Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * Наконец отослав почетную делегацию на Сяньшу, Юэ Цинъюань отправился искать брата. Цинцю нашелся у одного из столов в окружении младших детей с разных пиков; пока они то ли помогали, то ли лезли под руку, он ваял из проволоки каркас будущего фигурного фонаря – какую-то упитанную птицу, похожую на попугая или сову – до завершения работы было не разобрать. Поглощенный делом, тонкими бледными, но по-прежнему сильными пальцами, он без всякого инструмента гнул железные прутки, не поднимая головы, а на губах застыла тень мягкой улыбки. Не решаясь оторвать Цинцю от дела, Цинъюань тихо встал за спинами детей, а те... не нашли ничего лучшего, чем "обсудить" покойного главу Шэнь. С детской непосредственной незамутненностью... радуясь, что тот погиб, и теперь к организации праздника допустили адептов с Сюаньчжень, и стало много интереснее! Радуясь, что из-за него не стали продолжать траур, что праздник все же будет. Хмурая девчушка с Аньдин, связывая ниткой элементы конструкции в месте, указанном неузнанным Цинцю, хмыкнула, что дело, наверняка, в императорском посольстве – ведь именно из-за них траур по владыке Цинцзин "отменили". Мелкий мальчишка с Цюндин был не согласен – мол, да кто по главе Шэнь всерьез будет блюсти траур? И с видом всезнайки пересказал сплетни про главу Шэнь – как тот губил талантливых учеников, издевался над ними и приставал, вы подумайте, к собственным ученицам! И если бы его не окоротил глава Юэ и не побил как следует глава Лю... – Ужасный, отвратительный, невыносимый человек! – подтвердил мальчишка из звероводов, протягивая Цинцю новый пруток для очередного элемента фонарика. – Наверняка даже Небеса не захотели его принять: так и погиб, так и не достигнув Вознесения, даже похоронить как нормального человека не выходит... небось, душа его в Диюе... – И правильно! – согласился еще один парнишка с Цюндин, не видя за своим плечом главу пика. Еще один мальчишка с Аньдин припомнил походы главы Шэнь в бордели... Цинъюань чувствовал, как где-то в груди медленно вскипает гнев. Он с трудом удерживался, чтобы не схватить мальчишек за шкирку и не приказать всыпать им палок, выпороть хорошенько – так, чтобы три дня сесть не могли! Цинцю... ослабленный, отравленный, в Цзюэди ни на миг не сомневаясь кинулся спасать таких же мальчишек, как они, бесстрашно встал против священного демона... спасая их собратьев... а они... вместо благодарности покойному сплетничают, пересказывая самую дрянную клевету! Но... сам Цинцю, выслушивая все это про себя за маской... лишь слабо улыбался, спокойно продолжая мастерить фонарик для этих... неблагодарных детей. И Цинъюань, привыкший легко угадывать настроение брата по его бесстрастному лицу, понимал, что его вмешательству Цинцю... не обрадуется. И состояние брата его... пугало. Сколько он его знал, Сяо Цзю защищал себя с безумной, бесстрашной агрессивностью и жестокостью, не допуская ни малейшего посягательства на себя. "Уступи хоть цунь – и тебя просто сожрут". Дружбы это ему не приносило, но, Цинъюань не мог не согласиться, позволяло выжить. Болезненный, хрупкий, хилый, он был первым кандидатом в "слабое звено", за счет которого выживут все остальные... но он предпочитал быть сумасшедшей крысой, загнанной в угол, отбиваться и – не позволить более сильным выжить за счет себя. И, да, с ним предпочитали не связываться. Удовлетворение, что забили хиляка до полусмерти, не компенсировало собственных переломанных пальцев или откушенных ушей, а мстительность злопамятного мальчишки могла неслабо аукнуться и через месяц, и через год. Сяо Цзю прекрасно помнил все обиды и никого не прощал; Шэнь Цинцю, похоже, тоже. Соученики и собратья-владыки не раз огребали от Цинцю, тем более какие-то распустившие язык мелкие ученики – глава Цинцзин мог им припомнить обиду и через несколько лет, когда они уже сами забыли и не ожидали... Но... бывали моменты, когда разум, рациональность и чувство самосохранения брали у Сяо Цзю верх. Обычно когда он бывал особенно... ослаблен