Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * Сизые тучи, скрывшие низкое туманное солнце, промозглый ветер и случившаяся вскоре предвечерняя буря, сбивавшая с ног лошадей, загнала их в холмы, где они нашли небольшую расселину. Холмы? По слабо струившейся между пологими склонами инь стало понятно, что это не холмы, а курганы-могильники. Прекрасно! Юань и в прошлой жизни не боялся кладбищ, считая их приятными и спокойными местами, и с детства с удовольствием навещал бабушку и дедушку на Цинмин и 9/9, сейчас же и подавно – подобные места стали для него, полумертвеца, крайне притягательны. Найдя небольшое углубление в стене, вроде крохотной пещеры, Бинхэ устроил там учителя, а сам соорудил навес для лошадей. Оказавшись в сухости и укрытыми от ветра, животные успокоились – слабые следы текущей инь волновали их меньше, чем порывы холодного воздуха, гром с молнией и потоки дождя. Успокоился и Юань – тревожить похороненных случайно забредшие сюда путешественники не собирались, и никаких проблем со стороны мертвецов или призраков он не ждал. Что, впрочем, не помешало Шэнь Цинцю припомнить узнанное у погибшего шамана и в рамках ознакомления с местными традициями и верованиями (Юань подумывал, что, случись ему вернуться преподавать на Цинцзин, смог бы уже накатать целую монографию по этнографии северных народов этого мира), и даже провести пару простеньких успокаивающих и благодарственных ритуалов, пока Бинхэ устраивал лошадей. Не то чтобы Юань в это верил – практика показывала, что заклинательские приемы общения с потусторонним гораздо более действенны, но говорит же он "здравствуйте, как поживаете?" местным на их диалекте? Простая вежливость... После этого Шэнь Цинцю достал из цянькуна циновки и пару меховых одеял – для себя и для Бинхэ. Пещера была столь мала, что думать о костре было глупо – впрочем, Юань все же вытащил крохотную жаровню и чайник. Да, можно было разогреть все талисманами, но... Шэнь Цинцю казалось, что не стоит усталому мальчику тратить лишние силы на их активацию. За возней с жаровней и застал его ученик... Во сне Юань привык видеть его десятилетним ребенком, сейчас же обратил внимание, что Бинхэ вытянулся, сровнявшись ростом с самим Шэнь Цинцю, его плечи стали шире, и фигура в пропорциях и пластике постепенно теряла худощавость и неловкость подростка. Мальчик вырос, с удовлетворением подумал Шэнь Цинцю. Девушки все активнее им интересуются – вспомнил он блестящие глаза степнячек. Сколько ему уже? Двадцать? Двадцать пять? Он забыл поинтересоваться у Мэнмо, сколько времени они провели в Бесконечной Бездне. Какой сейчас год. Что сезон – зима, было очевидно по творившемуся "за окном". Передав ученику заботы о чае и закусках, Шэнь Цинцю поплотнее закутался в одеяло, согреваясь, и блаженно зажмурился. Пока все было просто замечательно. Мокрая верхняя одежда пыталась сушиться, сухое одеяло приятно грело, а когда в руках оказалась большая пиала травяного чая, "этот старик" почувствовал себя на вершине счастья. Воистину, как мало человеку надо... Шэнь Цинцю медленно пригубил чай и почувствовал на себе внимательный взгляд ученика. - Ммм? - Учитель, вам... нравится? - Превосходно. – Шэнь Цинцю почти расплылся в улыбке, и с трудом удержал лицо. Впрочем, его раскосые глаза превратились в две узенькие щелочки. Бинхэ облегченно выдохнул. - Этот ученик боялся, что вам не понравится. У нас... кончился чай, а для плиточного нет свежего молока... - Это прекрасная замена. Похоже на... брусничный лист? - Да. Его собирают севернее, но я выменял немного. - Можешь еще выменять... лапчатник. Пятилистник. Это такая трава - кустарничек с желтыми или белыми цветами с пятью лепестками. Возможно, он растет где-то здесь. Его тоже местные должны заваривать как чай. Юань не знал, водится ли в этом мире "курильский чай", но был бы не прочь узнать. Привезенный когда-то родителям гостинец был любопытен – отец с удовольствием отдал ему этот непонятный "не чай", а экономивший тогда каждый юань бедный студент не стал отказываться от неожиданного подарка. Сейчас проснулась какая-то... ностальгия? Захотелось того самого "не-чая". Юань только надеялся, что у травки этого мира не окажется каких-нибудь побочных свойств... - Это вкусно? - Это... любопытно. Бинхэ, повинуясь легкому жесту учителя, тоже взял пиалу. - Мы с матушкой когда-то заваривали разные травы вместо чая, - вдруг сказал он. - Это тоже было... любопытно. - Расскажи мне о своей матери. Бинхэ смутился. - Вы... правда хотите знать? - Более чем, - искренне ответил Шэнь Юань. Самолет не слишком много глав уделил детству героя, но в основном описывал претерпленные им бесчисленные обиды. На обоснуй же он, как всегда, положил все свое стремящееся в небеса достоинство. По первым главам, младенца Бинхэ вытащили из реки рыбаки. Дальше же он буквально через пару абзацев описывался уже вполне самостоятельным бродяжкой, которого и подобрала бедная прачка. Кто выкормил младенца? Жена рыбака? Как он оказался на улице? О