Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * Сквозь сон Юаню показалось, что кто-то тихо всхлипывает... плачет? Если у тебя любимая маленькая сестра*, невозможно оставаться равнодушным к слезам. Отогнав тяжелый сон, охвативший жесткими тисками голову и многотонной плитой придавивший тело, он схватился рукой за край гроба и, приложив неимоверные усилия, кое-как сел. В глазах поплыли разноцветные круги, и Юань невольно прикрыл их рукой, массируя почти не ощущающимися холодными пальцами виски. – Бинхэ? – в холодной, промозглой комнате ощущался только ученик. – Я... обидел тебя? Я был груб. Прости. Вскочивший с лавки в углу и собиравшийся подбежать к проснувшемуся из-за его... неосторожности учителю Бинхэ неловко замер в ступоре на полпути. Кажется, первый раз в его жизни у него просили прощения. И... по такому поводу? От искреннего сожаления в чистом, живом голосе екнуло сердце. Учитель опять был... настоящим. Каким он бывал, когда не строил – не мог строить? – вокруг себя защитную стену холодного отчуждения, не использовал слова словно наполненные ци острые дротики. Но волна теплой радости быстро сменилась тревогой. Шэнь Цинцю покачнулся, с силой стиснув край грубого временного гроба, и Бинхэ еле успел подбежать и поддержать его за плечи, чтобы он не свалился на бок. По губам быстрой тенью скользнула странная, то ли стеснительная, то ли сожалеющая улыбка. Из прически выбились неряшливые пряди, но Шэнь Цинцю, не терпевший ни малейшего беспорядка ни в прическе, ни в одежде, не сделал ни малейшего движения, чтобы их убрать. У него не было сил. Сил привычно защищаться от мира. Сил поддерживать комфортный для себя, безупречный внешний вид. Пусть он старался не показывать это, ему было... совсем плохо? – Учитель? Шэнь Цинцю отнял – безвольно уронил – руку от лица и повернулся к нему, вновь еле заметно стеснительно улыбнувшись, но взгляд шел мимо, вскользь, словно у слепого, ориентирующегося на шум. Бинхэ, продолжая осторожно придерживать учителя, с беспокойством взял худую, почти полупрозрачную кисть и нащупал запястье. Духовные каналы еще были полны и демонской ци, и инь, но казалось, что Шэнь Цинцю готов истаять, раствориться летней утренней дымкой, как туманный призрак. Тело было еще живо, в нем еще были силы, а вот... душа? – Учитель... не оставляйте меня! – Бинхэ совершенно не знал, что делать, и оставалось только глупо, по-детски просить, опять шмыгая носом. С мамой... не помогло. – Этот... мастер еще не собирается помирать, – с трудом пробормотал Юань, ободряюще сжимая изящную, но уже по-мужски сильную ладонь Бинхэ. Он сделал попытку подняться, и тот осторожно приобнял его, поддерживая и помогая выбраться из гроба. Система опять всплыла мутным окном, и Юань, привычно докинув себе горсточку баллов в "здоровье", мысленно закрыл ненавистный полупрозрачный экран. Ну хоть промолчала... – Уч-читель... – Пф, - Шэнь Цинцю кое-как презрительно фыркнул. – Так-то ты веришь моим словам? Стоило оказаться в гробу, и ты меня сразу похоронил? Не рановато ли? Этот мастер еще не закончил свои дела здесь. Так что не реви раньше времени – а то сам напрошусь в ученики к старейшине... На этом Юаню пришлось заткнуться – кажется, сил на долгие монологи пока не хватало. Как и на стояние на ногах – поддерживаемый учеником, он сделал пару шагов и осторожно опустился на низкую лавку. Чуть встряхнув головой, прогоняя муть в глазах, постарался ободряюще улыбнуться Бинхэ. Злодей не может сдохнуть так просто и так глупо – не в этом жанре! Значит, надо подкопить баллов, расспросить гуева натворителя Самолета насчет каких-нибудь волшебных цветочков, оживляющих темных заклинателей, и дать главному герою спасти своего непутевого учителя. Чтобы потом предательство оказалось... значительнее. Юань заставил себя выбросить слово "больнее". Он постарается, чтобы мальчик просто... рассердился... Бинхэ быстро смахнул слезы и попытался улыбнуться в ответ – учитель все еще пытался саркастично сердиться и шутить, значит, еще не все потеряно... действительно, что он тут при учителе сопли распускает? От двери послышался шум, и в комнату вошел Му Цинфан. Следом за ним нерешительно вошел глава Юэ. Целитель, быстро проверив состояние Шэнь Цинцю, нахмурился и, покачав головой, что-то сумбурно проговорил насчет "пойдет поищет в книгах", на чем удалился. Юэ Цинъюань продолжал неловко мяться в дверях. Ох, за что