Система помнит, кто здесь главный злодей?

(вечер 11 дня года) * * * Закончив с ужином, Шэнь Цинцю с поддержкой Цинъюаня отправил шиди Му в соседнюю, уже недавно ему предоставленную спальню немного поспать, а сам собрался пройти в сторону усыпальницы владык Цанцюн – вернее, небольшой комнатки-предбанника около, куда поставили гроб после сорванной "недоцеремонии". Там ему, обклеенному талисманами, предстояло простоять еще минимум пару месяцев – почти до Цинмин; все даты до пик предсказателей счел совершенно неблагоприятными, и только около Цинмин – терпимыми для похорон. "Ладно, все равно около Цинмин собирались организовывать внеочередное Собрание, чтобы почтить память погибших, заодно, так и быть, и главу Цинцзин похоронят", – подумал Юань. К тому времени он уже намеревался ретироваться подальше от Цанцюн, чтобы ненароком не попасться гостям. Бинхэ попытался отговорить Учителя от "прогулки", мол, сам справится, но у Цинцю было еще одно дело; всучив Цинъюаню его рисунки, он поплотнее закутался в плащ, нацепил маску старейшины и, прервав любые возражения, опираясь на руку главы школы, поковылял к двери. Идти пришлось пешком: простенький меч Бинхэ технически не выдержал бы двоих, а Сюаньсу, даже в ножнах, своей мощью изничтожил бы инь в жилах Шэнь Цинцю почти в ноль. Отослав нервно суетящегося Бинхэ вперед, еще раз поговорить с мальчишкой (а на самом деле, чтобы не мельтешил перед глазами и не портил своей суетой настроение), Юань медленно пошлепал по лужам. Не защищенные заклинаниями сапоги вскоре промокли, что не улучшило ему настроение, и так постоянно тоскливое от инь. По пути Юэ Цинъюань попытался извиниться, что не сломил упрямство Цинвэя, и рассказал о своей идее – добыть меч для Бинхэ в другом, союзном клане. Юань идею формально одобрил – так или иначе, с этим квестом разбираться главному герою. Ваньцзянь, на котором Бинхэ уже был – пусть и с печатью, скрывающей его демонические силы, все же так или иначе уже послужил сюжетной локацией – наверное, второй раз туда ходить не слишком интересно для романа; посещение новых локаций интересней. Маловероятно, что в мелкой школе случайно завалялся какой-нибудь страшный артефакт уровня Синьмо (хотя, зная братца Самолета, все могло быть) – а вот какая-то прекрасная новая сестричка вполне могла повстречаться. Например, дева-кузнец: это было бы очень мило. В конце концов, однообразные прелестные цветочки – это попросту скучно. Думая о моде эпохи Тан, Юань вспомнил и тогдашние реалии: в отличие от более ранних и более поздних эпох, девы в то время были почти полноправными членами общества, а не сидели "рапунцелями" на женских половинах, только вышивая да рожая детей. Девы-чиновницы, девы-военачальники, девы-торговцы... Юаню пришло в голову, что оригинальный Бинхэ поступил просто неэффективно, отыскивая вроде как незаурядных дам исключительно для того, чтобы запихнуть в золотую клетку своего гарема, где из всех дел были лишь бабские склоки да интриги. Ну это же просто бестолковая трата человеческого ресурса! Да, Ша Хуалин он пристроил вроде как военачальницей, Нин Инъин как Императрица была его "лицом на троне" и частично дипломатическим представителем... и все. Сильнейшая заклинательница Лю Минъянь вместо защиты смертных от демонических чудовищ – что стало особенно актуально после слияния миров – тухла в тоске по брату, не удовлетворившись даже наказанием виновника его смерти; сестрички из Хуаньхуа вместе с прочими сестричками-даосками занимались внутригаремными разборками... И вот на это шло образование, воспитание, огромные духовные силы?! Тьху. Нет, в этой версии романа с этим надо что-то делать. Однозначно занять дам полезными делами, чтобы на гаремные склоки сил не оставалось. Заклинательница? Будешь монстру гонять. Кузнец? Будешь мечи ковать, как раньше, а не цветочками любоваться, вздыхая, когда муженек соизволит на ночь позвать. Нет, никакого типового гарема! Однозначно! Вид у Шэнь Цинцю от этих мыслей Юаня стал настолько хмурым даже под маской, что Юэ Цинъюань встревоженно спросил, что с шиди. Может, вернуться? Бывший заклинатель отрицательно мотнул головой и упрямо пошел вперед. Нет, он сегодня заполучит ритуальных денег для матушки главного героя... Ящик с ритуальными бумажными деньгами