Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * Юань лег, отвернувшись к стене. Он... слишком много знал. Знал, кто такой Бинхэ. Знал, чем может закончиться противостояние полудемона и заклинателей. Знал, какая катастрофа произошла с миром в оригинальном романе – и они неумолимо, волей Системы двигались к тому же концу. Он знал, он был в лучшем положении, чем все остальные жители мира – он мог попытаться что-то изменить... и не мог. Даже зная слабые звенья цепи, ключевые моменты истории, не мог... ничего поменять. Условия, логика мира и Система не позволяли. Он не мог никому ничего рассказать. Предупредить. Объяснить. А все его планы раз за разом сметались волной иных событий. Мир неумолимо двигался к катастрофе... Так, может, не стоит трепыхаться? Пытаться беспокоить остальных – придумывая иные причины "предвидения" бед? Они не видят надвигающейся волны цунами, живут как обычно, спокойно и счастливо... может, просто дать идти всему своим чередом? А потом – все равно "живые позавидуют мертвым". К таким бедам невозможно подготовиться. А жить в страхе и беспокойстве, как он – как бы ни врал себе – все последние годы... это не жизнь. Мы все равно не более чем плещущиеся рыбешки в великой реке Дао. Может, жить как рыбки, счастливо плескаясь в мелких заботах, горестях и приятностях, не думая о будущем и рыбаке? * * * ...Юань чуть не захлебнулся от боли, железной рукой вцепившейся во внутренности, но вымуштрованное тело не дрогнуло даже ресницами. Чуть переведя дух, он осознал – боль была не телесной. Тело вообще почти ничего не ощущало – немногим более, чем могла бы ощутить пластиковая кукла. Должно быть, особенности телесных ощущений во сне... а вот душу мучительно сжимало невыносимым напряжением до нестерпимой боли – так, что приходилось заставлять себя дышать, хотя хотелось упасть и просто кататься на земле в попытках хоть как-то... облегчить свое состояние. Как изнеженный миллениал, Юань был знаком как с депрессией, так и с условной замкнутой физиологической цепочкой "эндокринные нарушения – психологические нарушения – психосоматика". Вот только психиатров и психологов в этом фэнтезийном мире не водилось, а все достижения прогресса заменяла магия "самосовершенствования". Это его так... очередным искажением ци накрывает? Он попытался выровнять дыхание и взять под контроль потоки энергии в своем теле. Помогло мало – мало того, что душа и тело словно существовали отдельно от него, не подчиняясь его решениям, так по краю сознания прошла мысль, что, нет, искажение ци тут не при чем. Это его... естественное, привычное состояние. Что за гуй?! От боли хотелось орать, или хоть согнуться в три погибели, в позу эмбриона, обхватить терзаемую изнутри грудь руками, дать покой напряженным ногам и спине... но инстинктивное желание было так же инстинктивно проигнорировано. Нельзя. Нет, НЕЛЬЗЯ. Смертельно опасно... Опасность ощущалась везде – и разумом, и загривком. От внимательности, сосредоточенности, мышления зависело выживание, потому боль была проигнорирована, вытеснена на задворки сознания, хотя Юаня безумно, жутко ломало изнутри. Столь же инстинктивно включился контроль тела – чуть сбитое дыхание выровнялось, туман перед глазами был насильственно разогнан. Мысли продолжали рассыпаться – должно быть, очередной эффект пребывания в смутном сне – остались лишь какие-то невнятные, смутные обрывки чувств и ощущений, но, прогнав муть перед глазами, удалось понять, что он на пике Цинцзин, в паре шагов от "родной" Бамбуковой хижины. Утро, и прекрасный весенний солнечный денек: еще не жарко, мелкие пушистые облачка на светлом небе, мирно шелестит листвой легкий душистый ветерок... Откуда же такая... тревога и чувство опасности? Юань не думал, что виной тому возможное появление Императора Ло, потому что угроза ощущалась отовсюду – от мира в целом; казалось, в нем попросту нет ни безопасного места, ни невозможных – которые просто не могут случиться –неприятностей. Его поразит молния прямо с ясного неба – да запросто! И это еще будет лучший исход! Вот только кто ж к нему будет так милосерден... Скорее, приятности были почти невозможны, а причин для раздражения – хоть отбавляй. То ли опять вызовут на Цюндин, то ли глава Юэ явится лично с вечно скорбной физиономией... и хорошо бы по делу и с заданием. Предвкушение... убийства демона плеснуло теплой волной где-то в груди, дав почти незаметное, слабое облегчение жестокому внутреннему напряжению: невесомая фантазия о родном Сюя в ладонях, о том, что можно... разрушить, раскромсать чуждое живое тело, лишить его жизни, проявить... свою власть?... просто – позволить себе разрушить, выплеснуть разрывавшие изнутри... силы? Эмоции? Мизерная капля облегчения от этой... безумной боли... Увы, это шиди Лю мог позволить себе превратить демона в кровавое месиво