ему, Юаню, и это наказание... Вежливо сложив руки в поклоне, Шэнь Цинцю поприветствовал главу школы. Тот, наконец, вышел из ступора и сделал шаг вперед: – Как ты себя чувствуешь, шиди? Юань в ответ вежливо улыбнулся. Похоже, разговор будет тяжелым и долгим... – Бинхэ, будь добр, раздобудь нам горячего чая. --- * в "оригинале", вероятно, было бы "мэй-мэй". Так, например, Юань в дунхуа в Шуанху говорит об Инъин. * * * Юэ Цинъюань собрался с духом и сделал шаг вперед. Пытался говорить ровно, не выдавая своего беспокойства, всегда так раздражавшего Цинцю. Вернувшегося буквально из Преисподней, прежнего, презирающего дураков, резкого и саркастичного Цинцю... Но нет. Реальность опять поплыла, словно он оказался в прежнем, странном безумном сне, ожившем повторяющемся кошмаре. Цинцю опять умирал – и опять возвращался с того света. Очнувшись, как после той лихорадки, смотрел затуманенным взором и... стеснительно улыбался. Грудь стиснуло, и сердце опять придавило огромной скалой. Цинцю мягко улыбнулся, изящным жестом предлагая сесть, и предложил ему чай. Время словно сделало сумасшедший круг, как тогда... * * * Он был готов к тому, что тщательно выбранный подарок, дорогой чайный сервиз из белоснежного фарфора "случайно", из-за неловкости после болезни окажется на полу. Или будет отправлен в дальнюю кладовку и забыт. Что Цинъюань не ожидал – так того, что Цинцю отправит старшего ученика за лучшим чаем, и пригласит проверить подарок "в деле". Цинцю... извинялся? Немыслимо. Невозможно... По крайней мере, предпочел забыть ссору, и в кои веки вежливо терпел старшего брата. Не хмурился, напоминая отстраненную глыбу льда, не играл нетерпеливо веером, ожидая лишь того, что глава школы, наконец, уйдет восвояси, а... несколько неловко, но вежливо улыбался за изящно нарисованными листьями бамбука своей любимой игрушки и выслушивал. Цинъюань так растрогался, что предпочел тоже забыть, не напоминать и воспользоваться нежданным потеплением отношений... пока... Случайная неловкая фраза. Растаявший, расслабившийся от внезапного счастья Цинъюань уже и забыл про ссору, и говорил лишь о рутине, сущей мелочи – шиди ведь сам недавно сказал, что перед Собранием следует испытать молодежь в реальном деле, в чем-нибудь несложном, что будет по силам ученикам. Доклад из Шуанху показался подходящим, и Шэнь Цинцю даже согласился лично взять этот бытовой случай, хотя обычно считал ниже достоинства мастера Сюя связываться с подобными пустяками. Из-за лихорадки Цинцю, по настоянию, чуть ли не категоричному запрету Му Цинфана отъезд значительно отложили; и вот этим утром старший ученик Цюндин напомнил главе школы о давнем прошении – мол, если пик Цинцзин из-за болезни главы не берется, может быть, послать кого-то еще? Цинъаюань не хотел, чтобы еще не до конца оправившийся Цинцю покидал Цанцюншань, но шиди всегда очень болезненно воспринимал, когда что-то решали за его спиной или напоминали о слабостях. Если он решил разобраться с этим делом – он упрямо отправился бы, даже раненым и обессиленным, и переубедить его было бы невозможно. Оставалось лишь посодействовать – Цинъюань был готов предоставить ему все, что необходимо, и даже больше... Лицо было скрыто веером, но в глазах промелькнуло беспокойство – и страх? – стоило Цинъюаню сказать о том, что он даст шиди все, когда тот покинет пик. Отрешенный взгляд в пустоту... беспокойство... и слишком вежливое согласие. Рассеянно опущенный веер. Слабая улыбка на губах. Лишь на обратной дороге на Цюндин Цинъюаня настигло осознание. Слишком он хотел поверить... и оказался слеп. Шэнь Цинцю... Сяо Цзю умел притворяться. Считал ниже своего достоинства, но при этом прекрасно умел: выпрашивая монетку, мог устроить целый спектакль перед "богатенькими господами", и невозможно было не поверить в его искренность. Худенький, трогательный мальчик, он мог пустить скорбную слезу, говорить тихим голосом, быть милым и вежливым. Животным чутьем голодного уличного мальчишки и профессионального попрошайки он чуял людей и к каждому находил свой подход. Знал, кого можно удачно разжалобить, а кого следует опасаться и избегать. Безумно гордый, бешено пытающийся сохранить остатки человеческого достоинства в самой глубокой и вонючей канаве, он не стеснялся своего притворства... потому что те, перед кем он притворялся, не были для него людьми. Они низводили его, бесправного уличного нищего, до