Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * Постепенно Цюндин заполнялся прибывшими гостями. Младшие ученики Цинцзин, закончив с изготовлением последних небесных фонариков, помогли ученикам Цюндин прибраться и зажечь фонари; ученики Аньдин и Цзуйсянь занимались вином и закусками; ученики Кусин помогали искать отложенные и распределять заготовленные "впрок" фонари. Немалая группа старших под присмотром госпожи Куан до сих пор "колдовала" над "конструкцией", завершая последние приготовления. Горделивые и надменные, явились девы Сяньшу во главе с Ци Цинци; впрочем, их торжественное появление, призванное покорить всех неземной красотой и статью красавиц, по случайности оказалось сорвано. Сперва они на той части Радужного моста, что вела на Цюндин, столкнулись с гомонящей толпой "диких обезьян" в виде младших учеников Байчжань, которым прибывшие одновременно с ними ребята-артефактологи рассказали про "полигон", и у которых эта весть вызвала бешеное воодушевление – много большее, чем разряженные девы; а после еле угомонившие младших старшие представители Байчжань стали получать свои фонарики от дев Цинцзин и, проявляя вежливость, благодарить и уделять внимание добрым шицзе, что закономерно отвлекло их от лицезрения "бессмертных красавиц". А после... появилась и основная часть учениц других пиков, которых соученики и учителя днем и к вечеру освободили от мелкой работы, чтобы те успели принарядиться. До того на Цюндин в основном мелькали девы Цинцзин во главе с Нин Инъин (которая, хоть и была их младше, из-за своего положения личной ученицы главы пика была основным связующим звеном со всеми и потому по факту невольно занималась "разруливанием" и "руководством") – а те были в трауре, одеты в скромные, небогатые белые траурные одеяния, уступавшие даже простым одеяниям Байчжань, без украшений, и потому красавицы сочли их не стоящей забот "блеклой молью", на которую и так никто не обратит внимания; или все еще занятые организационными делами редкие ученицы Цюндин в привычной форме. Девы Сяньшу, понаблюдав за этим и зная, что остальные остались без косметики, обрядившись в свои лучшие одеяния и самые богатые украшения сочли, что никто не сумеет составить им конкуренцию и вновь попытаться оспорить их красоту... но... кажется, они ошиблись. В расшитых дорогих платьях розоватых, сиреневатых и фиолетовых оттенков цветов пика оказавшись почти одинаковыми фиалками среди богатейшего цветника. Цанцюн, как и другие структуры Поднебесной, традиционно использовал форму, демонстрируя принадлежность своих адептов к школе и соответствующему пику, а также их статус в ней; форма была повседневной (для работы и тренировок), официальной и торжественно-парадной. И если первые две были достаточно жестко регламентированы, то в последней были послабления, дабы иметь возможность следовать моде и не показаться в глазах общества замшелыми ретроградами, которые кроме своих гор мира не видят (а, следовательно, и в делах мирских ничего не смыслят). Кроме того, при посещениях родственников, на отдельных миссиях и на некоторые праздники допускалось использовать не форменную одежду. В первом случае – выказывая уважение родителям и семье, одеваясь в цвета клана; во втором случае – бывало, приходилось действовать и инкогнито; в третьем же варианте речь шла как раз о Празднике Фонарей и Циси, то есть о возможности для молодежи покрасоваться друг перед другом (и против сей юношеской необходимости основатели и старейшины Цанцюн мудро решили не идти). Эту поблажку, однако, ранее использовали разве что для празднования в городе, чтобы незаметно смешаться с толпой и не привлекать к себе внимания. Тем более никто из дев ранее и не оспаривал несомненное первенство "небесных красавиц"*. Девам Сяньшу и в голову не пришло как-то особо позаботиться о своих одеяниях – разве что выбрать самые вычурные и богатые, а украшения и драгоценности – самые дорогие. Сейчас же они... в своих почти одинаковых одеяниях... невольно оказались почти такими же блеклыми бабочками, как "моль с Цинцзин"*, и в недоумении сбились вокруг главы Ци. Пестрота