Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * Стоило главе Юэ уйти, глаза Бинхэ сверкнули темным лукавым огнем. – Учитель, Вэй Цинвэй может отказать этому Бинхэ, но если напомнить ему об ином обещании... – Даже не думай, - жестом прервал его Шэнь Цинцю. – Это... не стоит. Он покачал головой. Слишком рискованно. – Но, учитель... я всего лишь о том, что главе Ваньцзянь придется как минимум поставить этого Бинхэ вровень с... чтобы вновь отказать. Заклинателя, возглавившего "золотой список" на Собрании Союза. Этот считает, что ради репутации школы... Шэнь Цинцю тихо вздохнул. – Вэй Цинвэй задет за живое. Этот мастер... лишил его мести за жену. Невольно, но для Цинвэя это, вероятно, слишком важно. Должно быть, он сильно любил жену. А тут какой-то проходимец отнял возможность наказать злодея. Как тут не сердиться. Жаль только, что ты попал в жернова наших... непростых отношений с главой Ваньцзянь. Этот мастер пока не знает, как это исправить, но... – Но Учитель же не знал, что глава Вэй хочет отомстить. Почему же он злится? Он должен бы, наоборот, радоваться, что злодей получил по заслугам! – Потому, что чувства слишком сильны, и затмевают все остальное. На лице ученика отразилось то ли недоумение, то ли отрицание, то ли непонимание. – Бинхэ, ты сам... хотел бы кому-то отомстить? Ученик задумался, но потом покачал головой. – Нет, не... думаю. – Разве у тебя нет обиды на Мин Фаня? Бинхэ тихо рассмеялся, из вежливости все же прикрыв лицо рукавом. – Учитель... наверное, это недостойные мысли и чувства по отношению к старшему, но шисюн Мин... для этого ученика он чаще смешон. Иногда он такой... напыщенный индюк! Ну... на него как-то глупо всерьез обижаться. Бинхэ чуть пожал плечами. – Может, в детстве я и был обижен на него за... чрезмерную суровость. За унижения. Но... он ведь тоже был, в сущности, ребенком. Глупым ребенком. И до сих пор еще... иногда... м... дурит. Нет чести взрослому обижаться на глупых детей. – Хорошо, что ты это понял, – грустно улыбнулся Шэнь Цинцю. – Учитель, я учусь! – воодушевленно ответил Ло Бинхэ. * * * (ночь с 5 на 6-й день года) Если бы не отставленная в сторону ширма, Юань подумал бы, что у него "дежавю". Юэ Цинъюань привычно сидел за чайным столиком – правда, на этот раз проводя время с пользой и читая, похоже, пришедшую на Цюндин корреспонденцию. Свитки и папки прошений, доставаемые из цянькуня, по мере прочтения раскладывались по ровным стопочкам, уже занявшим половину столика. Присмотр за ним начал немного утомлять Юаня, но тот быстро сообразил, что в его положении сейчас это лучшее. С его репутацией Хуаньхуа достаточно было устроить мелкую провокацию перед старейшинами и учениками Цанцюн, чтобы у тех возникли нехорошие вопросы и подозрения. Ложь, что владыка Цинцзин мертв; то, что он – нежить... это могло смутить умы, как прекрасно показал пример мальчишки с Байчжань. Но глава Юэ обладал настолько безупречной репутацией и таким мощным авторитетом в школе, что провокация могла погаснуть, еще не запалившись. Значит, ему нужно потерпеть... Не то, чтобы он был против компании Цинъюаня, скорее... ему было неловко и стыдно. Роль мерзавца Цинцю отравляла все их отношения – которые могли бы быть. Нет, Юань не рассчитывал на дружбу. Скорее, на ровное и спокойное отношение "коллеги", с которым можно изредка выпить чаю и формально поговорить о погоде, природе и прочих мелочах жизни. Цинъюань почувствовал, что он проснулся, и поднял взгляд от бумаг. – Шиди? – Вы уже