Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * Вскоре после начала ужина вернулись с Сяньшу ребята Аньдин и Кусин, поручив все оставшиеся хлопоты местным девам, и также были накормлены. Поглядывая на мягко переливающуюся светом композицию на столе, все уже захотели испробовать и свои фонарики. Пришло время "развешивания" – чуть запоздалое, но всего-то около девяти вечера, а в первый день традиционно праздновали почти до полуночи. Тем более это всего лишь "проверка фонарей", еще будет время завтра что подправить. Повозки, вернувшиеся с Сяньшу, оказались весьма кстати. Аккуратно складировав "небесные" фонарики (которые потребуются лишь завтра) и немного прибрав в главном зале, в него вынесли фигурные, чтобы распределить по пикам и в повозках отправить для развешивания. На этот раз в фигурных фонариках царил полнейший разнобой, с одной стороны радуя Юаня хоть какой-то новизной, с другой – раздражая ярмарочной мешаниной. Ему пришла мысль декорировать места, все же соблюдая некоторую стилистику, тем более некоторые пики уже невольно выбрали себе свой основной стиль. На Сяньшу, где принимали "драгоценное" императорское посольство, уже ранее были отправлены самые дорогие деревянные резные фонари, обтянутые шелком, тщательно расписанным "классическими" сюжетами. Обычно такие развешивали при входе и в самых видных местах Цинцзин, показывая умения и статус второго пика "искусств", отправляя поделки младших учеников на задний двор – к кухням и сараям, и Юань не менял традиции предшественника, но за годы... надоело! Пусть сейчас похваляется Сяньшу. Цяньцао радостно понарасписывал себе фонариков в стиле "се-и", причем столько, что хватило и на Цзуйсянь, а те, в свою очередь, увлекшись, наваяли разнообразных небесных не только на себя, но и почти на всю школу и гостей. Кусин, начав с каллиграфии для небесных, чтобы отправить послания умершим (это Фу Цинцянь ограничился запиской с рецептом, а те вдруг наваяли целые письма мелким почерком! С цитатами!), неожиданно эту каллиграфию распробовали, и ей же украсили свои фонари для развешивания. Вернее, поступили просто – по принципу "небесных" освоив простейшие четырехгранные фонари из бамбука, обтянули их не колпаками, а только боковины, которые с удовольствием расписали каллиграфией и рисунками тушью. Юань думал, что "детей" Кусин привлечет что-то яркое... но нет. Казалось, они вкладывали в эти фонари какой-то только им понятный смысл. Юань не стал гадать и допытываться: нравится так – и прекрасно. "Чем бы дитя ни тешилось". Единственным исключением оказались "шатровые" и тому подобные пестрые "индийские" фонари, к которым испытывал необъяснимую любовь Су Цинли и которые всегда присутствовали на Кусин. К счастью, как раз несколько их выжило в разбитых телегах Аньдин – чуть помялись, но были подправлены. И их как раз хватило на главный зал. Сложные фигурные, здраво рассудив, решили оставить на Цюндин – все же фонари делались в спешке, и лучше их было сразу повесить, не трогая лишний раз, тем более не подвергая рискам транспортировки в куче да по тряским горным дорогам. Будь больше времени – можно было бы аккуратно запаковать и починить в случае чего, но сейчас... времени уже не было. Тем более основная часть праздника была на главном пике, и все могли успеть полюбоваться на эти свои творения. Фигурную "классику" из проволоки, что попроще, которую наделали в основном ребята помладше с Цюндин и Цинцзин, решили отправить на Ваньцзянь под видом закупленного Шан Цинхуа, чтобы Вэй Цинвэй не взъерепенился. И чтобы пик не остался "голым" к празднику. В то же время старейшины Ваньцзянь и старшие ученики при них (что из-под полы притащили проволоки товарищам с Цюндин днем) как кузнецы настолько прониклись идеей композиций из "родной" проволоки, что испросили разрешение на использование идеи и явно собирались намастерить и себе чего-то в таком стиле. Разнообразив "простые" фонари. Во всяком случае с разрешения старейшин ребята