Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * Цинъюань пребывал в блаженном умиротворенном состоянии давно голодного и уставшего человека, который после вкусного обильного ужина наконец смог сесть, расслабиться и наслаждаться тишиной, спокойно, без спешки и забот переваривая сытную еду. Это было так непривычно и странно – годы он жил в безмятежном мире, с мелкими бытовыми заботами, но в душе не было и капли того покоя и счастья; сейчас же... когда словно спАла убаюкивающая туманная пелена, и открылись кошмарные бездны, сулившие все больше и больше ужаса... растерзанные ученики в Цзюэди, плач их матерей, и сгинувший там, казалось, безвозвратно, Сяо Цзю... вскрывшиеся вонючим гноем, долго не замечаемые язвы предательства в школе, бесчестные интриги Хуаньхуа, страшные войны с демонами, что пророчил Цинцю... вернувшийся из ада, потерявший совершенствование, искалеченный так, что было страшно смотреть... нет, ощущать мертвецкий холод его иссохшего тела... сейчас же, вопреки всему этому, Цинъюань чувствовал себя... счастливым? Живым? Словно все эти годы не Владыку демонов, а его заточили под тяжелой скалой, в тишине, покое, но – не давая вздохнуть; словно его так и не выпустили из пещер; он привык к этой тяжести в груди, а сейчас... словно он вновь на свободе, и обычный чистый прохладный воздух пьянит сильнее молодого вина, гонит тепло по венам и согревает сердце, готовое уже из груди выпрыгнуть от этого нежданного тепла; расслабляет мышцы, делая руки безвольными, и чуть не подкашиваются ноги... Когда-то пределом мечтаний было то, что Сяо Цзю – нет, не простит, но хоть немного перестанет смотреть на него с затаенной холодной ненавистью; мечта исполнилась, но это не принесло радости – за мягкой приятной речью стала скрываться еще больше ранящая пустота и равнодушие в, казалось, чуть улыбающихся глазах; в то, что Цинцю выжил, что вернется – Цинъюань даже не решался мечтать: он не верил в чудеса. Но, вот, реальностью стало то, что он не мог и представить, о чем даже не мечтал – неожиданно и невообразимо; немыслимая гора ошибок, что он совершил, осозналась, но – вместо того, чтобы тянуть его на дно чувством вины, вдруг стала... не важной, легкой, словно веревка, привязывавшая его к этим тяжеленным камням, оборвалась, позволила всплыть, вдохнуть полной грудью... Цинцю... казался таким чужим, словно он первый раз его видел, и таким своим, знакомым, родным... Одухотворенно перебирая струны, погрузившись в музыку, создавая это... волшебство, выворачивающее душу наизнанку, очищающее ее от суетной пыли, он был... словно рыба, наконец оказавшаяся в воде... первый раз Цинъюань видел его... настоящим? Живым? Тем, кем он был предназначен быть? Он, как никто, видел, слышал, ощущал _прекрасное_, и мог показать его другим. Грязный оборвыш, вдруг складывающий простые слова в музыку стихов, манивших не до конца понятным, таинственным смыслом или в чудесные, слаженные истории; волшебник, что может двумя мазками кисти и мотком шелковых ниток превратить заурядный дешевый веер в произведение искусства... ученый, упорядочивающий факты и знания в стройные картины... стратег, интуицией предвидящий будущее... воин, побеждавший противника не грубой силой, а умом... Он больше сотен, тысяч других подходил Цинцзин – и по полному праву был его владыкой... как Цинъюань годами этого не сознавал, не понимал, стремясь обеспечить своему младшему брату лишь теплый дом, миску каши и какой-никакой статус? Не замечал, что его устремления выше простых обывательских мечтаний – он стремился к знаниям, совершенствованию, бессмертию... стремился к небесам... и заразил этим стремлением его – иначе Юэ Ци не придумал бы лучшего применения своим духовным силам, чем возможность заработать побольше да прожить подольше... Он поднял его голову к небу и дал увидеть переливающуюся осенними красками резную листву над головой, принимающие причудливые формы облака, нежные рассветы и яркие закаты... увидеть эти ценнейшие цвета не только на одеяниях знатных чиновников, увидеть золото, серебро, нефрит и сияющие переливы не только в их драгоценных шпильках – в расплавленном солнце, в прохладной луне, в каплях росы на траве и в радуге водопадов... те драгоценности и краски, что доступны самым нищим беднякам, когда они свободны... Цинъюань на годы забыл об этом, и лишь на днях поднял лицо к первым робким лучам весеннего солнца, услышал задорное чириканье птиц... Лишь этим вечером вспомнил, что музыка – не "положенное" развлечение гостей на приеме и банкете, не указание "достойно принять" и "обеспечить", не