оказался брошен прямо на пороге, в луже и под дождем – верно, уставшие адепты Аньдин решили, что, раз церемонии нет, то и не пригодится, и поторопились сушиться и греться. Цинъюань легко подобрал его и помог Цинцю переступить через порог. * * * Как он примерно и ожидал, мальчишка уходить отказался – несмотря на все силы убеждения и прочие ореолы главного героя, подростковое упрямство вещь была почти незыблемая. Тут даже учительский авторитет мог не сработать – а он к тому же был всего лишь "старейшиной с чужого пика". Глава школы и друг бывшего главы Цинцзин обладал, конечно, чуть большим авторитетом, чем какой-то посторонний старейшина, и Цинцю на всякий случай тихонько изложил Цинъюаню свой план. При появлении взрослых ученики встали и почтительно поклонились. – Глава школы. Старейшина?.. – Как старший, заговорил Бинхэ. – Старейшина Янь с Сюаньчжень, – искаженным маской голосом прокряхтел Шэнь Цинцю, представляясь. – Шичжи Ло, – кивнул глава Юэ, опустив принесенный ящик у гроба. – Что вы тут делаете? Разве вам не сказали, что все ритуалы завершены до Цинмин, поскольку настали неблагоприятные дни? – Сказали, но... эти ученики подумали, что... еще успеют проявить уважение к Учителю до окончания дня и наступления неблагоприятного времени, – ответил Бинхэ, незаметно чуть пнув ногой шиди по щиколотке, чтобы молчал и не нарывался перед старшими. – Вы уже проявили достаточно почтения, в дальнейшем дежурстве нет нужды, – сказал глава Юэ. – Идите отдыхать. – Слушаемся. Бинхэ поклонился, и дернул шиди за рукав, чтобы тот поклонился и пошел с ним. – П-простите, глава Юэ... этот ученик не пойдет. Он не оставит Учителя, – упрямо насупился мальчишка. – Можете наказывать его, как хотите, но он никуда не уйдет. "Вот же осел", – тихо пробормотал Бинхэ. Юань чуть не рассмеялся – "один ослик столкнулся с другим осликом; все-таки какая-то справедливость в этом мире существует". Цинъюань невольно нахмурился. Да он вообще глава в этой школе, или нет? Ладно третье лицо в школе после него, Вэй Цинвэй, по статусу ниже, но по годам чуть старше, потому иногда зарывается; но даже какой-то мелкий ученик так легко с ним спорит! – Хм... – в свою очередь незаметно сжав руку главы школы, на которую опирался, прокряхтел "старейшина". – И что же этот ученик собирается тут делать? – А? – мальчонка распахнул глаза. – Этот старик спрашивает, что этот ученик намерен делать у гроба покойного, и зачем? – спокойно и размеренно-почтенно, неторопливо пояснил "старейшина". – Д-дежурить. Учителя... учителя нельзя оставлять одного, – набравшись храбрости, ответил мальчик. – Хмм... – задумчиво протянул старейшина. – Насколько этому старику известно, глава Цинцзин давно уже стал бессмертным, а для бессмертного бренное тело – лишь старая оболочка. Бабочка сбрасывает кокон, расправляя крылья и направляясь к небесам, птенец выбирается из яйца. Шелуха кокона и скорлупа – уже ненужный им прах, словно старая одежка для человека, из которой он вырос: стоит ли этому праху поклоняться, забыв о самой бабочке или птице? Твоего Учителя уже здесь нет. Душа его ныне на Небесах, так, может, стоит позаботиться о ней, вместо того, чтобы караулить старую одежду? – Старейшина прав, – кивнул глава Юэ. Он наклонился и открыл ящик. – Здесь – ритуальные деньги и подношения. Они подмокли: их следует просушить и применить по назначению. Он еле заметно вздохнул: – У главы Шэнь нет иной семьи, кроме Цанцюн, нет детей и внуков. Учитель – что второй отец, так что его ученикам, как приемным сыновьям, следует позаботиться о его душе на Небесах. Потому у этого главы для вас поручение – как ученики Шэнь Цинцю, вы на все положенные праздники, Цинмин, "голодных духов", "зимней одежды" и так далее будете совершать жертвенные ритуалы для своего учителя: лить жертвенное вино и сжигать подношения. – Слушаемся, – мальчики поклонились. – Возьмите бумажных денег и себе, сожгите для своих предков, – прокряхтел "старейшина". – Но... это чужие деньги! – недоуменно пробормотал мальчик. – Честный мальчик, – усмехнулся "старейшина". – Бери, это наше распоряжение, – сказал глава школы. – Помня о вторых родителях –учителях школы, не следует забывать и о проявлении уважения к родным. Школа Цанцюн не простит себе, если, беря на воспитание