кушали*, глава? – вежливо поприветствовал его глава Цинцзин. – Благодаря тебе я до сих пор сыт, – улыбнулся Цинъюань, явно намекая на то, как Цинцю наложил ему огромную и полную тарелку говядины с рисом и овощами. Юаню с трудом удалось не покраснеть. Все же, их отношения не были настолько близкими, чтобы лично наполнять тарелку! Максимум, что предполагали их отношения и статус, это налить чаю... Кстати о чае. – Тогда, может быть, чай? Юань вызвал Систему, мельком оценил свое состояние – "желтый ближе к середине", сойдет, и не стал стучать в стену, вызывая Бинхэ, которого еле отправил совершенствоваться, отдыхать и спать в соседнюю комнату. Откинув одеяла и осторожно поднявшись, он оправил одеяния и влез в мягкие туфли. Цинъюань тут же оказался рядом, намереваясь поддержать его под локоть. Юань еле удержался, чтобы не выдать что-нибудь резкое в стиле оригинального Цинцю. Он, конечно, слабый калека, но не такая старушка, чтобы через улицу его переводить! То есть доводить пару шагов до чайного столика... Цинъюань, к счастью, все же не стал хватать его за руку, а, убедившись, что шиди благополучно добрался до столика, поспешил убрать с него бумаги. Бинхэ, помня трепетное отношение оригинала к чаю и всему с ним связанному (Юань сперва счел пару-тройку десятков чашек и сервизов, из которых полдюжины одних дорожных, способом оригинала выпендриться и продемонстрировать богатство; но оказалось, что дело было не в показушной роскоши – все наборы были исключительно функциональны и своим разнообразием лишь удовлетворяли потребности Шэнь Цинцю как чайного мастера... Юань мысленно матерился, но с помощью Системы кое-как минимально освоил эти премудрости, чтобы не выдать себя), оставил чайник и чашки в идеальном состоянии – не только чисто вымытыми и вытертыми специальным чайным полотенчиком, но и расставленными на подносе чуть не по линеечке. Юаню оставалось лишь взять поднос и машинально воспроизвести привычные действия... Настолько машинально и не до конца проснувшись, что он не придумал ничего лучше, чем запалить жаровню привычным способом – сфокусировав ян с помощью "зеркал" инь, и даже не обратил на это внимания. Запалилась и хорошо – вода в кувшине мягкая дождевая, чай в чайнице свежий и его достаточно... Заварив, Юань вежливо преподнес чай главе Юэ. Тот по-прежнему смотрел на него с непередаваемым выражением лица – к счастью, не таким скорбным, как вечером. Но под ним было не менее неловко. Вместо разговоров о погоде Юань сделал поводом гору бумаг и, кивнув в сторону корреспонденции, спросил, есть ли новости о Хуаньхуа. Удовлетворились ли они? Глава школы, похоже, собирался говорить не о делах, но собрался с мыслями и все же ответил, что Дворец пока притих и молчит, особенно после того, как его адептов спугнули из тайного логова в городке. Но Бинхэ завтра собирался со своим новым "другом" навестить кое-кого из оставшихся. Юань не сильно понял, что опять устроил и затеял Бинхэ, но в стиле Шэнь Цинцю сделал вид, что в курсе, постаравшись разговорить Цинъюаня и узнать побольше. Тот счел, что шиди лишь интересуется подробностями и его мнением, так что выведать Юаню удалось немало. И каким-то чудом удержаться от того, чтобы не прикрывать лицо рукой от каждой новой детали, незамутненно сообщаемой Цинъюанем. "Это же главный герой писанины Самолета, что! тебя! удивляет!?". Утешало лишь то, что в той же писанине был прописан гений и непревзойденная удача этого... героя. Не нянькой же ему быть при нем в