рыбаках Самолет к середине романа благополучно забыл, и уже прачка, поминаемая главным героем как единственная мать, якобы вытащила младенца из реки. Самолету и читателям романа было все равно – главное, протагонист достаточно страдал! Сейчас Шэнь Юаню было далеко не все равно. Из, опять же, практических соображений – огромная разница между осиротевшим в младенчестве и осиротевшим в семь-десять лет! На развитие ребенка огромное влияние оказывает уже то, был ли он с рождения на руках матери, было ли у него достаточно ласки и тактильного контакта. Юань как запойный читатель в свое время заглотил и статей по проблемам детей, фактически росших в больницах, и проблемам детей из шведских (или финских?) детдомов, и по проблемам современной китайской школы... конечно, в основном ради интересной девушки с соседнего факультета – кто же знал, что она предпочтет разговорам с ним жаться к второму номеру факультетской баскетбольной команды? Но сейчас Юань не жалел – даже обрывки этих сведений помогли понять, насколько "проблемным" ребенком вынужденно (авторским произволом) стал Ло Бинхэ. Проблемы с социализацией – от непонимания личных границ и потенциального воровства (постоянные якобы беспочвенные подозрения оригинального Шэнь Цинцю по логике были совсем не с пустого места!), притворство и вранье, тщательно скрываемые ненависть и агрессия за маской милого мальчика, даже безудержное желание завоевать любую мало-мальски привлекательную девушку и запрятать в собственный гарем (а то мало их уже у тебя – ты имеющихся-то обслужи! То есть внимание удели, дурной жеребец...) – все это "росло" из того самого детства. Юань понимал, что он не опытный психолог (да вообще не психолог, тем более со специализацией на таких проблемных детях!), чтобы иметь шансы что-то исправить. Да и вообще понять. Стоило, наконец, обратить внимание на факты – как, например, недоласканный Бинхэ неравнодушен к "обнимашкам", взглянуть в лицо реальности и признать, что его "белый лотос" – это всего лишь его личные фантазии и мечты. Бинхэ просто не мог научиться доброму отношению, прощению... негде и не у кого. Он, увы, как и в романе, идеально притворяется, а Юань из-за пресловутой "ауры протагониста" просто не может это увидеть. И, признаться, не хочет. А пора бы признать... - Моя матушка... она... была прачкой, и нашла меня в корыте, плывущем по реке. Я был младенцем и не мог сказать, как меня зовут, и она дала мне имя Ло Бинхэ, в честь реки Ло... "Неожиданно. Таки в этом мире не было никаких рыбаков. Уже легче," – подумал Шэнь Юань. – "Мать-одиночка – это много, много лучше мальчика из больницы или детдомовца... Может, какие-то шансы все-таки есть?". - Она усыновила тебя, а после ее смерти ты решил стать учеником Цанцюн. - Верно... откуда вы знаете? - Довольно очевидно, - туманно ответил Шэнь Цинцю, но все же расщедрился на пояснения. – Ты не писал писем, не навещал родных, и тебе тоже никто не писал. Бинхэ молча кивнул. - Когда закончишь дела на западе Царства демонов, полагаю, тебе стоит отправиться в родной город и привести в порядок могилу твоей матери. Тебе уже хватит средств на достойное надгробие и все положенные ритуалы. - Учитель?! Бинхэ вскинул на него полные слез глаза. Вот только не начинай, пожалуйста... - Ты уже давно мог попроситься навестить мать... – проворчал Шэнь Цинцю, допивая уже порядком подостывший травяной отвар и поплотнее кутаясь в меховое одеяло. – Кажется, этот учитель таки не сумел научить своего ученика сыновней почтительности... - Нет-нет, учитель, это ученик во всем виноват! Ему... ему было стыдно... Что не заработал денег на богатое надгробие? Глупенький! Будто важно это, а не внимание! Ну хорошо хоть пещерка столь тесна, что отбивать земные поклоны тут просто негде! - И чего же мог стыдиться мой ученик? Что стал старшим учеником пика Цинцзин? - Я... я потерял подарок матушки... Это он про ту самую подвеску с Гуанъинь? Похоже на то... Юань с трудом удержал себя от фэйспалма. Насчет всего. Насчет умения мальчика грызть себя по пустякам. Насчет собственной забывчивости. - Подарок? - Матушка... потратила все деньги, чтобы купить мне нефритовую подвеску с Гуанъинь, чтобы она охраняла меня. Только... не смейтесь над ее суевериями, пожалуйста! - И не собирался. И давно ты потерял ее? - Д-давно. Я еще был младшим учеником... Шэнь Цинцю вздохнул... и зарылся в рукав. Покопавшись в хранившихся там цянькунах почти полпалочки благовоний, он, наконец, вытащил ту самую подвеску. - Это ты потерял? Слушать благодарственные излияния ученика у него не было ни желания, ни сил. Пока он рылся в рукаве, одеяло слезло, и Шэнь Цинцю надуло на прикрытые лишь легкой одеждой шею и плечи. И половину спины. Юань чувствовал, что опять замерз и опять почти простудился. Завернувшись в одеяло с головой, он свернулся клубочком в углу пещеры, повернувшись к Бинхэ спиной, и постарался согреться и задремать. Кто б сомневался, что ученик тут же свернется вторым калачиком и пристроится ему под бок...