кулаками; а владыка Цинцзин может позволить себе лишь один точный удар в сердце. Или один точный удар, отделяющий голову от шеи... Несправедливо, но нельзя разрушать "сказочный" образ, придуманный себе... идиотами. Во избежание недовольства – разочарованные идиоты так... глупо агрессивны. Юань чуть не рассмеялся, ощутив себя маньяком-убийцей, предвкушающем убийство. Ну у него во сне и фантазии пошли на фоне мертвецкой и демонической инь – нет чтобы после борделя и девочек приснилось "весенних снов", или после артефактов главы У – строительство ледяных ажурных беседок... Секундная потеря контроля отозвалась очередным приступом ломающей все в груди боли, и мечты пришлось запихнуть куда подальше, вновь восстанавливая дыхание и зрение. Размечтался, кретин... За мечтами на задворки сознания были вытеснены и ожидания неприятностей, разум тщетно пытался вспомнить о насущных, первостепенных делах. В смутном тяжелом сне это получалось с трудом... и неприятности нашли себя сами. К дому выкатились несколько старших учеников во главе с Мин Фанем, таща за шкирку мелкого грязного и оборванного Бинхэ, и бросили ему под ноги. В попытках вспомнить о важных делах он их почти не слушал – зная, что на звереныша опять наговаривают, чтобы получить разрешение тому хорошенько всыпать. Каждый снимает напряжение как может... Он знал, что неправ, прекрасно видя ложь и игнорируя ее, принимая за правду; краем сознания чувствовал, что мерзок и жалок, используя бедного, бесправного мальчишку – руками этих глупцов; он избил бы его сам – но не мог, зажатый тисками этого мира, его глупого образа; не мог... не бить. У Юаня были лишь смутные чувства и ощущения, но все, с чем он мог сравнить – это с ожиданием наркоманом очередной дозы. Старым наркоманом, на которого уже ничего не действует, и очередная доза ничуть не снимает напряжение и боль... но, может, не дает окончательно сломаться? Это было глупо; это было бессмысленно и мерзко; несчастного мальчишку было, пожалуй... жаль? И в то же время он понимал, что не... может ничего изменить. Что нет сил... отказаться, переменить, разогнать этих тварей, прогнать этого... звереныша, раз за разом вызывающего и глухое раздражение, и жалость... Дикое до нерациональности желание выжить самому – не дать убить себя постоянной внутренней боли, заставляющей замирать и задыхаться, хоть немного снять нестерпимое, постоянное, ломающее изнутри напряжение – и плевать на всех, весь мир, этого мальчишку... ему просто не повезло, как не везло сотням, тысячам таких же забитых, умирающих по грязным канавам... И в то же время мальчишка раз за разом напрашивался сам. Он не прислушивался, пытаясь в голове одновременно вспомнить, на чем остановился в прошлый раз перед предстоящим уроком музыки у девочек; решить, какие задания отнять у дикаря с Байчжань, не слишком того раззадорив, и при этом избежав лишнего общения с Цинъюанем, у него опять накопилась на столе гора счетов, прошений, писем от родителей учеников... опять он не находил времени на свои медитации и тренировки, что постоянно отбрасывало его назад... Погребавшая его гора дел раздражала, а тут еще этот мальчишка, отнимающий его время! Он мечтал, что его пик будет действовать слаженно, как идеально организованный механизм – как Цюндин, где Цинъюань мог поручить дела своим подчиненным и спокойно идти тренироваться, медитировать, выезжать на Собрания, принимать гостей или просто пить чай, любуясь на закат... увы. Он не был свободен в выборе учеников – почти все знатные семьи Поднебесной жаждали пристроить своих детишек именно на его пик, а Цанцюн не мог позволить себе лишних ссор с миром Смертных – но изнеженные сынки богатеев редко были приучены к дисциплине, и он не мог позволить себе их воспитать, как должно, чтобы они не стали жаловаться своим семьям; привыкшие срывать недовольство на слугах, оказавшись в условиях, где перед ними не расшаркиваются, они, конечно, находили, на ком срываться... Он не мог брать талантливых, но неграмотных, необученных детей с улицы, как этот... звереныш. Ему некогда было обучать их "с нуля", да и это было бы пустой тратой времени. Был бы щенок доволен уже тем, что прилично одет и накормлен; был бы вежлив и покорен, чтобы не попадаться под горячую руку; нет, он жаждал стать первым... в открытую, ни в грош не ставя остальных, юный дурак... наглый, упрямый гордец! Вот и сейчас – вместо того, чтобы быстро и безупречно исполнить поручение, как велено, он решил "отличиться". Мол, знает, как лучше! Да я и сам знаю, как лучше, но мне нужно "быстро", а не "лучше"! Я не могу размениваться на "лучше", не могу тратить время, которого у меня нет, на лишние объяснения или разбирательства... Просто. Сделай. Что. Приказано. Быстро и молча. Нет, теперь приходится тратить почти полпалочки благовоний с тем, что ты напортачил, пытаясь