ударив в грязь лицом, продемонстрировав лучшее в Цанцюн; что музыка существует для души... И понял, почему Цинцю почти никогда не играл для других, не играл по-настоящему, а на просьбы лишь равнодушно, формально и безукоризненно перебирал струны... какие могут быть дела, разговоры, если настоящая музыка заставляет забыть обо всем, смывает всю суету, оставляя полную пустоту в голове, чтобы наполнить ее... истинно ценным и важным, глубоким и бесконечным, а не мелочными заботами? Пелена спала с глаз, и Юэ Ци видел совершенно... другого, незнакомого ему Сяо Цзю, и в то же время... такого знакомого и родного. То, как он почти с негодованием вручил, всучил ему полную миску риса, обильно приправленного мясом с подливой – так, что рис там едва угадывался... даже если Сяо Цзю действительно все забыл – Юэ Ци не мог не узнать этот совершенно характерный жест брата. Которому, в их голодном детстве, делиться с кем-то едой каждый раз было сродни подвигу, и потому он протягивал еду резко и с раздражением, мол, "быстро ешь давай, пока я не передумал и не начал сожалеть". И то, что ему досталось именно жирное мясо – было так знакомо... Юэ Ци обожал жирное и сытное – пирожки с мясной начинкой, основательно приправленной салом так, что горячий жир тек по пальцам, густую жирную похлебку, свиные ребрышки... лишь такой едой он вдоволь наедался, тогда как сладкое, хоть и вкусное, казалось, исчезало в желудке без следа. Жирное пряное мясо – вот о чем бродяжка Юэ Ци постоянно мечтал. Сяо Цзю же... предпочитал скорее сладкое, и даже, немыслимо, совершенно пустой, пресный рис без каких-либо приправ, и мог на одном пирожке с яблоком или ягодами проноситься весь день, тогда как Юэ Ци от такой еды уже через полчаса бурчал бы пустым желудком и еле перебирал ноги. От жирного и пряного же младшему брату становилось нехорошо, он, казалось, мучился животом и ходил квелым. Потому они так часто и делили добытую еду – большая часть мяса доставалась Юэ Ци, самое сладкое – Ба Цзюй, неравнодушной к сластям, а пресное рисовое тесто с удовольствием подъедал Цзю, впрочем, с видом, что "старшие забрали самое вкусное, а ему достались объедки". И вот сейчас, когда Цинцю хмуро всучил ему огромнейшую миску, ворча насчет оставленного голодным прирученного котенка – котенка, который шесть раз мог в этой миске поместиться целиком; всучил ошарашенным шиди горку разнообразных сладких пирожков к чаю – Цинцю, который обычно считал, что прекрасный чай (а иного у него не водилось в принципе) не стоит портить неподходящими закусками; когда он сам обошелся лишь жалким яблочным паровым пирожком, еле склевав его за вечер... это было так знакомо, что Цинъюань с трудом удержал лицо, чтобы не улыбнуться. Вдруг осозналось, что напряжение, обычно сковывающее плечи и шею, когда Цинцю и остальные сходились вместе, опасливое, тоскливое ожидание ссор и необходимости разнимать шиди исчезло: на столике еще стояли позабытые там в спешке новогодние дары с Цзуйсянь, пара ярких, изукрашенных золотом красных бутылочек с драгоценным вином, и вспомнилось, как – год? два назад? – такое же вино традиционно стояло на праздничном столе, и Цинцю, с привычным хмурым и холодным лицом, мельком обмолвился о том, что алкоголь – это слабый яд, и по спине тогда прошел знакомый холодок – обидится ли Цинцянь на такие слова о самом дорогом деле в его жизни, или за друга обидится прямодушный Цинли, или Цинци фыркнет о том, что никакой яд сильным заклинателям нипочем, поддев уже самого Цинцю... но фраза вдруг закончилась, мол, часто дело не в сути вещества, а в количестве, в пропорциях – малые дозы сильнейших ядов могут быть лекарством, а большие дозы безобидных веществ – убивать, ведь убить может и необходимая для жизни вода; и нужно лишь блюсти меру, баланс и гармонию – и шиди Му поддержал его в этом, признал правоту сказанного, и не случилось ни ссор, ни свар – лишь дружески поднятые чаши... И сам Цинъюань, в бытность свою старшим учеником немало повидавший неумело пробовавших вино соучеников, глупых подростков, которые, в первый-второй раз в жизни напившись, вели себя неловко, странно, смешно или постыдно, и влипавших в неприятности, откуда их приходилось вытаскивать за ворот... тоже не мог не согласиться. И, лишь пригубив свою пиалу, скрывая улыбку за широким рукавом, незаметно прислушивался к тихой беседе брата с целителем, с полным взаимным удовольствием обсуждавшим за праздничным столом... особенности механизма воздействия алкоголя на организм, причем с такими заумными терминами, половину которых уже получивший неплохое образование