого его понесло, что было удивительно. Обычно Пётр Степанович всегда держал свои мысли под контролем, контролировал и себя, и других самым жёстким образом. А тут вдруг, глядя на то, с каким холодным блеском в глазах, потягивал бокал Ставрогин, вдруг разговорился. — Правда, он прекрасен? — зашептали Шатову на ухо воодушевлённо, — Правда, я придумал отличную вещь? Ставрогин — очень, очень интересный персонаж, пожалуй, лучший идол, который у меня был. Как вы понимаете, до этого у меня тоже были идолы. Один мне надоел: никаких аристократических повадок, ну где здесь место романтическому образу? Второй меня выбесил тем, что рано поседел. Видите ли, психика хрупкая у него была. Третий был молодой и буйный, все мои приказы игнорировал. Уж сколько я ему пальцы ломал, а потом вновь сращивал, чтобы опять сломать; сколько я его обрабатывал — ни в какую! Пришлось избавиться. Всё это он говорил таким деловито-будничным тоном, будто пересказывал Ване рецепт жареных пельменей. — Очень жаль, — пожимает плечами мужчина. Но при этом в голубых глазах столько смеющегося, бесстыдного равнодушия, что Ваня понимает — и вовсе ему не жаль. — А вот этот, это другая история, — улыбнулся Пётр Степанович довольно, — Этого я еще в девятнадцатом веке подцепил. И с тех пор здесь — представляете? А вы бы видели, Шатов, каким жалким человечком он был! Барчонок! Низкий! Падший! Блудливый! С запущенной шизофренией! Короче, то, что надо! А зато как прекрасен, как загадочен! «Демон» Врубеля*! Аполлон**, сошедший с полотен! Этого идола мне и надо. Шатов смотрел на Николая, пока Верховенский захлебывался в восторге. Ставрогин просто ходил сквозь толпу, поглядывал на всех украдкой. Он вообще очень часто менял своё настроение. Галлюцинации, шизофрения, манипуляции Верховенского — всё это играло свою роль. То он как вскочит, засмеется, пустится в пляс. Эти танцы сначала напоминали молодежные движения, но потом становилось совершенно ясно, что его просто колбасит. Иногда он сидел на месте, беспокойно оглядываясь. Иногда, то ли от скуки, то ли от копившейся злобы, он уходил ломать чужие жизни. Девушки, беспечные молодые люди, глупые мужики… В общем, жертв он себе находил везде. А потом сидел и плакался, заперевшись у себя. Впрочем, Верховенский его за это поощрял. Не попадался ему на глаза несколько часов, не заставлял носить шубу из соболя, которая тяжело давила Ставрогину на плечи и оставляла после себя фиолетовые синяки. Даже руку не целовал в своей издевательской манере — а это Николя ненавидел больше всего. — Я вообще, — признается Пётр Степанович, — Люблю веселиться. Люблю заставлять страдать. Есть те, которые в ногах ползают, мать готовы продать за сиюминутное облегчение. А Ставрогина особенно приятно мучить. Как он меня тогда достал, сколько я за ним бегал и унижался. Теперь его черёд — он в моей власти. Да и вы все, полностью от меня зависите, — тут он обернулся к Ване, щелкнул его по лбу, — А ты чего так подобрался-то? Булки расслабь. Будешь всё по-моему делать — будет тебе королевская жизнь. Ни в чём нуждаться не будешь. А если вздумаешь бунтовать, предавать — мало не покажется. Ваня вновь перевёл взгляд на Ставрогина. В мягком свете мигающих огней его профиль казался еще выразительнее. Да, он был красив. Смольные, падающие волной, волосы. Притягивающие взгляд черты лица, оттеняющие благородство и превосходство. Сквозь тонкий чёрный плащ на голое тело угадывалось удачное телосложение, будто вывалянная из мрамора, античная статуя. Словом, поэтому Шатов вовсе не удивился, что его сестра так легко клюнула на него. — Отойдём, — Ваня рывком поднимает Николя со стула и тащит в сторону. Тот не сопротивляется: висит на руке будто безвольная кукла. — Ты это, ничего личного, — Ставрогин расслабленно пожимает плечами, — Как ты не понял, что у нас всё дозволено… — А Верховенский?.. — А что он? Ему