и болен, хотя скрывал это. И понимал, что именно "драка" покажет его истинный текущий уровень сил, потому стоит уйти от конфликта. "Эта крыса слишком дохлая, у нее нет сил даже пасть раскрыть, чтобы укусить". "Пойдем, Ци-гэ, не стоит с этим дерьмом связываться", – устало и все же с нотками высокомерия и превосходства, обращенного к вероятному противнику, бормотал он и уводил его за рукав. Мол, ему лениво связываться, есть дела поинтереснее. И спокойно, неторопливо уходил. А стоило скрыться с глаз и оказаться в безопасном месте, как опускался на землю, потому что ноги уже не держали, тело сотрясала дрожь от испытанного напряжения, губы синели, и он почти терял сознание... Ему было совсем не до "обидчиков". Собрать бы остатки сил и выжить... И вот все чаще последнее время Цинъюань осознавал этот знакомый "бесстрастный", пустоватый взгляд. Не холодную бесстрастную маску, обжигающую ледяной яростью, а вот этот "уход". "Пойдем, Ци-гэ," – казалось, в следующее мгновение тихо произнесет он. Но на губах оказывалась эта незаметная, чуть печальная улыбка. Чуть ли не последний раз, когда он еще встречал холодную ярость – когда ночью Цинцю отправил его спать и тогда, когда они... поссорились. В груди вновь стиснулся холодный ком. Он упрекал брата, что тот слишком жесток с ребенком, но... не мгновение ли назад он сам хотел спустить шкуры со своих учеников, хотя речь даже не шла о нем самом? Он упрекал, упрекал, упрекал – а в ответ был этот горящий обжигающим льдом взгляд и... скрываемая боль в глубине потемневших глаз. И на этот раз стало не "пойдем, Ци-гэ", а "я ухожу, Ци-гэ". Почему, почему он тогда не понял, не осознал, не удержал? Позволил своим чувствам – обиде, что все не может добиться прощения? – взять верх. Почему не понял, что надо не выплескивать свой гнев, а подхватить брата и срочно тащить на Цяньцао? Как не догадался – у Цинцю нет сил выставить его с пика, и он, как раненый зверь, пытается сам скрыться, уйти? У него не было сил даже защитить себя от дождя. В промокшей одежде, облепившей худую фигуру, Цинъюань не заметил беспорядка, в наступающих сумерках не заметил... ран? А потом... Остался только этот безмятежный, пустоватый взгляд. Мягкая вежливость, нежелание идти на конфликт. Тщательно скрываемая обессиленность. Небеса... в каком же состоянии _действительно_ был Сяо Цзю, если... В каком состоянии он сейчас?! Казалось, он даже не заметил сплетен о себе или счел их неважными, чтобы тратить хоть каплю сил. Цинцю, что всегда бешено защищал себя и свою репутацию... лишь слабо улыбнулся ребятишкам, отправляя обтягивать готовый каркас шелком, напоследок мягко потрепав по голове главного любителя сплетен, и, скрывая вздох, наконец устало и тяжело поднялся из-за стола. Поднял глаза на Цинъюаня, мгновение смотрел на него затуманенным взглядом, словно пытаясь понять, кто перед ним, потом узнал и с долей... радостного узнавания и приветствия чуть улыбнулся, чуть кивнул. Вновь проявил мягкое внимание и... заботливость. Все ли прошло успешно? Что еще нужно сделать? Сейчас со всем разберемся... Уже развернулся, чтобы идти, и... с легкой настороженностью повернулся обратно, словно заметил его... настроение? Состояние? Взгляд скользнул за плечо, заставив и Цинъюаня обернуться; Цинцю же заметил Му Цинфана, что-то выясняющего у одного из старейшин-стражей Цюндин, и, схватив Юэ за край длинного рукава, потащил того прямо к целителю. Которому и "всучил" с легким смешком, скрывающим беспокойство, главу Цюндин – проверить состояние. А то... когда глава Юэ последний раз медитировал? К счастью, Цинцю отвлек Бинхэ и кто-то из старших учеников Цюндин, и, быстро разобравшись с собственным состоянием под хмурым взглядом шиди Му, Цинъюань сумел, не откладывая, задать начавший мучить его вопрос. В каком _действительно_ был состоянии Цинцю перед тем, как свалиться с той лихорадкой, после которой он потерял память? Му Цинфан подозрительно взглянул на Цинъюаня – мол, с чего вдруг всплыл вопрос – но, верно, торопился и расспрашивать не стал, или просто не хотел