и суета... поражали, словно Цюндин из привычной школы превратился в праздничную кипучую столицу. До того праздник шел по привычному распорядку – во фронтальной галерее главного павильона Цюндин и в большом зале развешивали и зажигали лучшие фонари, школа чинно собиралась на главной площади, распределяясь по группам вокруг глав пиков, глава школы произносил подобающую речь, устраивался праздничный салют, после чего все быстро "любовались фонарями", закусывали традиционным угощением и разбредались праздновать: кто на свои пики, кто в город, кто, незаметно, по укромным уголкам. Сейчас же... в центре площади и кое-где по краям все еще возвышалось что-то, скрытое белыми полотнищами; остальное открытое пространство по причине ясной погоды было уставлена столами, ломившимися от закусок; стояли большие чаши для сожжения ритуальных денег; и меж ними, смешавшись, вместо того, чтобы встать обычными группами со "своими", носились адепты и ученики Цанцюн, держа в руках большие небесные фонари. А больше всех поражали девы. Красавицы Сяньшу, лишь вчера полюбовавшись на "близнецов" с Цюндин, верно, и сейчас ожидали чего-то подобного; но вдруг оказалось, что ныне, не зная лично, никто не мог бы с уверенностью сказать, с какого пика та или иная дева. За исключением Цинцзин и Сяньшу. И... эта загадка, похоже, привлекла не только юношей. Словно пытаясь отгадать, "кто скрывается за маской" во время карнавала, близких и дальних знакомых искали и старшие адепты, и старейшины, и даже наставницы, высматривая учениц и подруг, пытаясь опознать в непривычном наряде и полюбоваться. Девы Сяньшу же оказались до обидного... неинтересны. А вот девам с Цинцзин, все еще занятыми фонарями, было как раз не до отвлекающего от дел внимания. Не останавливают, не заставляют показать новое платье и покрутиться перед праздными зеваками – ну и прекрасно! * * * Шэнь Цинцю из-за маски старейшины, полуприкрыв глаза, наблюдал за последней предпраздничной суетой, медленно потягивая горячий чай и, наконец, расслабив плечи и ноги. Наблюдал в усталом и безмятежном спокойствии. Не только потому, что "ничего уже не исправишь". В ярком солнечном освещении Юань ясно видел все недочеты; в вечерних сумерках же они скрадывались, и все оказалось... много лучше, чем он мог предположить в самых смелых мечтах. Так яркий вечерний макияж в дневном свете может показаться глупой клоунской раскраской, а в ночной темноте манить загадкой... Все эти смело используемые им наклеенные стразы, четкие стрелки, игры с силуэтом и цветом за какие-то дни были подхвачены и "вошли в моду", и если в дневном свете от "экспериментов" Юань хватался бы за голову, то в сумерках, в неровном разноцветном свете фонарей это выглядело... а даже очень неплохо выглядело. На ночном празднике яркий "карнавал" оказался весьма к месту. Во всяком случае эстетическое чувство бедного критика не страдало. Тем более, кажется, Бинхэ был доволен получившимся "цветником". Да и не он один. Кажется, все были довольны... И он успокоился и расслабился. Особенно когда шимэй Куан незаметно нацепила ему под плащ еще один талисман и очень осторожно влила еще ци. Юань уже невольно привык, что каждая попытка подкормить себя темной ци – весьма неприятная процедура, особенно с тем "наследием" в меридианах, что оставил ему оригинал (да и Мобэй в ущелье постарался, что уж говорить о последующих "приключениях" этого тела); шимэй же "кормила" его нежно, как младенца мягким пюре с ложечки. Медленно, аккуратно... не быстро, конечно, но "оголодавший" в беготне бывший заклинатель таял от блаженства, чуть не растекаясь в лужицу. А жизнь-то хороша! Нет, просто прекрасна! * * * Наконец вернулся глава Юэ, и вскоре явился и пик Ваньцзянь почти в полном составе. Хотя появления мечников уже и не ждали – слухи по площади ходили противоречивые: то ли соизволит глава Вэй явиться, то ли сразу направится в город, то ли вообще останется на пике с больной супругой. Но Цинвэй все же пришел, сопроводив посольство обратно со своего пика во владения главы Юэ; Юань даже не стал гадать, ради их безопасности или используя как повод