это даже нравится. Или ты думал, что готовая курсовая, свобода и престижная работа так просто даются? За всё нужно платить. Ваня глядит на галдящих позади подростков. На смольные волосы Ставрогина, на сидящую в телефоне Дашу. — Она тут не причем, — он потирает глаза, — Я так не хочу. Надо всё остановить. — Не остановишь, — Ставрогин улыбается ему, хлопает по плечу, — Тут всё не так просто. Только вот если… — Что? — Ваня оживает. Нетерпеливо он разворачивается к Ставрогину, тот же, наклоняясь поближе, словно доверяя секрет, выдает: — Есть одно средство. Но вот только от тебя зависит: готов ли на такое пойти? *** В театре было душно. Ставрогин оттянул ворот своей чёрной водолазки и поморщился. Взгляд забегал по оживленной толпе внизу: люди суетились, расталкивая друг друга, спешили занять свои места. Стоял жуткий галдёж. Николай устало потёр виски. — Скучаешь? — в ложу бесшумно прокралась фигура. Опустилась рядом, с любопытством глянула вниз и отдёрнула рукава своего атласного костюма. Ставрогин чуть закатил глаза, но мимо Верховенского этот жест не прошёл. — Николя, — с притворным возмущением укорил он, — Веди себя прилично! Ты находишься в театре, а не в пивной забегаловке! Ставрогин лишь ехидно на него покосился. Любил Петруша паясничать. Это выражалось и внешне, и внутренне. Вот и сейчас он явился в роскошном бордовом брючном костюме, с пышными рукавами, с чёрными перчатками на руках. На пальцах его красовались несколько перстней: один был с большим изумрудным камнем, другой представлял собой замысловатое толстое кольцо в виде переплетающихся между собой узоров. Третий был крупный, диковинный: массивный перстень с чёрным агатом в круглой посеребренной оправе. — Давно я в театры не выбирался, — заявил Пётр Степанович и поморщился, — Ух, сколько людей… Его рука в чёрной перчатке согнулась в изящном жесте. Верховенский щелкнул пальцами — и мигом внизу началась давка. Раздались женские визги, испуганные восклицания, отборный мат неприлично громко прокатился по стенам. Паника. Суета. Люди в белых халатах торопливо взбежали в помещение, грузили людей в носилки. Кто-то совсем не театрально хватался за сердце, кто-то помогал, кто-то сидел на месте и вертел головой, пребывая в полном шоке. Организатор внизу в растерянности замер у сцены. Верховенский глянул на него, мигнул змеиными глазами — и мужчина, как заведенный, взбежал на сцену. — Работаем, работаем! — кричал он. — Вот так, — Петруша довольно потянулся и расплылся в лисьей улыбке, — Шоу должно продолжаться. Его стараниями количество людей внизу расчистилось. Духота спала. Люди поуспокоились. — Лучше теперь, царевич мой ненаглядный? — поинтересовался Пётр Степанович, стряхивая с чёрного пиджака Ставрогина несуществующие пылинки, — Всё для тебя стараюсь. Его издевательскую псевдо-заботу Николай Всеволодович проигнорировал. Лишь челюсти его несильно сжались. Это всё было таким скучным, таким чёрным, что он будто бы задыхался. «Каким глупым я был, когда так легко продался нечистой силе», подумал Николя, немигающим взглядом всматриваясь вниз, «это не жизнь, и не смерть, это хуже чем смерть. Но разве я этого не заслужил?». — Специально для тебя, свет очей моих, выбил эту ложу, — тем временем хвастается Верховенский, — Сидим здесь, наверху, где раньше цари сидели! Императоры! Тебе не интересно? — Нет. — Ну и пусть, — бес не расстраивается ни капли, — Ты только помни кем я тебя делаю. Возвожу не то что до царевича — до императора! — Мне этого не надо. — Зато мне надо. Поэтому — наслаждайся, Николенька, наслаждайся. Представление началось. Это была пьеса Лермонтова «Маскарад»***. Верховенский с неожиданным интересом следил за действием на сцене, даже барабанил пальцами нетерпеливо. В один момент он вытащил из ниоткуда пакет с семечками и принялся их громко, с особым старанием, щелкать. Некоторые люди вертели