сюжете... ладно, пусть развлекается с Хуаньхуа. У него там три будущие женушки... то есть уже две. Ладно. Еще там кого найдет. Обсуждение затянулось на два чайника чая, к третьему Цинъюань постарался подсократить то ли доклад о делах школы, то ли внеочередное совещание, сказав, что насчет идей по защите школы расскажет ему завтра, в компании главы артефактологов, который как раз собирался днем навестить шиди... Юань согласно кивнул, и разговор опять расклеился. Ночная тишина стала неуютной и какой-то... гнетущей. – О чем ты задумался, шиди? Этот шисюн сожалеет, что опять заставил тебя заниматься делами школы... Цинцю небрежно махнул рукой: – Не берите в голову, глава Юэ. Этот мастер сейчас не думал ни о чем серьезном. Сейчас... слишком поздно для разумных мыслей. Ночь – для снов, – Юань еле удержался, чтобы не зевнуть. Он, конечно, и так спал почти круглыми сутками, но попытки разобраться в делах утомили его до полной путаницы в голове и желания лечь, закрыть глаза и просто от всего отключиться. Цинъань мгновенно заизвинялся, что не дает спать шиди... Юань не выдержал и, сбросив с себя сон, внимательно посмотрел на Цинъюаня. Взгляд вышел... резким. – Почему чжанмэнь-шисюн все время извиняется? – серьезно спросил Шэнь Цинцю. Вопрос, кажется, привел главу Юэ в ступор. – Ммм... к чему этот вопрос, шиди? – неловко спросил он, наконец. – Шиди болен, а этот шисюн не дает ему отдохнуть... Цинъюань отвел взгляд, явно пытаясь собраться с мыслями и придумать, что сказать или оправдаться. – Чушь. Этот все еще глава Цинцзин и стратег Цанцюн, заниматься делами школы – его прямая обязанность. Раньше, бывало, устраивали советы глав и на Цяньцао, когда шиди Лю был серьезно ранен, и ночами, когда дела не требовали отлагательств, и при том не было никаких уничижительных извинений. Этот шисюн может ответить этому шиди, почему? Юэ Цинъюань промолчал. Как всегда. Юань незаметно вздохнул. – Шисюн может ответить этому шиди на один-единственный вопрос? Не увиливая? – крайне серьезно спросил он, буравя взглядом смущенное лицо с отведенными в сторону глазами. Молчание затягивалось. – Шисюн? Цинъюань, наконец, немного отвис и тоже вздохнул. – Этот шисюн... постарается. Настала очередь Юаня смущаться и собираться с мыслями. Собрав все свое хладнокровие и серьезность, он все же спросил: – Этот шиди... заставил Цинъюаня постоянно испытывать чувство вины? – А? Н-нет... нет. Под его взглядом глава Юэ крутился, как уж на сковородке, пытаясь не смотреть ему в лицо. Юань устало скрестил руки на груди. – Тогда почему шисюн постоянно испытывает чувство вины рядом с ним? На Цинъюаня было жалко смотреть. Еще немного, и он стал бы мять руками край одеяния, как провинившийся ученик. – Шиди... шиди же знает, что я... Юань еле удержался, чтобы не вздохнуть обреченно и не воздеть очи горе. Нет, он знал, какой мерзкий манипулятор оригинал, но теперь ему все это дерьмо... разгребать. Кое-как взяв себя в руки, Юань постарался говорить максимально спокойно и рассудительно, хотя так и подмывало сорваться на резкость и настучать Цинъюаню по голове. За глупость. За то, что тот так легко поддался этой змее. – А теперь уже шисюн знает, что никакой вины на самом деле нет. Мы хотим лучшего, но не властны над обстоятельствами. Мы хотим быть безупречными, но в реальном мире нет ничего абсолютно идеального, и все мы совершаем ошибки. Этот шиди слышал, что шисюн якобы... виноват. Но сейчас этот шиди не помнит ни-че-го, ничего не знает и ничего не может