Бес человеческий

Когда Маврикий Николаевич открывает дверь, Шатов стоит, потупив голову вниз, а его руки мнут в руках рюкзак. — Это вы, молодой человек, — Маврикий Николаевич выдыхает. У него с самого утра было нехорошее стойкое предчувствие, — Проходите, не топчитесь на пороге.       На кухне Ваня со всех отражений чувствует на себе пронзающий взгляд Верховенского. В его глазах столько жажды, столько предвкушения, что она выплескивается волнами на его лицо, на белую рубашку. Он шепчет слова: Ваня слышит их слишком отчётливо. — Сделай это, Ваня, — слова отлетают от зеркала, на мгновение в нем отражается лицо беса, он будто струна, напряжен, он ждет заветной минуты, — Я жду… Он давит, говорит с нажимом в голосе. Ваня переводит дыхание. Ему плохо, у него кружится голова. Он просто не может так поступить. У него внутри всё сжимается и холодеет от одной только мысли. — Нет, не могу! — кричит Шатов, когда Маврикий вновь появляется в комнате. Ваня пятится назад, в ужасе мотает головой, будто заведённый. — Вы что, вы что! — бывший военный разом сажает студента на стул, — Что ж вы так пугаете… Садитесь, я сейчас схожу за телефоном, вдруг скорую нужно… Он уходит. А Ваню словно по голове огрели. Он жмурится от боли, сгибается пополам. Голову будто давит железный раскалённый обруч, тело ломит. Шатов кричит. «Делай, что тебе говорят», Верховенский, перекошенный и злой, вновь отражается в зеркале, «Или эта боль никогда не прекратится». — Хорошо! Хорошо! — скулит Ваня, — Я сделаю, только убери, убери это! Невыносимая адская боль исчезает. В эту же секунду на кухню возвращается Маврикий Николаевич. — Да что с вами? — он перепуган, это точно. — Ничего, — Ваня вымученно улыбается, — Просто нервы шалят в последнее время. Я странный. — Не больше чем я. И вот Ваня, сам себе теперь незнакомый, малодушно смотрит, как Дроздов распаковывает мороженое, как оно, белоснежное и чистое выскальзывает из-под вафельного стаканчика прямо в тёмный кофе. Рука подсыпает яд, пальцы чуть дрожат. Не знал он чего так боялся больше: то, что творит или того, что мучение вернётся. Шатов воровато оглядывается, затем остекленевшими глазами смотрит, как яд стремительно опускается на дно, прячется в темной жидкости. Скорую всё же пришлось вызвать. Глядя на заходящегося в тяжелом кашле Маврикия, Шатов испытал ужас и отвращение к себе, к Верховенскому, ко всей этой истории. — Прости, приятель, — сипло прошелестел он. Вернувшись в «штаб», Ваня сперва сидел тихо, уставившись в одну точку пустым взглядом, пока Пётр Степанович расхваливал его, мол, какой Шатов молодец. Лиза беззвучно плакала. Ваня не смотрел на ее лицо, но видел, как ее плечи содрогаются. Кожа у нее была поразительно белая, прямо как пена из которой родилась Афродита.* Прямо как мертвенно-белое лицо застывшего на полу Маврикия Дроздова. — Ты! — взревел вдруг Шатов, вскакивая и хватая Верховенского за лацканы серого пиджака, — Это всё ты! Ненавижу тебя! Ненавижу! Тварь! Он тряс его, высказывая самые грубые ругательства, которые только приходили в голову. Словно помешанный, выплевывал все то, что копилось внутри него. Лицо Петра Степановича ухмылялось всё шире. — Как вы не понимаете, любезный Иван, — почти ласково пропел он, — Ваша душа теперь моя. Вы сами согласились. Теперь вы такой же, как мы. Вы никогда не забудете Маврикия Николаевича, правда? Зато мы теперь так связаны! В честь этого надо бы маскарад, дорогие друзья. Ваня еще сильнее взбесился. Начал бить Верховенского в грудь, но тот стоял, точно скала. С удовольствием смотрел Петр Степанович, ярко блестели его изголодавшиеся по чужой боли глаза. Ему нравилось ломать людей. Ему нравилось смотреть, как разрушения делают их злее, несчастнее, хуже, как корчится в муках чужое сердце и как оно тяжелеет, превращается в обугленный камень. Шатов скатился на пол и бился в истерике. До тех пор, пока не остался один. Тогда он разразился горькими, безудержными слезами.