головами, пытаясь найти источник звука, но Пётр Степанович по-прежнему держался невозмутимо и нахально. Ставрогин всё время думал о Шатове. Он отказался… Не доверял. Но рано или поздно он будет совсем в отчаянии и придет. Обязательно придет Рука Ставрогина потянулась к собственной шее. На ней висел, спадая на чёрную водолазку, аксессуар — тяжелые, золотые цепи, обмотанные несколько раз. «Это чтобы ты не забывал, чей ты и кто ты», важно пояснял Пётр Степанович, когда дарил его Ставрогину. Он не мог не принять — у него против коварного беса не было воли. Когда представление закончилось, Пётр Степанович вскочил и часто-часто захлопал в ладоши: — Браво! Браво! — восторженно заорал он, ослепительно улыбаясь, — Какая мысль! Какая игра! Ставрогин продолжал апатично сидеть на месте. Петруша повернулся к нему, счастливо улыбаясь: — Ах, какую хорошую идею мне подкинул этот спектакль! — сообщил он, — Поистине, Арбенин дурак, ревнивый дурак, но какое коварство! Какая стать! Как изящна сила, которая подпитывалась веками бессердечными отравителями. Искусство, это подлинное искусство. Но мороженное! Верховенский задумчиво скосил глаза. — Актёры хороши, — заметил он, — Помнится, лет десять назад я был на спектакле по Чехову. Вот там актер такой молодой, а талантливый, что жуть!**** Но, конечно, современные представления совсем отличаются от старых, добрых. Какие были в Греции дионисии! А какие гладиаторские бои мне случалось подглядывать в Риме! Ух, кровушка рекой текла! — воодушевился он, — Но этот спектакль неплох и мысль у меня появилась то, что надо. Он еще сильнее захлопал, а потом подмигнул Ставрогину: — Ну что, Николя, сладость или гадость? И расхохотался безудержным смехом. *** Маврикий Николаевич сидел в своей крохотной квартирке и варил себе кофе. Его волосы, некогда светлые, словно отломленный кусок июньского солнца, уже покрылись сединой, вокруг глаз паутиной легли морщинки, движения его тела теперь были медленными и осторожными, но спина, походка, осанка — всё это выдавало в нем военного. Ходил он всегда прямо, высоко подняв голову, шаг его был скорее марширующим. Или еще вернее — патрулирующим. Маврикий Николаевич считался чуть ли не добрейшим человеком, которого знала улица. Всё отмечали в этом старике и благородство, и душевную теплоту. Но также Маврикий Дроздов имел репутацию сумасшедшего. Впрочем, ему это легко прощалось. Например, бабушки у подъездов, лишь завидев прогулявшегося пенсионера, сочувственно качали головой и шептались: — Бедный Маврикий Николаевич… До сих пор места себе найти не может… Да, да, Люб, до сих пор всё про свою пропавшую невесту… Впрочем, люди более молодые, в один голос говорили, что на старости лет мужчине просто нечем заняться, кроме как маяться чепухой. Давно пора выкинуть это из головы! Прошлым нельзя жить! О загадочной Лизавете Николаевне знали все. Но никто никогда ее не видел — оттуда и пошли версии, что Маврикий просто рехнулся и придумал себе такую девушку. Маврикий Николаевич знал, что о нём говорят. Когда-то злые языки и слухи глубоко задевали его и он возвращался в свою тесную, по-солдатски до блеска отдраенную квартиру взволнованный, близкий к истерике. Задыхаясь, он смаргивал жгучие слезы, щеки его вспыхивали от стыда за себя и свое положение. Он долго стоял, оперевшись обеими руками о раковину, смотрел на свое перекошенное обидой лицо, умывался холодной водой, а потом снова впивался взглядом в пульсирующие зрачки. Теперь же Дроздов может сказать, что понимает Лизу как никогда — чужое мнение перестало его волновать. Он просто идёт мимо, пропуская мимо ушей все эти сплетни, вскидывает голову тревожно, всматривается, будто брошенный пес, выглядывающий своего хозяина. Вся его жизнь сузилась до единственной маленькой точки, до полудохлой надежды, которая остается гореть крохотным огоньком. Маврикий Николаевич