Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * Бинхэ, еле сдерживаясь, чтобы не заурчать, как какое-то животное, от неземного удовольствия, блаженствовал под нежными ладонями девиц, снова мягко разминавшими ему плечи и руки, и тайком поглядывал на Учителя, восхищаясь и все больше убеждаясь, что тот просто не может быть обычным смертным. Он был невообразимо чист для этого грязного мира, и при том, словно ясный хрустальный поток воды и света, прогонял тени, выявляя исконную праведную суть и смывал всю нанесенную людьми грязь. Подумать только – они были в дешевом, мерзком борделе, и на Цанцюн, среди якобы совершенных и возвышенных заклинателей и их учеников это вызвало бы ехидные улыбки и скабрезные смешки, "высокомудрые" рассуждения о запятнанной репутации владыки Цинцзин, достойные ядовитых сплетен глупых кумушек за чашкой дешевого вина. И самого бы Бинхэ смутили подобные отвратительные разговоры, если бы он не сбросил пелену с глаз и не увидел – так, как учил Учитель... то-что-есть-на-самом-деле. Прекрасное, истинное. Чудесный лотос, растущий из мутной воды, к которому не липнет никакая грязь. Самое вонючее болото Учитель превращал в прекрасное лотосовое озеро... Бинхэ бы не поверил, если бы даже сейчас сам не видел, как Учитель это делает. Старая, некрасивая хозяйка весеннего дома, льстиво лебезившая перед ними, чтобы выманить лишнюю горсть монет, вдруг проявила "высшую", "небесную" суть души и оказалась молодой, чуть усталой женщиной с милым и открытым лицом. Она прильнула к Учителю, приобняв и доверчиво положив голову ему на плечо, словно любящая жена к надежной спине дорогого мужа, в поисках крепкого мужского плеча, и в их позах не было ни толики похоти или разврата. Так старушка-крестьянка, не стесняясь, обнимает своего старика, полная спокойной, зрелой любви. Одинокая, вынужденная справляться со всем сама, несчастная женщина получила от Учителя то, что ей не хватало. Признание ее красоты и молодости, вежливое уважение, приободрение и поддержку, теплые, еле заметные улыбки – и не от кого-то, а от благородного господина, и все это было истинным и искренним. Уродливые накрашенные девицы легким жестом Учителя, словно по волшебству, превратились в очаровательных девушек, и – Бинхэ не сомневался – могли поспорить красотой с девами пика Сяньшу. Учитель с полным правом возглавлял пик Цинцзин, пик искусств и учености - он видел скрытую красоту и умел ее проявить. Он умел проявить внутреннюю гармонию и правильность – преображенные девушки, как замечал Бинхэ, чуть ли не на глазах избавлялись от прежних непристойных манер, словно изменение формы изменило содержание. Изменило ли? Или Учитель просто проявил лучшее, истинное и чистое, что было скрыто? Как он сделал с ним, Бинхэ. Шисюны убеждали его, что он никчемен, что он ни на что не годная, бесполезная дворняга. Учитель поверил в него и обучил – так, что он занял первое место среди молодых заклинателей всей Поднебесной. Шисюны убеждали его, что он развратен и грязен; Бинхэ сам убедил себя, что демонское наследие сделает его таким же похотливым, ненасытным животным. И вот... он в борделе, в самом сердце развратного цветника, и? Прежние размалеванные девицы вызывали в нем лишь отвращение; но окружавших его сейчас он воспринимал скорее как милых, нежных сестер. Как и сказал Учитель – лишь чуть больше свободы, чем он мог бы позволить себе с шицзе. Не опасаясь смутить, любоваться изящными телами и лицами, принимать ласковое тепло рук... Инъин в детстве обнимала его; вскоре это стало считаться для них непристойным. Но то, что Бинхэ испытывал сейчас... почти то же самое. В этом не было грязи. Как почему-то не было грязи в том, как он обнимал Учителя. Ребенком во сне или недавно наяву... это было одним и тем же. И почему-то... чистым? Бинхэ не был наивен – в детстве ему довелось всякое повидать. И как молодой господин зажимал служанок в темном углу, и как тайком по-весеннему забавлялись юные слуги с девицами в дальнем сарае, и как резвились на улице бродячие псы с течными суками... Это было грязным. Как дешевые весенние картинки у мальчишек с Байчжань и с Аньдин. Это... заставляло смущаться и краснеть, это хотелось скрыть, это позорило. А у Учителя... были книги. Где отношения между мужчиной и женщиной описывались учеными мужами, и описывались совершенно иначе, представлялись как высокое, чистое Искусство. Как глубокая, медицинская наука. Благоприятные дни, благоприятное время, десятки наиболее подходящих к случаю способов и поз, обмен силами, взаимное удовольствие. Спокойные описания, без скабрезности и похотливого смакования. В самой сути отношений между мужчиной и женщиной не было, просто не могло быть грязи. С тех самых пор, как хаос разделен на инь и ян, на землю и небо, на женское и мужское – это высший, мировой порядок. Мужчине предназначена женщина, женщине предназначен мужчина. Им положено супружество, а безбрачие – это несчастье. Брак определяет закон. Многочисленное потомство – благословение. Сила мужчины, сила женщины – благословение. Проведенные вместе на ложе ночи – благословение. То, что забылось в этом смертном мире, покрылось мутным, наносным слоем из низких страстей, человеческой лжи и клеветы. Учитель... напомнил об исконном. Вернул чистоту. По старой привычке эти темы еще вызывали смущение, но Бинхэ хотелось обсудить с Учителем прочитанное – как только он выберется из остатков прежних предрассудков – и он знал, что Учитель не откажет. Не сочтет его интерес чем-то низким, непристойным. Спокойно научит, как сохранить эту прекрасную, чистую, сверкающую ясными звездами суть, почему-то так привлекавшую его, полудемона. Пока же Бинхэ тайком бросал взгляды на Учителя, тоже сбросившего оковы "приличий". За все десять лет пребывания на Цинцзин Бинхэ не видел столько мягких, светлых улыбок на его лице, как за один этот вечер. Никогда не видел таких сияющих глаз, таких расслабленных и нежных жестов. Учитель словно стал моложе, сбросив тяжесть текущих забот, и, несмотря на усталые морщины, последнее время проявившиеся на бледном лице, выглядел совсем юношей. Как смела лживая людская молва лишать его... этого? За что, почему такая завистливая жестокость? Ужели, действительно, люди как зеркала – видят в других лишь себя и свои пороки? И какое счастье, что Бинхэ удалось избавиться от этого морока, наконец открыть глаза и увидеть Учителя. Настоящего Учителя, а не ложь о нем. Прикоснуться к его небесному сиянию. Отразить в себе эту чистоту. Открыть в себе это небесное, лучшее, и поверить в него. Стать... счастливым?