грязной помойной крысы, не считая за человека – он же в ответ презрительно низводил их до скотины, годной лишь на то, чтобы ее стричь и с нее кормиться. И если для того нужно эту скотину обмануть – так тому и быть. Кого интересует мнение скотины? И он не стеснялся, прекрасно актерствовал перед богачами и умело заискивал перед стражниками, добывая пропитание и тщательно заботясь о "своей территории", с которой получал "прокорм". Напротив, прямым и честным до резкости и жестокости он был только с теми, кого считал "своими", равными себе, людьми. Чьим мнением интересовался. К кому снисходил, чтобы донести свои разумные мысли. С теми, с кем мог быть откровенно гордым, и никогда ничего от них не просить. И тем более не просить вынужденно, чтобы выжить. Только с ними Цинцю мог быть... собой. Цинъюань слишком долго видел перед собой главу Цинцзин, которому больше не нужно унижаться и притворствовать. Он почти позабыл, каким Сяо Цзю может быть. И вот... Злополучная ссора. Сказанные в гневе резкие слова. Цинцю... счел, что, несмотря на традиции школы, его все же собираются прогнать? Цинъюань понимал, знал, что Цинцю в школе не любили. Ни наставники, ни сотоварищи по учебе, ни ученики, ни ставшие собратьями владыки пиков их, нынешнего поколения. И если бы сейчас решение зависело от других глав пиков – пожалуй, все без исключения предпочли бы избавиться от неприятного, высокомерного, саркастичного главы Цинцзин. Слабое совершенствование постоянно оставалось поводом, главе школы не раз намекали, что столь слабому заклинателю не стоило бы занимать пост главы... И Шэнь Цинцю прекрасно знал об этом. И вот... он поверил, что теперь, после серьезных обвинений, брошенных в лицо, глава школы готов его выгнать? Цинъюань понимал, каких усилий Цинцю стоило получить то, что он имел – свой статус главы, свой пик, свой дом он обрел отнюдь не за красивые глаза. И... у Сяо Цзю больше ничего не было. Ради этого он не щадил и изматывал себя; вкладывался в школу до полусмерти; едко и зло огрызался, но терпел не самое лучшее отношение собратьев. Цинъюань тихо, отчаянно надеялся, что, если он будет делом доказывать свою поддержку, Цинцю когда-нибудь ему поверит. Простит. Вновь будет доверять. Примет помощь. И с этой поддержкой ему станет чуть легче... он, наконец, перестанет так истязать себя. Надежда треснула, когда он заметил – нет, осознал, что значит этот беспокойный, настороженный взгляд. Той злополучной ночью... рухнули последние, призрачные остатки доверия. Цинцю верит, поверил, окончательно поверил, что Цинъюань может его прогнать? И вот теперь... сдерживает свой нрав, смущенно улыбается, заискивает, как перед стражниками, тщательно скрывая тень страха в глазах, чтобы... Судорожно, отчаянно притворяется, чтобы сохранить дом. Свой угол. Как последний кусок хлеба... Со "своими" Сяо Цзю был таким лишь тогда, когда терял последние остатки сил. Был серьезно болен. Почти умирал. Находясь на грани, чтобы выжить, он мог... мог смириться. В сердце вполз тянущий, тяжелый страх. У Цинцю давно были проблемы с совершенствованием, которые он каждый раз пытался скрыть. И сейчас... неужели все настолько плохо? Хотелось не верить и отогнать наваждение. И вот... Цинцю вернулся из Шуанху, и вновь – слишком вежливый без излишней холодности и церемонности поклон, слишком мягкие слова, легкая улыбка, мягкая просьба отпустить в пещеры Линси... При этом – ровное, но слабое течение ци. Цинцю просил отпустить его не потому, что ослаб после тяжелой ночной охоты. Не для того, чтобы восстановиться. Не на день или неделю. Больше года... для того, чтобы подняться на следующую ступень, повысить свой уровень? Чтобы... больше не было, не стало повода его прогнать? Цинъюань не мог не отпустить в пещеры. Не мог не дать разрешения. Как у главы школы, у него не было ни малейшего повода отказать собрату... он не мог отказать в такой малости Сяо Цзю. Не мог лишить его шанса... А внутри все замирало от страха – так несчастливо, глупо вынужденный слишком быстро изменить свой уровень совершенствования, чтобы доказать законное право на пост главы, Цинцю опять не пожалел бы себя, и... Цинъюань не хотел об этом даже думать. И ничего не мог сделать – Цинцю даже не послушал бы его... ...