Ваньцзянь позвали еще товарищей и теперь кооперировались с ребятами других пиков: если с проволокой они были мастера, то вот кроить и шить шелк... На Байчжань в основном отправили простые бумажные фонари-шарики, зная традицию пика в последний день праздника использовать их как цели для стрел, и мысленно с этими фонариками попрощались. Все "нестандартное", что наваяли из кусочков, обломков и обрезков днем, с фольгой – ожидаемо забрал Сюаньчжень. Их всякое "странное" или "криворукое" совершенно не смущало. Шу Циншуан сама отобрала себе фонари – преимущественно "пастельных" тонов, из светлого шелка или бумаги с рисунками. Юань ее понимал – яркие цвета как природный знак опасности могли нервировать ее подопечных. Так же поступили и предсказатели – у них была какая-то своя ритуальная "система", и он в это не вмешивался. А украшать Цинцзин Юань предоставил Инъин, после демонстрации композиции ходившей с таинственным видом. Похоже, девочка готовила еще сюрпризы... Аньдин же выгреб себе все остатки. Коих оказалось немало, но это был тот самый "совершенный разнобой". Но аньдинских "хомячков" радовало, что им в этот раз перепало МНОГО. Неважно, чего, но МНОГО. Прекрасно, пусть радуются пышной "ярмарке". Наконец, отправив фонари и оглядев почти прибранный зал, Юань выдохнул, тихонечко дал Бинхэ задание разузнать о тревогах главы школы, сообщил, где он будет (куда приносить чертежи и смету), и пошел наряжать девушек, мысленно проклиная свою карму. Что "оригинал" считали развратником, что теперь у "старейшины Янь" будет репутация... но... мало ли кто еще из будущих жен Бинхэ в этом цветничке затесался? * * * В это время на Ваньцзянь Вэй Цинвэй не находил себе места. Его любимой, безусловно, стало лучше – исчез пустой, полубезумный взгляд, бессвязные слова, вернулась координация здорового человека – утром она без малейших усилий привела себя в порядок, сделала прическу и пообедала, легко и по-прежнему ловко держа палочки. Но... с того момента, как очнулась, она не произнесла ему ни слова. Казалось естественным, что вчера она, лишь придя в себя, в постели, в нижнем белье и растрепанной, жестом попросила его выйти, чтобы переодеться, оставив с собой лишь Циншуан, и лишь через несколько часов вышла к нему, сыновьям и прочим – умытая, идеально одетая и причесанная, но... молчаливая. Вежливо поклонившись, она присоединилась к ним за ужином, но... молчала. Ее не беспокоили; почтенная целительница, присланная с Цяньцао, уверила, что с госпожой Вэй все относительно хорошо, и объяснила ее молчание шоком. Терпение, нужно лишь терпение. А Цинвэй в это время... стоило задуматься, отвернуться или закрыть глаза, вспоминал бешеный, яростный взгляд юной целительницы с Цяньцао, и чувствовал... неловкость? Стыд? Супруга, по словам оставшейся с ней сиделкой целительницы, спокойно проспала ночь; Цинвэй же глаз не мог сомкнуть. Думая... совсем не о супруге. И совсем не о дважды оскорбленном им главе Цяньцао. Госпожа Вэй утром вернулась к привычному по давним временам порядку жизни: позавтракала, потренировалась с мечом, отправилась медитировать к водопаду, пообедала, решила почитать... Сыновей она не узнавала и не желала с ними общаться, словно воспринимая посторонними адептами Ваньцзянь. Те... прислушавшись к советам целительницы, отнеслись к этому спокойно, не стали настаивать и нервировать мать и также вернулись к привычным занятиям – вернее, скрылись в кузнице. К вечеру, не выдержав ни спокойного молчания супруги, ни внутреннего... беспокойства, глава Вэй собрал приличествующие дары и отправился с извинениями на Цяньцао. * * * Довольные барышни Цяньцао, вернувшись из города со всем необходимым для производства приличных румян добром, оставив учителя на Цюндин, спешно отправились на родной пик – срочно мешать компоненты и готовить косметику. Ведь все понадобится уже завтра! В процессе возникли несколько "технических" вопросов к явно разбирающемуся в этом деле старейшине Янь, а также