***

Вечеринка в кафе «Суета» была в самом разгаре. Но Шатов пришел сюда не за этим. Он вспомнил Ставрогина, его предложение… Ненависть, желание отомстить взросло в Ване, словно поднявшееся тесто. Ставрогин нашелся сам. Он был в костюме вампира, полы его чёрного плаща спускались к полу, чёрная рубашка с V-образном вырезом сидела, как влитая. Глаза были подведены чёрной подводкой, как будто, Николя вдохновился сейчас популярной итальянской группой. Ставрогин покрывал лебединую шею Лизы поцелуями, после которых оставались красные пятна. Лиза Тушина мигом забыла про Маврикия, оставшись вновь под непостоянным светом своего царевича. — Ну, так чего хотел? — поинтересовался Николя, когда Ваня их прервал и заставил мужчину отойти в сторону. — Я согласен, — решительно припечатал Шатов. Ставрогин сразу понял, о чём речь. — Что же, — он, задумавшись, сложил ладони перед собой треугольником, — Для этого нам с тобой понадобится книга, в которой этот черт выписывает все души, которые ему удалось забрать себе. Там он держит свою силу. — Почему именно книга? — Потому что он слишком педант и параноик, предпочитает все контролировать и держать в одном месте. А вот чтобы найти эту книгу и способ ее уничтожения, нужно подключить кого-нибудь еще. Одни мы тут точно не справимся. Плюс, это рискованно. — Выбора нет, — Ваня сжал губы, — Я согласен на всё.

***

Сабля сверкнула в воздухе. Секунда, две, три — и остриё вонзилось в раскрытую книгу. — Нет! — раздался истошный крик. Лицо Верховенского было изобрАжено звериной яростью. Но стоило Ване воткнуть злопамятный клинок прямо в толстые пыльные страницы, как Пётр Степанович осел на полу. Он слабел, глаза его дергались, как в припадке. Кириллов и Ставрогин, которые до этого момента старательно задерживали его, оставили Верховенского валяться на полу. Они обступили Шатова. Ваня внимательно смотрел на книгу. Из корешка на чистые страницы хлынула кровь. Ее было много. Она заливала, топила собой светлые лоскуты бумаги. То были слёзы тех многих, кого украл себе в коллекцию Пётр Степанович. — У всего есть своя цена, — мрачно заметил Кириллов. Он опустил палец в багровую лаву, осмотрел кровь, задумчиво наклонив голову. Ваня глянул на него искоса. Неверным, шатающимся шагом подошел к лежащему на полу Верховенскому. Ваня сощурил глаза, присматриваясь. С уголка губ стекала тонкая багровая дорожка крови. Глаза закатились, лицо до такой степени побледнело, что было страшно на него смотреть. Шатов фыркнул, поудобнее обхватил рукоятку меча. Замахнулся — и голова легко отлетела в сторону. Верховенский выглядел жалко. Ваня схватился за русые его волосы, протянул Ставрогину. — Вот тот трофей, — просто сказал Шатов, — То, чего ты и хотел. Ставрогин покрутил в руках обезглавленную голову. Губы его презрительно изгибались. В конце концов, он просто отставил ее на полу, рядом с телом. — Неужели он замолчал, — произнес Николай, — Я думал, это невозможное. Кириллов за их спинами усмехнулся, Шатов продолжал смотреть на Ставрогина. Он чего-то ждал. Чего? Действий? Инструкций? Что теперь? Ставрогин лишь вздохнул. — Вот и кончено, — тихим и надтреснутым был его голос. Ваня вдруг увидел, каким старым на самом деле был Ставрогин. За его цветущей красотой проступала усталость. Проступало и каменное сердце — выходя из зала он со всей силы пнул обмякшее бездыханное тело Верховенского. Было так тихо, что болели уши. А потом раздался смех. — А-а-а-а, — протянул елейный голосок, — Вот как вы значит? Вы что, в самом деле думали, что это меня убьет? Верховенский поднялся и, шатаясь, поковылял вперёд. Взгляд его метал молнии. И самое главное — голова была на месте. Как ни в чем ни бывало. — Как глупо, — поджал он губы, брови угрожающе сдвинулись, — Глупый, глупый мальчишка. Зато теперь я знаю, что мне от тебя нужно. Ни ума у тебя нет завидного, да и душеньку твою, на такое решившуюся, мне не надо. От воли твоей прока нет, ты безвольный, как червь! Сам не знаешь, что тебе нужно! Нет, я заберу то, что ты у меня хотел отнять, я заберу твою жизнь. Яркая вспышка. Шатов отлетает на пол. Затылком больно ударяется об кафель. Где-то неподалёку закричал страшным голосом Кириллов. — Жалкие людишки, — бросил Верховенский, смотря в сторону, — Ничего, ты и Ставрогин… Я вами еще займусь. Шатов еле разлепил глаза. Он вдруг почувствовал, что из носа пошла кровь. Она текла вниз, пачкала губы, ощущалась на языке чем-то тёплым и металлическим. Верховенский тем временем медленно подошел к Шатову. Он остановился. Посмотрел на студента сверху вниз. Ухмыльнулся недобро. — Да, — кивнул он самому себе, — Я заберу жизнь. Больше никогда ты не вернешься. Твоя душа мне принадлежит. И ты тоже мой. А значит — на всё воля моя. Только вот сначала ты помучаешься хорошенько. А я посмотрю. Хоть какое-то развлечение. И его нога, обутая в грубый и жёсткий, до блеска начищенный чёрный ботинок, наступила Шатову на грудь. Ощущалась она как тяжёлый кирпич. Пётр Степанович еще раз надавил на грудь. С губ Вани сорвался судорожный вздох. В рту булькнула кровь. Шатов всхлипнул, подавившись. Верховенский расплылся в довольной улыбке и двинул ногой дальше, к шее. Дышать было больно. Ботинок Верховенского казался огромным камнем. Ваня попытался откинуть голову, но Пётр Степанович лишь крепче зажал ногой горло студента. В глазах у Шатова плыло. В воздухе пахло кровью, жжёнными страницами и дорожной пылью. Мир погружался в темноту…