доказать, что умнее и лучше старших... Не сознавая, он дал распоряжение Мин Фаню, вновь пытаясь взять под контроль поднимающееся раздражение, напряженное тело и внутреннюю боль. "Пипец" – еще очень цензурно подумал Юань: если из-за нарушений тушки меня сейчас будет так накрывать биохимией... у меня ж вообще мозги отключаться будут! Он тщетно перебирал в голове все, что когда-то читал по психологии и психиатрии, пытаясь хоть примерно понять, что за дрянь он хватил из нарушений на таком физиологическом фоне. Проклятье – голова и так не варила, ощущения во сне были туманными и смутными, мыслей вообще почти не было. По симптомам больше всего походило на ПТСР: тревога, паранойя, напряжение и "люблю жену, жалею, но все равно ее бью, доктор, что мне делать"? Проклятье, и как это лечить без психолога или хотя бы книг?! Все учебники и справочники остались в прошлой жизни, а на психолога он и не учился, чтобы помнить! А здесь даже слова такого не знают – "ПТСР"! От боли, давившей грудь и стискивающей виски, хотелось скрыться от этого солнечного дня, в тень хижины... судорожно проскрести ногтями по деревянному столбу крыльца, но нельзя было даже обхватить его рукой. Слишком сильно стиснуть веер. Послать всех владык Цанцюн к гуям отборными, грубыми низкопробными ругательствами из самых низов, запретив появляться на ЕГО пике. Его? Ха! Очередная ложь... Пусть он и выцарапал себе якобы дом и якобы статус, на самом деле у него не было... ничего. Они не ненавидели его. Они были попросту... безразличны. Он был для них никем и ничем – меньше, чем серый камешек на дороге, который можно попросту отпихнуть ногой. И потому они не были ничем ограничены или связаны, ни чувствами, ни долгом, ни законами. Все чувства, все отношения... существовали между ними, в мире, но – не для него. Меньше, чем чужак, меньше, чем живое. Даже помойную крысу можно пожалеть, кинув ей кусок плесневелой лепешки; простой камешек может показаться красивым; монстра можно посчитать серьезным противником, а демона – ненавидеть. Он же был ничем, не заслуживая даже ненависти – даже ее приходилось... добиваться. Они не стали бы отнимать его место – из-за него; всего лишь раз за разом собирались заполнить... пустое. И раз за разом приходилось доказывать – здесь не ничто, здесь – уже нечто... есть. Бинхэ, сжавшись на земле, вздрагивал от ударов кнута, но боль и напряжение, кратким мгновением поманив облегчением, вопреки обыкновению, не отпускали. Обманка справедливости, обманка контроля и власти сегодня словно не действовали. Юань краем сознания понимал, что это опять морок Императора Ло – напоминание о прошлой жестокости, обещание праведного возмездия. К чему – разве он отказывается от вины, разве намерен... сопротивляться? Ему обещают еще большую боль – за это вот все; может быть, достигнув пределов терпения, он, наконец... умрет? * * * Бинхэ судорожно сглотнул, резко сев на кровати и обхватив себя руками. Его трясло. Внутри еще ломало отголосками жестокой боли. Как так... можно жить? Он, бывало, ненавидел Мин Фаня – напыщенного, глупого, жестокого индюка. Ему казалось – тот причинил ему много боли, обманывая учителя, и он будет рад, если справедливо отольются этой кошке мышкины слезки. Он не хотел верить, что учитель и сам жесток к нему. Но он всегда хотел правды и справедливости. Сейчас он... не был уверен. Детские обиды показались... такой мелочью? Как можно жить... ожидая только, столько ненависти к себе? Как можно жить... в постоянной угрозе и такой... невыносимой боли? Как вообще можно... ходить, думать... улыбаться? Когда Бинхэ накрыло эмоциями и болью чужих воспоминаний, ему хотелось лишь выхватить кнут из рук Мин Фаня и... забить этого звереныша до смерти. Прогнать кнутом этих тупых остолопов. Взять Сюя и перерезать глотку Юэ Цинъюаню – чтобы навсегда исчезла с его лица эта отвратительная улыбка. Лишь ощущаемый за плечом старейшина Мэнмо удержал его в понимании того, что это лишь сон – иначе он разбил бы этот гуев ненавистный мир на осколки! Учитель... терпел. Терпел его, грязного невоспитанного звереныша. Терпел глупость Мин Фаня. Терпел обвиняющую улыбку главы школы. Терпел безумную ненависть всего мира. Терпел боль израненной, изломанной души. Не удивительно, что однажды она... раскололась окончательно. Учителю... до сих пор... так больно? Бинхэ охватил ужас. Боль от кнута – ерунда по сравнению с... расколотой душой. От телесных ран есть исцеление духовных сил, есть отвары и мази. Что может... помочь израненной душе? Что может ее исцелить? Время и забота? Слишком долго... учитель... сколько он еще вынужден будет страдать? Существуют ли лекарства для души? Есть ли такие целители? А ведь... учитель говорил, что есть. Решение пришло неожиданно – Сяо Лань! * * * Старейшина Мэнмо устало покачал головой. Ох уж этот глупый малец!