несколько "организационных" к барышням Цюндин – ведь готовое надо как-то распределить, но на каждую ученицу сейчас просто не хватит баночек, коробочек и кисточек! Значит, надо как-то скооперироваться перед вечером, собраться вместе, чтобы накраситься. И удобнее всего на Цюндин, где традиционно собирают всех и проводится основная часть праздника. Так что барышня Фа отправилась искать старейшину, барышня Минь отправилась искать подруг с Цюндин, а барышня Тун осталась присматривать за процессами в их косметической лаборатории, чтобы ничего не убежало да не выкипело. И как назло... именно тогда на Цяньцао явился глава Вэй. И, узнав, что глава Му отсутствует... попросил (или потребовал, как посмотреть) встречи с барышней Тун. При этом... нервно топтался у крыльца, не заходя внутрь. Девица Тун еще со вчерашнего дня не могла прийти в себя от неимоверной наглости главы Ваньцзянь (глаза б его в жизни не видели!), но... сообразила, что лично глава Вэй мог прийти, только если что-то случилось с госпожой Вэй. В любом другом случае (травмы или болезни) он прислал бы на Цяньцао кого-то из адептов. И в отсутствие главы Му желание видеть именно ее вполне объяснимо – именно она вчера помогала учителю... Поэтому чувство долга пересилило все иные чувства, и, бросив лабораторию на младших учениц, подхватив меч и короб с лекарствами и инструментами, она выбежала на крыльцо, готовясь срочно лететь на Ваньцзянь. Кто ж знал, что глава Вэй пришел совсем не из-за состояния супруги, а... извиниться! Сумбурно он попытался ей что-то проговорить – больше не извинения, а невнятные комплименты, протягивал какие-то украшения в узорчатом шелке, при этом... чуть не ощупывая и не раздевая ее сальным взглядом! Отвратительно! Дева Тун кое-как приличествующе отговорилась, что, раз речь не идет о состоянии госпожи Вэй, все беседы о другом главе Вэй стоит вести с ее учителем, и удалилась, чуть не хлопнув дверью и пытаясь перевести дух. Нет, надо точно посоветоваться с учителем, что делать! Так это продолжаться не может! Отвратительно... Цинвэя явно написанное на лице девы отвращение... в первый момент взбеленило, а захлопнутая практически перед носом дверь взбеленила еще больше. Кое-как удержавшись, чтобы не швырнуть подарки со всей силы в дверь, он перевел дух и, развернувшись, с максимально спокойным видом пошел прочь – несколько шагов за ворота, чтобы там уже встать на меч. У самого павильона росли раскидистые старые деревья, которые владыки Цяньцао все никак не решались вырубить, предпочитая узорчатую тень ветвей удобной площадке "для взлета" (потому при "срочных" вызовах обычно выбегали за задний "голый" двор, приводя в недоумение не знавших этой тонкости посетителей), и глава Вэй совершенно не желал вдобавок к этому позору еще и запутаться в ветвях. На беду, ровно в этот момент в ворота въезжала повозка с учеником Аньдин на облучке, и этот дуралей даже не придержал лошадь, пропуская главу Ваньцзянь! Никакого уважения! Цинвэю пришлось встать, пропуская повозку. Не удержавшись, он в гневе пнул ее колесо – так, что оно жалобно скрипнуло, пара спиц подломились... – Эй! – Хотел рявкнуть ученик Аньдин, но под бешеным взглядом заклинателя заткнулся, спрыгнул и стал освобождать лошадь, мол, сейчас напоим тебя, девочка, передохнешь... Даже не поклонился! Цинвэй стиснул кулак, еле удержав себя, чтобы не дать оплеуху ни аньдинскому мальчишке, ни паре учеников Цяньцао, из этой повозки выбравшихся и сразу рванувших в павильон, даже не кинув на него взгляд, не то что не поприветствовав! Аура вокруг него почти затрещала от гнева... раздался явственный треск... Х-хрясь!!! Старое дерево с оглушительным жалобным скрипом зашуршало ветвями и свалилось... прямо на повозку, лишь чудом не зацепив никого. Тонкая ветвь лишь слабо скользнула по плащу главы Ваньцзянь. "Давно Цинфану надо было тут все вырубить", – мелькнула мысль. Вэй Цинвэй спокойно перешагнул через толстую ветку, вышел за ворота и встал на меч. * * *