***

Шатов с трудом разлепил глаза. Темно и тихо. Он был под очень мутной водой, буквально висел над песчаным речным дном. Его тело сковали мастерски завязанные толстые веревки. Они натирали кожу, двигаться было больно. Холодно. Губы Шатова посинели. Вокруг сновали толстые рыбы, смотрели на него равнодушными круглыми глазами. «Совсем скоро ты превратишься в пищу для червей», говорили их пустые глазницы, «совсем скоро ты будешь удобрять почву морского дна. Совсем скоро ты превратишься в забавную игрушку для жестоких русалочьих игр». Он уже был игрушкой — остался ею и до сих пор. Шатов беспомощно раззевал рот, силился что-то произнести, но губы его издавали лишь бульканье. Хотелось есть. Горло страшно першило от соленой и пресной воды. Еще хотелось спать, но в подвешенном состоянии это сделать было очень сложно. — Эй, ты там! — в какой-то момент, задремав от усталости, Ваня услышал далекий голос. Он поднял голову. Там, наверху, в воду смотрело заплывшее лицо. — Дурачок ты, Шатов, — ухмылялся Федька Каторжный, — Вот теперь и кукуй здесь, как принцесса в башне. Спустя время Ваня почувствовал, что его ноги легко отталкиваются от берега. Он шел наверх. Едва вынырнув, он взвыл, потому что вода разом сомкнулась возле него, как мраморная глыба. Острые зубцы впились в тело, дыхание перехватило от подступившей боли. С глаз скатились слезы. — Потерпи немного, — раздался голос. Шатов повернул голову. У берега сидел Кириллов и, не глядя на него, чертил что-то мелками на маленькой дощечке. — Где я? — хрипло поинтересовался Иван. — Посмертие, — отвечал Кириллов, не поднимая потемневших измученных глаз, — Ты не помнишь? Верховенский говорил, что заберет твою жизнь. Ты же слышал. Осталось чуть-чуть. Потерпи. — А ты? Ты тоже умрешь? Кириллов тяжело сглотнул. Посмотрел так, что упало сердце. — Был бы рад, — он пожал плечами, — Да только отсутствие воли — худшее наказание. Он не хочет. Он знает, что я хотел бы свободы. — А что Ставрогин? — А что он? Всё по-прежнему. Сидит и чахнет. Ты счастливый, Шатов. — Нет, — Ваня горько прикрыл глаза, — Я несчастный. Голова загудела, ноги тянули вниз, в холодную реку. Их будто обхватили липкими водорослями, которые стягивались где-то на дне. «Это конец», внезапно понял Шатов. Он безвольно расцепил пальцы и скатился вниз. «Пусть со мной что угодно будет», думал он, пока тиски тащили его на морское дно, «Только пусть они все станут свободными». Свет отдалялся. На дне было темно, как ночью. Шатов закрыл глаза и испустил дух.