Цинъюань просто не понимал! Беседа незаметно перетекла на дурманящие травы и яды демонических монстров, что в теории можно было бы использовать как лекарства... И Цинцю покинул праздничный стол, пожалуй, на целых полстражи позже обычного... а шиди Му с задумчивым выражением лица стал что-то срочно записывать прямо на обрывках красной бумаги... Та беседа вдруг всплыла в памяти, вспыхнула в мозгу, когда Цинъюань заметил неловкое, слабое движение Цинцю, что уже долго молча сидел, полуприкрыв глаза, наблюдая за тихим колыханием свечей и отдыхая с привычным видом "мы пережили еще один день, целый день, Ци-гэ", пытающегося удержаться в кресле, сохранив ровную, изящную осанку. Цинъюань привычно отвел взгляд, будто бы не замечая, помня, как Сяо Цзю не любит пристального внимания, невольно краем глаза все еще наблюдая за ним, и сознавал... после той лихорадки, после долгой медитации Цинцю, казалось, не только полностью восстановился, но и поднял уровень совершенствования; шиди Му говорил, что яд в его теле в целом нейтрализован, и Цинъюань успокоился, как всегда отвел взгляд от... состояния брата, уверил себя, что все теперь почти в порядке, не желая очередных ссор с Сяо Цзю, вскидывавшимся от любого намека на свою слабость... Не "замечал", не предлагал помощи... но... если бы он позволил себе тогда не только заметить, но и признать, понять истинное состояние брата? Заметить появившуюся осторожность, скупость, некоторую неловкость в движениях, свидетельства... ранения, слабости, боли... отравления? Алкоголь – слабый яд, дурманящий голову; яды дурманят, лишают сосредоточенности и четкости движений... Чуть затуманенный взгляд, отведенные глаза, задумчивость, в отличие от прежней отточенности жестов и резкости... Цинцю все это время... годы... должно быть, был под действием яда – более серьезным, чем, "закрыв глаза", успокоил себя Цинъюань; ослабленный, одурманенный... забывший и... оставшийся один? "Я лишь смутно помнил, что я...". Очнуться – и не знать, что происходит, кто друг, кто враг, на кого можно положиться – и потому справляться в одиночку; отравленным, ослабевшим, не смея показывать и толику слабости... Как сейчас – они одни, но Цинцю все еще старается держать идеальную, прямую осанку, и брови лишь чуть нахмурены, и лишь чуть плотнее обычного сжаты губы... Цинцю... все еще не знающий, не помнящий их прошлого – пусть Юэ Ци ошибся, оставил его, но Сяо Цзю все равно его младший брат, Сяо Цзю может попросить его о чем угодно... но... Цинцю до сих пор... не знает об этом? Не понимает? А не просто... не верит ему больше? Он, Цинъюань, так привык к взаимной холодности, к формальному обращению за все те годы, что прошли с прихода Сяо Цзю в Цанцюн... он считал, что заслужил это холодное, формальное обращение, как к чужому... принял как должное, смирился... но... если Цинцю забыл, не помнил... не понимал? И никогда даже не приходило в голову... сказать? Объяснить? Объясниться? Да, он не знал, не предполагал, что Сяо Цзю не помнит. Но сейчас... Столько дней, и столько попыток самого Цинцю... поговорить... решить... разрешить... позаботиться о нем, о его, Цинъюаня... счастье?... не веря, что кто-то позаботится о нем самом, что он, Цинцю... заслуживает? Раненый, ослабевший, одурманенный... И Цинъюань, здоровый и полный сил, который... опять отвел взгляд? Не заметил. Не... решился сказать? Напугавший себя... несуществующим и не случившимся? Ждущий, что время все как-нибудь исправит, что все решится, как-нибудь, само... Страх ответа, реакции Цинцю заставлял... молчать и бездействовать... годы... и сейчас все еще... вновь... бросив брата на произвол судьбы? Одного? Прошли целые дни, а у него, Цинъюаня, наслаждавшегося музыкой и вкусной едой из рук брата, не нашлось и половины шичэня, чтобы... рассказать позабывшему об их прошлом? Рассказать, что, пусть Цинъюань и непростительно виноват, их связывает слишком многое, больше, чем школьное братство, и Цинъюань больше не совершит таких ошибок, не бросит брата... и у Цинцю есть, на кого положиться... И все же Цинъюань молчал, не смея нарушить ночную тишину, опустившуюся на хребет Тяньгун. Бинхэ проводил шицзэ в выделенную ей свободную гостевую комнату у учениц Цюндин, чтобы той не пришлось возвращаться ночью на пик Цинцзин, и тихо, как мышка, пристроился в спальне, ожидая учителя; утомленный Цинцю, казалось, передыхал и набирался сил, чтобы подняться и отойти ко сну, и Цинъюань не смел прерывать этот краткий и необходимый истощенному брату отдых, и не смел признаться себе, что наслаждается этим... бездействием и тишиной.