учеников, взрастит их непочтительными сыновьями. Берите. – Благодарствуем, глава Юэ, – Бинхэ поклонился. Его шиди, чуть помешкав, присоединился к благодарностям, и тут же, схватив стопку отсыревших бумаг, принялся осторожно разлеплять их и раскладывать на узком выступе стены. – Что ты делаешь? – тихо шикнул Бинхэ. – Сушу! – незамутненно отозвался мальчик. Взрослые незаметно переглянулись, вздохнули, и Цинцю подтолкнул Цинъюаня к ритуальной чаше, а сам стащил себе подушку, на которой до того преклоняли колени у гроба и, воспользовавшись помощью Бинхэ, сел рядом. Цинъюань достал из рукава рисунки, и вскоре в чаше вспыхнуло яркое пламя. Цинцю довольно прищурился – зажженное заклинательским янским огнем, оно при сожжении бумаги стало похоронно-ритуальным, то есть почти иньским, и, может Юаню это лишь казалось, грело его, погоняя мерзкий холод в жилах. Или он просто отсырел и замерз, и был рад любому огню и теплу... Мальчишка, крутившийся рядом, с изумлением посмотрел на разрисованную бумагу, а потом решился спросить главу школы, почему его ритуальные деньги такие... странные; глава Юэ в ответ пересказал ему байку, давеча рассказанную шиди, и пояснил, что сжигают не только бумажки с серебряной или золотой фольгой, но и рисунки той же одежды, записки и письма умершим, и даже муляжи – от платьев из лоскутков до кукол собак и даже людей, обеспечивая умерших компаньонами на том свете, а также воскуряют благовония, которые особенно любят духи и божества. Вскоре листы кончились, и пламя погасло; Юань, кряхтя, встал. Бинхэ тем временем, чтобы закончить со всем побыстрее ("этот ослик же не уйдет, пока все не высохнет – а с этой сыростью тут еще неделю все будет сохнуть, и вообще заплесневеет!") сушил разложенные листы и благовония своей ци, благо после всех походов и миссий этот навык он мог применить даже в полубессознательном состоянии. – Мы... тоже сожжем, хорошо? – схватив пару уже просохших листов, к ним подскочил мальчонка. Юань согласно кивнул и, опираясь на руку Цинъюаня, отошел с ним в сторону, чтобы не мешать мальчикам. Те опустились на их место около чаши и тихо зашептались; Бинхэ достал из цянькуня походный письменный прибор и бумагу; чтобы не смущать младших, Шэнь Цинцю повел Цинъюаня дальше – вглубь здания, по широкому коридору к усыпальнице. Они привычно молчали, и молчание не было тягостным – как уже часто бывало последнее время, умиротворенно-спокойным. Юань, полуприкрыв глаза, просто переводил дух и наслаждался кратким отдыхом, морально готовясь к путешествию обратно через холод и сырость; Цинъюань думал о чем-то своем. * * * Б-БАХ! Со стороны "предбанника" громыхнуло, заложив уши; Цинъюань среагировал мгновенно, сложив ручную печать и поставив мощнейший щит – так, что Юаня чуть не скрутило от сильнейшей волны духовных сил. Удержавшись за стеночку, он кивнул в сторону входа – мол, проверь, что с детьми; мгновение поколебавшись, Цинъюань создал еще один барьер, защищающий Цинцю, и двинулся вперед. Впереди мелькнула пара-тройка теней с какими-то – охами? вздохами? перешептыванием? – и тянуло кисловатым, сернистым дымом от пороха или смесей для фейерверков; Юань инстинктивно определил слишком знакомый запах сигнальных ракет. Он невольно закашлялся. Какой кретин вздумал запускать сигнальный огонь в помещении?! Дышать стало совсем тяжко, и Юань осторожно двинулся вперед к выходу, не желая тут бездарно угореть или сломать шею, пытаясь наощупь, со слезившимися от дыма глазами спуститься в усыпальницу. После Цинъюаня, этого "танка", идти следом и выбраться на свежий воздух казалось безопаснее, чем задохнуться в дыму. Через несколько шагов, у проема "предбанника" он столкнулся с Бинхэ; за спиной его что-то неровно и слабо полыхало, но полудемону, казалось, огонь и едкий дым были нипочем. Ученик вел за шкирку не менее кашляющего и ослепшего от слезящихся глаз, чем сам Юань, шиди; подхватив свободной рукой учителя, он повел их к выходу. Впереди, в паре чжан (ок. 6 м) уверенно ощущался Юэ Цинъюань – пока не применявший никаких заклятий. Это успокаивало. * * * Выбравшись на свежий холодный воздух, Юань вдыхал его полной грудью, с облегчением, откашливался, прислонившись к промерзшей колонне, и смеялся про себя – еще какую-то четверть часа (15 