продолжает лелеять мысль о новой встрече — и не может перестать. Теперь он ходит, караулит, шатается по всему городу, из-за всех сил желая натолкнуться на знакомые глаза. Он никогда ее не встречал, но продолжал ошиваться рядом, ходить по той грани, отделяющей его. Он бы всё отдал за то, чтобы стать Орфеем — он бы вывел свою Эвридику из тёмного царства, он нашел бы в себе мужество, чтобы не оглядываться, ведь ему не нужно убеждаться в призрачности своих надежд. Маврикий знает и продолжает ходить по кругу. В действительности он Цербер*, привязанный, но достаточно отдаленный, чтобы приблизиться. Правда, один раз Лиза нашла его сама. Лет двадцать назад, после очередной своей смены таксистом (еще тогда он взялся подрабатывать), он, усталый, принял душ и сразу лёг спать. Проснулся он от негромкого шума в прихожей. — Как же тяжело, — причитал женский голос. Был шум: она, кажется, снимала каблуки, — За что мне такая жизнь? Лёгкой походкой фигура прошла в комнату. И тогда Маврикий Николаевич, сначала сонный, сразу растерял остатки сна. — Лиза? — он приподнялся на локте, — Это правда ты? Лизавета Николаевна спрятала лицо в ладонях. Когда она вновь убрала руки, то глаза ее сверкали: то ли слезы, то ли гнев был в этих потухших глазах. — Не узнаете, — упрекала она на него, — Не похожа. Она опустилась на стул, платье ее до колен, синее и струящиеся, зашелестело. Лиза, в отличии от Маврикия Николаевича, не изменилась. Ставрогин, забрав чужую невесту, дал ей гораздо больше, чем бедный и скромный Дроздов мог дать. Лиза Тушина получила вечную молодость, получила бессмертие, получила маленькое королевство и своего принца. Но тот, который называл себя Верховенским, забрал гораздо больше. Лизавета Николаевна теперь совсем не умела улыбаться, не умела веселиться, а ведь какой яркой и красивой была ее улыбка! Это расстраивало Маврикия Николаевича, но он любил ее и такой, измученной, грустной и злой, в синяках от осуждающих камней, до которых ей никогда не было дела. Он продолжал жить, как брошенный щенок, от встречи до встречи, живя мыслями о его сбежавшей невесте. Которая его по-настоящему никогда не была. Маврикий Николаевич за столько лет своего шпионажа узнал о деятельности проклятого беса очень много. Всем своим сердцем негодуя, он часто срывал Верховенскому операции. Те невинные люди, которые то ли случаем, то ли ухищрениями нечистой силы попадали к нему в логово, были часто спасены именно Дроздовым. Пётр знал об этом, потому и ненавидел Маврикия всей душой. — Да что такое, — вздохнул Маврикий Николаевич, — Что за день сегодня такой? Он никак не мог сварить себе кофе. Сдавшись, он вытащил пакетик растворимого напитка и пачку мороженого. Именно так он и пил кофе, с мороженым. И тут в дверь постучали. *** — Я не буду этого делать. Собственный голос показался Шатову раскатом грома, настолько четко и резко прозвучали в тишине его слова. Другие «души» синхронным движением повернули к нему в голову. Ваня не смотрел на их физиономии. Всё его внимание разом захватило вытянувшееся лицо Петра Степановича. — То есть, как это — не будете? — елейным голосом поинтересовался он. Ваня глянул на него исподлобья недружелюбно. Сегодня Верховенский выглядел, как его сверстник — джинсы, белая рубашка, русые волосы вдруг сделались короче. Но теперь-то Шатов знает, что в нем почти не осталось ничего человеческого. — Это убьет его, — огрызнулся Ваня, — Я не хочу убивать этого человека. — Зато я хочу, — спокойно парировал Верховенский. Он сел на стол, перекинув одну ногу на другую. Нарочито небрежно оглядел свои ногти, — Милый мой, вы мне должны и очень много. Поэтому вы будете делать всё, что я скажу. — Нет. — Осторожнее, Шатов, — улыбнулся Пётр, — Лёд становится все тоньше, потому что вы рубите его огромной, длинной палкой. Лёд трескается, а вы слишком далеко от берега, чтобы избежать падения.