Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * – Ты покушал? – прозвучало не только приветствием, но и прямым вопросом. Бинхэ смутился, невольно отводя взгляд. Да, он обещал Учителю не пропускать завтраки-обеды-ужины, но кто знал, что поход "за румянами и лоскутками" обернется даже не закупкой заодно немного полезного в походные сумки или для отправки в Царство Демонов, а покупкой вскладчину... целой парфюмерной лавки. Бинхэ не стеснялся, что потратил на это часть денег Учителя: как главе целого демонического царства, ему ничего не стоило компенсировать эти траты, да и учеником на миссиях он уже сумел немало заработать – оставалось только добраться до тайничка на Цинцзин... И Бинхэ был крайне доволен покупкой. Не только тем, что вместе с главой Цяньцао утер нос зазнайке – после покупки лавки они с Му Цинфаном договорились с владельцем и выкупили и весь оставшийся товар, коим не заинтересовалась дева с Сяньшу, поскольку он не относился к категории "пудра-румяна-тушь-помада". Целитель сгреб себе все травы для купания, притирания и прочего якобы "наведения красоты", и, покуда неспешно попивал чай с главой предсказателей, обмениваясь с ним последними новостями, отправил своих девочек "на инвентаризацию" (полезное – пристроить в дело, ерунду – выкинуть, чтоб не травить и не обманывать горожан); а сам Бинхэ захапал себе все душистые ароматические масла... ну почти все, великодушно поделившись с сестрицами-лекарками. И до сих пор балдел от свалившегося в руки – практически за гроши! – "богатства". Еще с Учителем в этой лавке он перенюхал кучу составов, подбирая духи девочкам Весеннего дома и блаженствуя от благоухания. В детстве привыкший жить в лачуге на отшибе, почти среди помоев, выгребать и чистить чужую грязь и стирать вонючее белье в реке, от которой часто тянуло болотистой гнилью и тухлой рыбой, он любил, нет, обожал чистые, свежие ароматы. Потому Цинцзин с его бамбуковым лесом, прозрачными горными ручьями, чистыми облагороженными прудами, ухоженными незаметными цветниками и свежим горным ветром показался ему раем, Небесами на земле. Он до сих пор млел от цветочного аромата масла для волос, что использовала Инъин, а терпковатые ароматы, что предпочитал Учитель, заставляли невольно трепетать. Сам он привык пользоваться самым дешевым маслом, без ценных ароматов; в Царстве демонов к его услугам оказались самые драгоценные масла, но... демоны к ароматам относились своеобразно, и большая часть их предпочтений имела резкий запах вроде мускуса или прочих тяжелых запахов кожи или дерева. Новоявленный владыка чувствовал, что от этих удушливых запахов у него почти болит голова, а после отравления вообще стал настороженно относиться к подобным ароматам – мало ли что в этот раз замаскировали за ними? Он приказал убрать все, откопав остатки сандалового в закромах и пользуясь им для "соблюдения приличий" в обществе Учителя, запах "немытого тела" явно не одобрившего бы; а теперь... наслаждался. Все такое разное, все такое... вкусное! Бинхэ был счастлив, словно ребенок, ставший обладателем кондитерской лавки. И это! Все! Мое! Естественно, в этом наслаждении и суете, когда пришлось, завершая начатое, немало побегать по городу, Бинхэ просто забыл поесть! Для заклинателя его уровня даже без инедии это не было ни малейшей проблемой, но... Учитель проявлял заботу... к нему... И не только к нему. Пока Бинхэ мялся, не зная, как признаться или перевести тему, пока Учителя, к счастью, отвлекали по куче мелких дел, к ним подошел глава Юэ, и Учитель озаботился и состоянием чжанмэнь-шисюна, осторожно выяснив, что сказал Му Цинфан и отведя их в один из углов, где разместили стол с чайной жаровней и подносами с пирожками. Пусть не такими вкусными, как, без ложной скромности считал Бинхэ, готовил он сам (сам же Учитель оценивал и одобрял или не одобрял!), зато еще теплыми... и тепло разливалось в груди и от этой мягкой заботы. Конечно, это было не так, как матушка делила на них двоих зачерствевшую, и потому дешевую лепешку, тихо вздыхая и с легким смущением говоря, что завтра они заработают побольше и поедят пирожки посытнее; Учитель делал это "походя", словно заботился лишь о физическом состоянии ученика и, соответственно, его способности выполнять поставленные задачи... но Бинхэ чувствовал, как за этой рассудительной "маской" скрывается... что-то большее? Вспоминал, как в Царстве снов Учитель, чуть забывшись, нежно называл его "тощим цыпленком" и прижимал к себе, укрыв широким рукавом, успокаивая, согревая... заботился больше, чем учитель должен заботиться об ученике, заботился.... как... отец? Не формальный "второй отец", а как... настоящий "старший". И Бинхэ... таял и смущался от этой заботы. Сумеет ли он когда-нибудь отплатить должным образом за эту... доброту? За все, что Учитель для него сделал? Казалось, смущался этой мягкой заботы и глава Юэ, отводя взгляд, когда Учитель вручал ему целое блюдо с горкой теплых мясных пирожков и с легкой насмешливой улыбкой ворчал, мол, если не медитируешь – то ешь, восстанавливать силы так или иначе надо! А сам, цапнув мелкую сладкую лепешку, без смущения, с видом "лиса" плюхнулся на подушку поближе к жаровне и горячему чаю... * * * Цинъюань по-глупому застыл у стола, держа в руках тяжелую глиняную тарелку с мясными пирожками, еще