явиться, не потеряв лицо после прошлых демаршей. Девы Сяньшу сразу же взяли юношей Ваньцзянь и посольство в оборот, словно это был их последний шанс, но те... оказались не менее изумлены всем происходящим, чем остальные обитатели Цанцюн. И на дев, к их расстройству, также внимания обратили не больше, чем другие. Бедняжкам осталось только надуть губки. Тем более пришло время начинать, и всем окончательно стало не до "небесных красавиц". * * * Глава Юэ, незаметно переглянувшись с Цинцю, дал сигнал к началу праздника. Юань столь же незаметно кивнул, нехотя выбрался из-за стола и, поддерживаемый шимэй Куан, затесался в толпу старейшин Сюаньчжэнь, пристроившись за спиной У Цинъяня и отослав Бинхэ к ребятам Цинцзин. Чуть не шикнув на него за очередной несчастный вид. Алё, там Инъин страдает без "дорогого А-Ло", а ты все под ногами этого старика крутишься. Да не помрет он тут за палочку благовоний, не помрет! Вот же прилипала... В устало-полусонном расслабленном состоянии Юань всю церемониальную речь почти прослушал. Точнее, использовал это время на пролистывание уведомлений от Системы, подсчет баллов и проверку шкалы здоровья с настраиванием "подбрось автоматически, если опять в красную зону съеду". А то если он на празднике в обморок вдруг свалится, мало ли кто маску случайно снимет. Неловко может получиться. Не нужны ему такие "вот-это-повороты" в текущем сюжете. Что же до речи – он этот официоз уже не первый раз слышит, все одно и то же, год за годом. Ничего нового, ничего интересного. "Очнулся" он, когда перед ним за только что погашенным полупрозрачным экраном материализовался глава Юэ, протягивая... небесный фонарик. Кажется, тот, что он сделал на мастер-классе со старейшинами. Как... мило. Юань почти и забыл о нем. Как и о записке, которую успел незаметно набросать для бабушки с дедушкой. Нашарив ее в рукаве, Юань, пробормотав вежливые слова благодарности, взял фонарь, незаметно спрятал в него сложенную бумажку и подкинул баллов в то, чтобы записка случайно не попала в чужие руки. Поди потом объясняй, что это за "Шэнь Юань", однофамилец погибшего главы пика. И какое отношение имеет к "старейшине Яню". Или к Шэнь Цинцю. Не нужна ему еще эта головная боль... Они отошли в сторону – к краю площади, подальше от здания, почти к началу моста на Цинцзин, и Юань сообразил, что все ждут запуска фонарика главой школы. Что все смотрят на них. Юэ Цинъюань, ну нельзя же так палиться! Что ты прилип к этому бедному старейшине? Ладно "легенда Цанцюн", но и Бинхэ туда же... а вдруг кто сложит "два и два"? К счастью, словно на его мысли, У Цинъянь, присоединившись к их компании, поигрался с так любимым им полупрозрачным цветным дымом, показывая текущее направление горного ветра, и все стало выглядеть лишь предварительной проверкой артефактологов, которым поручили проведение праздника. Шимэй Куан помогла ему зажечь фонарь, не рискуя выдать себя использованием инь-ци, и первый "проверочный" одинокий небесный фонарик взмыл в небо. Юань проследил за ним взглядом, мысленно обратившись к бабушке и дедушке; а после повернулся к Юэ Цинъюаню, чуть улыбнулся и незаметно кивнул – "запускай свой". Вспыхнул огонек, и следом за первым, почти не отставая, ровно взлетел и второй фонарик, послужив сигналом прочим. Площадь осветилась сотней крохотных огоньков, мигом осветивших большие бумажные колпаки; вслед за первыми неторопливо поплыли в ясное ночное небо вереницы других фонарей. Цинъянь следил, чтобы взмывавшие один за одним в плотном потоке фонари не сталкивались друг с другом, осторожно разводя их в стороны, словно опытный авиадиспетчер. Ювелирная работа! Юань выдохнул, глядя на заполонившие небо мягкие желтые огоньки, и облокотился на каменную ограду. Кажется, все получилось... * * * * Сяньшу – "бессмертные красавицы"; дабы избежать смысловой тавтологии, используется "небесные красавицы" как негласное прозвище дев Сяньшу. * В китайском оригинале речь скорее шла бы о "ночных бабочках" – мотыльках, которые имеют пеструю серую защитную окраску; но на русском, увы, в обоих вариантах приобретается ненужный второй смысл.