тратить лишних сил на Безмолвную речь, потому ответил кратко. Почти подтверждая закравшиеся предположения Юэ. Хотя Цинцю практически не давал возможности Му Цинфану себя осматривать, его состояние... было плачевно. Он достиг своего "потолка" как заклинатель – как минимум, на несколько десятков ближайших лет, и хорошо если не деградировал. Попытки подняться на ступень выше только калечили и все чаще приводили к искажению ци, что раз за разом отбрасывало Цинцю назад. Он был на грани потери золотого ядра, о чем Му Цинфан честно его предупредил – еще одно искажение, и лечить, похоже, будет уже просто нечего. Лихорадка, можно сказать, оказалась спасением – дав Цинцю отлежаться и заставив заняться собой. По крайней мере, потеряв память, он уже не гнал целителя от себя и последующие годы послушно исполнял его рекомендации. Что, впрочем, не помешало ему и далее вляпываться и калечить себя иначе... Цинъюань поблагодарил и отпустил явно торопившегося куда-то целителя; а сам, пытаясь успокоить ци в собственных меридианах и растопить лед в груди, на ватных ногах пошел к суетившемуся среди учеников и старейшин Цинцю. "Все нормально", – говорил его вид. – "Я совершенно здоров, не слаб". "Могу за себя постоять, просто мне... лениво". Цинъюань больше не верил. Не верил легкой полуулыбке и спокойным глазам, скрывавшим... затравленность. Затаенный страх. Усталость, слабость и боль. Цинцю... не сдался. Но... сломался, обессилел и... сменил тактику. Сколько лет он скрывал... успешно скрывал... свое истинное состояние? Подвиги мастера Сюя последние годы прославили его как сильнейшего заклинателя, уже никто и не верил просочившимся слухам, что он отравлен "Неисцелимым" (попробуй утаить, если полшколы учеников слышало слова демонессы!) – это сочли блефом, враньем демонической девицы. Или же приписали выздоровление гению Му Цинфана (что недавно аукнулось ему, когда он не сумел спасти многих отравленных учеников – о, сколько проклятий от родственников погибших свалилось на голову целителя, особенно из других школ!). Но... что ему на самом деле это стоило? Он скрывал от всех, дружелюбно прося помощи в мелочах и не прося в главном. Не доверяя. Опасаясь каждую минуту, что обман будет раскрыт и... его уничтожат? Казалось, именно тогда он стал готовить Мин Фаня себе на замену, все чаще оставляя старшего ученика своим "заместителем", а из "заброшенного" Бинхэ воспитав себе идеального стража – превратив "дворнягу" в "боевого пса". Цинъюань понимал, что у Цинцю... нет причин кому-либо доверять. Прежде всего ему... но и собратьям тоже. И это... больно ранило. Цинъюань видел счастье в семье; Цанцюн был его семьей, и в школе Цинъюань был счастлив; Цинцю... брошенный в детстве, выживавший в уличной жестокости настороженный бродяжка, он и сейчас, казалось, оставался... насторожен и одинок. И Цинъюань считал это своей виной. "Повторение – мать учения"; когда-то Ци-гэ "бросал" младшего брата ради развлечений со старшими сотоварищами; потом... "бросил" ради Цанцюн... мог ли Сяо Цзю теперь кому-либо доверять? Они не казались близкими с Мин Фанем, и Бинхэ он поручил ему... не так, словно бы готовился умереть, а... словно собирался "уйти". Или уже ушел... Один. Всегда один. За ледяной стеной или вежливой улыбкой.. один. Без... него. Сейчас он смотрел, как Цинцю скользит по залам, организуя, устраивая праздник, заботясь о школе, и при том словно оставаясь... отстраненным. Цинъюань притаился у колонны и, внимательно наблюдая, замечал... как мягкая, "вежливая" улыбка сползала с губ, стоило Цинцю отвернуться, как устало опускались плечи, как он замирал, собираясь силами перед очередным "рывком"... как он прятался в темных углах, скрываясь, чтобы восстановить силы, чтобы никто не заметил и толики слабости или усталости... Сердце Цинъюаня сжимала тоска. Он хотел... чтобы Цинцю был счастлив. Чтобы мог опереться на подставленное плечо. Чтобы мог позволить другим прикрыть себе спину. Чтобы не надрывался в одиночестве... Как, как это изменить? Что сделать, чтобы у Цинцю... была семья? * * *