дышащими влажным бульонным паром, и... старался сдержать слезы. Выравнивал дыхание и ток ци, чтобы не допустить искажения – Цинцю ему точно не простит, если он, отговорившись и почти наврав о вердикте Му Цинфана, сейчас сорвется... Когда-то казалось, не могло быть ничего больней, чем захлопывающаяся перед носом дверь Бамбуковой хижины, обращение как с чужим и холодный, равнодушный взгляд. Теперь Цинъюань понимал, что... может. Вот эта забота последних лет, ставшая особенно очевидной и яркой сейчас, с такой... легкостью полученное долгожданное прощение... ранили хуже отравленного клинка. Раньше хотя бы... было объяснение и оправдание. Цинцю обижен и зол. Сейчас... не обижен, не зол, добр и заботлив, как с близким человеком, но все равно... не подпускает к своему сердцу. Сяо Цзю злился, ворчал, часто даже пинался или лупил острым кулаком, но вместе с тем... был достаточно откровенен. Делился. Радостями и горестями, строил вместе с ним планы, а если о чем-то не говорил – не потому, что не доверял, а потому, что "еще рано", "не обдумал". Теперь... Цинцю словно скрылся за тяжелыми дверьми. Продолжал делиться планами, якобы по-прежнему откровенно, якобы опять не говоря что-то, потому что "рано" и "не обдумал", но... на самом деле, не говоря и сотой доли; держа двери якобы нараспашку, но, на самом деле, никого не пуская даже во двор. Заботился о делах и горестях других, о своих же... молчал. Беспокоился о том, поел ли он, или Бинхэ – здоровые, полные сил заклинатели, а... он сам? Потерявший совершенствование, больной, не способный к инедии... Казалось, он готов довольствоваться куском черствой лепешки – он _позволил_ ученику готовить, а не заставлял производить кулинарные шедевры; собирался с ними за завтраком, обедом и ужином, но клевал, как птичка, казалось, лишь "за компанию"... как он вообще ходит? Живет за счет "инь"? Вот и сейчас – откусил кусочек, казалось, с удовольствием сжевал, и... отложил, в уже привычной задумчивости уставившись в поверхность чая; не отследил, как улыбка стекла с его лица; а ученик, вовсю уплетая пирожки, воодушевленно расчирикался, пересказывая приключения с главой Цяньцао и парфюмерной лавкой в городе... Цинцю вежливо кивал, вроде слушая, а сам... был бледен, как мертвец, с поголубевшими почти до небесной синевы ногтями. Устал? Замерз? Но не покажет вида, или вновь сыграет в "малость притомился"? Вручил его самого Му Цинфану, а сам... скрылся... Циньюань, наконец осознав, насколько глупо выглядит, застыв то ли каменным столбом, то ли статуей с миской пирожков, наконец опустился рядом с Цинцю. Вновь – легкий кивок, благожелательная вежливая улыбка... и напряженные плечи. Нет, больше никакой демонстративной попытки отстраниться, но так... даже хуже. Невозможно ничего поделать с этой милой, мягкой вежливостью. "Спасибо, я в порядке". "Спасибо за заботу, мне больше не хочется". И усталые, с затаенной болью глаза... И Цинъюань в то же время понимал, что Цинцю... просто не позволит помочь, позаботиться о нем. Привести к нему Му Цинфана, попробовать отправить отдыхать – нарушить план "я покажу всем, что в полном порядке, поверят – и я буду в безопасности", и тем сделать Цинцю своим врагом, лишив последнего барьера, последнего щита, последнего спокойствия. Но на поддержание этого... не нужного щита Цинцю тратил последние силы, которых и так... Нельзя. Так нельзя. Цинцю уничтожит последние остатки сил и своего здоровья... что же делать? Цинцю вскинул настороженные глаза, явно обеспокоенный его поведением, и Цинъюань, отвлекая внимание от своих "странностей", усердно принялся за пирожки. * * * Он не успел ничего предпринять, а Бинхэ – завершить свой рассказ, как их отвлекли, снова с кучей забот. Глава школы намеревался отправить задержавшихся гостей других школ вместе с посольством на Сяньшу, но те, ничтоже сумняшеся, напросились... делать фонарики. Цинцю тихо вскользь посоветовал согласиться, ибо участие во "внутреннем" мероприятии школы показало бы доверие Цанцюн к дорогим гостям, а банкет с послами Императора... один уже был, а завтра еще один будет. В отличие от евнухов, к "небесным красавицам" старые умудренные заклинатели были много более спокойны, чтобы безумно жаждать посетить их пик, а сопровождавшую их молодежь никто и не спрашивал. Ничего, завтра на празднике развлекутся – Цанцюн одними "небесными" красавицами не ограничивается! Не то что бы у Юаня уже был план... но все складывалось само. А гости, посмотрев на умудренных почтенных старейшин Цанцюн, с удовольствием мастеривших фонарики, и сами возжаждали творчества... больше, чем однообразных банкетов. "Я выпивал с главой Юэ" могла сказать как минимум половина заклинателей Поднебесной – во всяком случае на каждом собрании Союза все осушали вместе не одну чарку; а вот многие ли могли сказать, что "я мастерил небесный фонарик с главой Юэ"? То-то! Так что гости, сперва получив позволение присоединиться, теперь... жаждали компании главы. Цинцю незаметно пнул Цинъюаня в бок – мол, иди выполнять свои обязанности, глава! Цинъюань, еле удержавшись, чтобы не закатить глаза, с незаметным вздохом отставил в сторону почти опустевшую тарелку и потянулся за салфеткой, вставая и вытирая жирные руки. Цинцю тихо усмехнулся за рукавом. А Юань приготовился к... дальнейшим планам. * * *