простить, и сам невольно начинает испытывать чувство вины. Потому что за столько лет он уже давно должен был простить, и донести до шисюна, что тот прощен, и что незачем больше терзаться. А теперь... даже не знает, как. За все эти годы... не простил, не понял, не объяснил раньше – пока что-то помнил. Это упущение, простая вещь, не сделанная за годы – проступок этого шиди. Или, может быть, этот шиди намеренно взращивал чувство вины у главы школы, чтобы получать благодеяния и поблажки? Как этому шиди теперь быть? Тоже непрестанно травить себя чувством вины, скорбеть, просить прощения? Юань не выдержал, встал и, подобрав полы одеяния, церемонно опустился на колени и склонился перед главой школы, коснувшись лбом пола в глубочайших извинениях. Да, за этот гуев оригинал... но он сейчас носит его шкуру! Стоило коже лба коснуться холодных досок, Юань почувствовал, как его опять повело. Комната кувыркнулась перед глазами. Ну вот что он за неудачник?! Но, оказалось, что это Цинъюань подхватил его с пола – так резко, что Юань чуть не потерял сознание от встряски. Он кое-как пытался удержаться на ногах и заставить комнату перестать кружиться бешеной каруселью. Цинъюань пытался его то ли поддержать, то ли приобнять, чтобы ослабевший полубессознательный шиди не стек обратно на пол. – Нет, шиди... не нужно... Цинъюань что, плакал? Или ему почудилось после бесконечных всхлипываний Бинхэ? – Тогда, может быть, оставим тени прошлого в прошлом, и. наконец, похороним наших мертвецов? --- * китайский аналог нашего "здравствуйте" * * * Юань почти не помнил, как они допили третий чайничек чая, оба приходя в себя. Цинъюань пытался что-то бессвязно говорить или рассказать, но постоянно прерывался и погружался в молчание, словно пытаясь утонуть в своей пиале, или вдруг все же вспоминая о шиди и наполняя его чашку. Сам Юань пытался успокоить кружащуюся голову, сфокусировать взгляд, согреть заледеневшие руки и промочить постоянно пересыхающее – верно, от нервов – горло. * * * – Сейчас ты снимешь свое верхнее одеяние, пояс и ляжешь, – Цинцю, усаженный в кровать, чуть придя в себя сдвинулся на самый край, к стене, и похлопал рукой по освободившемуся месту. Следующим жестом он поправил гору подушек в изголовье. – Тесновато, но, если лечь боком, уместимся. Подушек и одеял достаточно. – Шиди?.. Шэнь Цинцю вскинул на него совершенно серьезные и усталые глаза. – Если глава школы опять собирается всю ночь охранять этого мастера, этот мастер ничего с этим не может поделать. Но _пока еще_ он владыка Цинцзин и стратег Цанцюн... – Шиди! Шэнь Цинцю нехорошо прищурился. – Ты хоть понимаешь, что будет, если с переутомления и недосыпа с тобой случится искажение ци? – серьезно спросил он. – Даже все владыки пиков со старейшинами во главе с Цингэ не смогут справиться с этим. Отсылать тебя в твоем беспокойном состоянии бесполезно – ты еще больше накрутишь себя. Поэтому сейчас мы ляжем спать. Учитывая усталость этого мастера – как минимум до рассвета, а то и до полудня. Утром Бинхэ принесет завтрак, и ты позавтракаешь вместе со мной. Потом придет шиди Му, и, посмотрев меня, посмотрит и тебя. А потом ты отправишься медитировать и приводить себя в порядок. Школа не развалится от нескольких часов или даже дней твоего отсутствия. – Ш-шиди? – кажется, Юэ Цинъюань ошалел от подобного нежданного напора. – Раздевайся и ложись, а не стой, как стеснительная барышня, – Цинцю вернулся к распутыванию горы подушек и одеял, готовя собрату место. Цинъюань все