минут) назад он с ужасом думал, что придется выйти "на улицу", а сейчас был счастлив в этой промозглой, зато свежей сырости! Слезы тоже постепенно смаргивались, проясняя зрение, хотя глаза еще немного щипало; но желтые фонари, освещавшие двор, уже переставали казаться смутными пятнами и обретали форму. Рядом с ним рукавом утирал слезы младший ученик, размазывая по лицу черноватую грязь и копоть, сам же Юань не мог позволить себе такой роскоши, не сняв маску и не выдав себя, и проклятое "забрало" уже все промокло изнутри. Он незаметно стер стекшие капли с подбородка и постарался распрямиться, чтобы, наконец, посмотреть, что происходит. Почти посреди двора стоял глава школы, у его ног, тоже глухо покашливая и постанывая, валялись несколько учеников-подростков. Юань при неровном свете фонарей опознал форму Ваньцзянь; остальные были в траурном белом одеянии. Прикрывая его и шиди, перед ним на страже стоял Бинхэ; тронув его за локоть, Шэнь Цинцю кивнул в сторону живописной группы – мол, проводи. Ученик почтительно подхватил его под локоть, и Юань, стараясь идти ровно, направился в направлении главы Юэ. Голова, конечно, кружилась, и Юань тщетно надеялся, что идет достаточно достойно... впрочем, что он? Он же древний старик! К главе Юэ тем временем сбегались дежурившие адепты Цюндин, и Юань, подойдя ближе, уже еле протиснулся через толпу – казалось, если бы не Бинхэ, которого на пике уже хорошо знали, стоять бы старику за спинами и пытаться посмотреть "в щелочку". Подойдя ближе, Юань понял, что "траурные" одежды учеников – на самом деле белая форма Байчжань. Валявшиеся у ног главы школы тем временем жалобно оправдывались, что, мол, хотели всего лишь подшутить над заснувшими на дежурстве у гроба учениками Цинцзин, и бросили пару новогодних петард-хлопушек, чтобы просто их разбудить. Бинхэ с сомнением незаметно покачал головой и на вопросительный взгляд учителя тихо пояснил ему на ушко: "Гроб в щепки, такое даже сигнальной ракетой не сотворить". Юань кивнул – тем более новогодними петардами, которые жгли целыми горстями и связками чуть не в руках, и которые просто громко хлопали. Юэ Цинъюань, хоть и не видел разбитого гроба, понимал, что все это ложь, но спокойно продолжал расспрос – откуда взяли петарды, сколько кинули, почему была вспышка сигнального огня? В доказательство он покрутил перед носами ребят пустую использованную трубку. Юань присмотрелся. Цзуйсянь? Основной рисунок сигнального фейерверка школы был одинаков, чтобы обозначать заклинателей Цанцюн, но каждый пик имел свой оттенок сигнала; чтобы не путать сигнальные огни, обозначения пиков наносились и на трубки. Под спокойным напором ребята признались, что нашли на мосту около Цюндин оброненную сумку кого-то из адептов Цзуйсянь. С вином, закусками, новогодними петардами и сигнальными огнями. Вино и закуски они тут же решили оприходовать, но, чтобы их не застукали, забрались в галерею, ведущую к усыпальнице – там редко кто появлялся, и совсем упустили из виду похороны, так что невольно оказались в ней заперты и ждали, пока все уйдут. К ночи они, наконец, решили, что все тихо, и стали выбираться; заметив парочку учеников с Цинцзин, они решили пошутить – кинуть пару петард и посмеяться над тем, как те подпрыгнут (Юань хмыкнул про себя – да просто искали повод для драки), но тонкий шнурок, которыми были связаны петарды в обычную новогоднюю гирлянду зацепился за сигнальные огни и улетел вместе с петардами... и грохнуло чуть сильнее... случайно. Бинхэ с сомнением вскинул бровь, но промолчал. Глава Юэ велел адептам увести провинившихся и запереть, закрыть место происшествия, а сам повернулся с Цинцю. – Что думаешь? – Звучит складно, но этот мастер подумает обо всем завтра. Пошли в дом. Холодно, и нужно отдохнуть. "Утро вечера мудренее". Бинхэ, прихвати шиди, и на эту ночь устрой в своей спальне. Пусть умоется. В цянькунях у тебя должна быть запасная форма – великовата, но поспать сойдет. И от ужина еще что-то должно остаться, если наша бездонная зверюга все не съела. Поужинайте и ложитесь спать. – Да, учитель, – Бинхэ кивнул и отправился за младшим собратом, а Шэнь Цинцю, чуть кивнув, оперся на локоть Цинъюаня и медленно пошел к его дому. Бинхэ, держа за руку мальчонку, шел за ними следом. * * *