Новости по возвращению в Цанцюн после Собрания ошарашили. Цинцю не только успешно завершил медитацию, но и сумел практически в одиночку – единственным взрослым – с честью противостоять посмевшим напасть на Цанцюн демонам во главе с целой священной демонессой, и продержаться до прибытия подмоги в виде главы Байчжань. Которого... перед этим спас от искажения ци. И это при том, что Цинцю искренне ненавидел шиди Лю и не раз в открытую грозился убить! Вот только... цена, уплаченная за победу над демонами, оказалась чрезмерно высока. Цинъюань проклинал себя, что так не вовремя покинул школу... и опять не успел. Опоздал. Не смог защитить шиди... Но Цинцю опять... мягко улыбался. Утешал его и шиди Му. Был спокоен и вежлив... с Лю Цингэ! Цинъюань – Юэ Ци – вспомнил, как... Каким-то промозглым зимним днем они с Сяо Цзю, безумно голодные, пытались просить милостыню у храма. Их улица была пуста, все разносчики попрятались по домам, понимая, что выручки сегодня не будет, и даже нищие у храма разбрелись по своим сухим и теплым норам. Окончательно промокнув и промерзнув, не получив и монетки, они юркнули в храм, где в дальнем углу Сяо Цзю заприметил и... разговорил одиноко молившуюся женщину. Она потеряла юного сына, мальчишку, и была в глубоком горе. Сяо Цзю внимательно выслушивал многочасовые скорбные излияния женщины, тихо и мягко – и, казалось, совершенно искренне – сочувствовал ей... К вечеру, отправляясь домой, та одарила его парой полновесных связок монет. Сяо Цзю еще не раз, по слухам, приходил к ней... Той страшной зимой это спасло их – и всех мальчишек улицы – от голодной и холодной смерти. Наблюдая вечером из-за чайного столика, как Цинцю внимательно выслушивает пришедших формально навестить его глав пиков, вежливо отвечает, мягко улыбается, пытается разговорить и даже тихо шутит, Цинъюань невольно вспоминал ту несчастную женщину. И холодный, пустой равнодушный взгляд, с которым Сяо Цзю тогда вышел из храма. И чуть заметную кривоватую презрительную усмешку, когда сам Юэ Ци стал сочувствовать бедной женщине. Надежда, казалось, разбилась вдребезги, словно чаша жертвенного вина. Главы пиков покидали Цинцзин, в кои веки, без проклятий, а у Цинъюаня холодело внутри, и по спине противно стекал пот, когда он слышал непривычно искренние и добрые слова, видел обращенную к ним милую вежливую улыбку Шэнь Цинцю – и замечал почти позабытые, но такие знакомые, совершенно холодные, равнодушные зеленые глаза. Они, несчастные глупцы, не понимали – это не глава Цинцзин вдруг смягчился и стал к ним хорошо относиться – это они перестали быть для него людьми, превратились в бессловесный скот, который он будет теперь обихаживать и доить, но, если придется, ни на мгновение не задумываясь пустит на убой, чтобы выжить. Чтобы сохранить свое место главы. Свой пик. Свой дом. Шэнь Цинцю... Сяо Цзю... мог быть резок и даже жесток, но всегда был готов рискнуть жизнью и даже пожертвовать собой, чтобы защитить свой дом и тех, кого считал "своими". Уличных мальчишек их ватаги. Учеников Цанцюн. Раньше к "своим" относились и главы пиков... теперь, Цинъюань видел – нет. И так чудом сохранившееся, хрупкое доверие Цинцю окончательно сломалось перед кажущейся серьезной угрозой. Потеряв, как он думал, после злосчастной ссоры поддержку главы школы, он срочно, невзирая на смертельный риск занялся своим совершенствованием, чтобы окончательно исключить повод лишить его поста главы. Он даже попытался наладить отношения с Лю Цингэ, который из всех глав, пожалуй, первым поднял бы этот вопрос... Но теперь, искалеченный и без шанса когда-либо исцелиться... он пытался обезопасить себя, "подружившись" с главами пиков. Вот только Цинъюань понимал, какова теперь цена этой "дружбе". Настоящая же... оказалась уничтожена вместе с "дурным характером" главы Цинцзин. Цинъюань не мог упрекать Цинцю. Тот опять лишь пытался выжить... И не мог ничем доказать, что Цинцю ошибается. И вот теперь... Навалившийся жуткий, сковывающий ужас, когда он узнал новости... что он опять не успел, что Цинцю... Беспочвенная надежда... Казалось бы, радостная весть от Цинхуа... И вновь вернувшийся тягостный, бесконечный кошмар. Сяо Цзю... Цинцю, к которому он опять не успел, не помог; исчезнувший, умерший, почти похороненный, вновь сам возвращается из небытия – полуживой, едва не мертвый, искалеченный... не только телом, но и душой – потерявший остатки веры в людей. Теперь уже... окончательно? Сейчас он мягко улыбался даже помогавшему ему выбраться из самой Бесконечной Бездны собственному любимому ученику...