еще стоял у кровати столбом. Цинцю вскинул глаза: "Что?!" – Боишься за нашу... репутацию? Но разве этот глава не желал недавно бороться со сплетнями в школе? – он вернулся к перетряхиванию одеял. – Вот и первая практика: пресечь слух, что хитрый хули-цзин захватил тело главы Цинцзин и сумел соблазнить аж самого главу школы. Тон Цинцю звучал так обыденно, словно он давал распоряжения своим ученикам, какие закуски подать им к чаю. – Давай, – он кивнул на наконец обустроенное место с подушкой и выделенным самым большим теплым одеялом. – Или отправляйся спать в соседнюю комнату, если тебя подобное слишком... смущает. Провести еще одну бессонную ночь здесь – даже не рассчитывай. Твоя бессонница мешает мне спать, потому или ты ложишься, или я зову Му Цинфана, и он выставляет тебя отсюда минимум на неделю. А если и это не поможет – я немедленно возвращаюсь на Цинцзин, и, поверь, моим ученикам хватит сил выставить тебя. Юэ Цинъюань недоверчиво вскинул бровь. – Этому мастеру сомнительно, что ты выдержишь плач Инъин, учителя которой замучил делами глава школы, дольше палочки благовоний. Ложись. Юань не знал, какая из угроз подействовала, но Цинъюань все же неуклюже скинул верхнее одеяние, неловко осмотревшись, кинул его на ширму, и некоторое время возился с поясом. Наконец он неловко сел на край кровати и стянул сапоги. Растерянно взглянул на ожидающего его Цинцю. – Повернись! – скомандовал тот. Цинъюань послушно повернулся, и Цинцю, аккуратно вытащив шпильки, осторожно снял с него высокий гуань. Длинные тяжелые волосы крупными волнами рассыпались по плечам. Юань с каменной физиономией отдал гуань со шпилькой Цинъюаню, и собрал его волосы за спиной, чтобы они не запутались, когда шисюн ляжет. Гуй-гуй-гуй! Юань опять всячески пытался удержать лицо и прогнать неловкость. В прошлой жизни он спокойно делил диван с братьями или однокашниками, когда не хватало мест, и забиваться на двуспальную кровать вчетвером даже близко не намекало на оргию или, хм, такие... отношения. Никому и в голову не приходили такие... мысли. Сейчас же... то ли повлияли традиции этого псевдодревнего мира, где даже легкое касание рукавами считалось неприличным, то ли особенности мира Самолета, где все воспринимали через призму "этого", а, скорее всего, виноват был устроенный накануне Вэй Цинвэем скандал. Типичная ловушка "не думай о". В степях они с Бинхэ грелись, лежа чуть не в обнимку, но у Юаня и мыслей не было... им надо согреться и не заболеть – все! Чисто практические соображения. И еще неделю назад, если б нужда их вдруг заставила делить одну кровать гостиничного номера хоть с Цинъюанем, хоть с Цингэ, хоть с Цинхуа или Цинфаном... мы просто не будем мерзнуть, как собаки, на циновке на полу. Все! Он просто хотел, чтобы Цинъюань, наконец, успокоился и выспался. И в первые минуты идея казалась хорошей. Теперь же... гуй-гуй-гуй! Если Цинъюаню из-за воспитания так же неловко... хрен с два он заснет! Но фарш назад не провернешь, и Цинцю, нервно кинув Цинъюаню его одеяло, закутался в свое и быстро лег, отвернувшись к стене и отстранившись как можно дальше... почти уперевшись в стену носом. Сзади послышался скрип кровати и матраса, и шелест одеяла. Цинъюань тоже лег, машинально пригасив свечи. Юань выдохнул. К гуям все. Будет спать Цинъюань, не будет... к гуям. Он слишком устал. Если ему неловко... пусть идет спать на Цюндин. Или на коврик у кровати. Не его дело... – Доброй и спокойной ночи, Цинцю. Юань сделал вид, что уже заснул. * * *