Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * – Шисюн, ты хотел о чем-то поговорить? Вопрос застал Юэ Цинъюаня врасплох. Он на мгновение застыл в ступоре, а потом покачал головой, мягко улыбнувшись. – Нет, шиди. Разве что поблагодарить тебя. Спасибо, Цинцю. Тот вскинул глаза, бросив резкий, почти изумленный взгляд из-за прорезей маски – или лишь показалось? – но тут же взял себя в руки, изящно склонившись в церемонном вежливом поклоне. Цинъюаня на мгновение кольнуло болью. Так... удивлен, что его могут благодарить? – Не... не нужно церемоний. Показалось, что брат вот-вот опять пошатнется и свалится в обморок, или он просто вздрогнул от холода, когда порыв ночного ветра забрался под распахнувшийся при поклоне плащ? Цинъюань подошел ближе, останавливая почтительный жест и поправляя полу плаща на Цинцю, готовый в любой момент подхватить его. Привычно ждал, что тот отшатнется или отступит в сторону, чуть заметно недовольно скривит губы, что его столь грубо прервали; но шиди лишь медленно распрямился, все еще опустив глаза и задумчиво прикипев взглядом к одной точке, словно не до конца очнулся от усталости или своих мыслей. Цинъюань не торопил его, понимая, насколько утомлен и обессилен брат. За последние несколько дней, как прибыло это дурацкое посольство, он проделал грандиозную работу – и это не считая всех предыдущих неприятностей. Удивительно не то, что он теперь изредка застывал от усталости, когда утомленное тело уже просто отказывалось работать, удивительно, что он вообще еще находил в себе силы действовать. Му Цинфан днем, проверяя его состояние после случившегося искажения ци, еще раз растолковал "чжанмэнь-шисюну", насколько "плох" Цинцю. Мол, остановить этого безумца я не в силах, но если _ты_ добавишь мне работы, как этой ночью... Взгляд целителя не предвещал ничего хорошего, и Цинъюань заверил шиди, что больше не доставит неприятностей. Постарается. Хотя все, что он мог – осторожно помогать и не мешать. Цинцю... почему-то был важен этот праздник. Цинъюань отгонял от себя тревожную мысль, что брат "создает" себе похороны – так, как в действительности хотел бы их видеть. Без фальшивой скорби, громких причитаний и слез от лука – а с тихой светлой печалью, как та музыка, что лилась по площади. С неземной красотой. С фонариками, что освешают путь душам. И с надеждой, что жизнь продолжается, и случившееся – лишь разлука. "Это все дурное зелье", – уговаривал себя Цинъюань, но не мог не поддаться творимому... волшебству? После случившегося в Цзюэди кошмара он старался забыться в работе. Не думать о Цинцю, хотя не думать – не получалось. Юэ Ци всегда трезво смотрел на жизнь и не верил в чудеса. В нищей, бродяжнической жизни было не до глупых надежд и печальных вздохов. Каждый день мог стать последним – не до того, чтобы тратить время и силы, оглядываясь назад. Юэ Ци понимал, что его семья, скорее всего, умерла от мора или голода, а если и нет – они давно забыли о нем, мелком, наверняка нарожав новых сыновей. А если умерли – то ушли в перерождение: во всяком случае именно такой версии посмертия придерживались в их семье. И потому даже не предпринимал попыток ее найти или узнать, что с ними стало. Его временные спутники в бродяжничестве были именно "временными" – умирали от болезни у него на руках, попадались в руки работорговцев, что было почти равносильно смерти (мало кто подбирал нищих безродных детей на улице в достойных целях), или они сами покидали их компанию, предпочитая свою дорогу. И Юэ Ци шел вперед, не оборачиваясь и не тоскуя. Это жизнь, и чтобы прожить подольше – нужно подняться повыше. В горы и до Небес... Лишь к Цинцю он... привязался. Привык. И... кажется, научился привязываться в Цанцюн? К собратьям. К ученикам. Хотя горе от утраты Цинцю затмило все. Он не питал бессмысленных надежд, что брат выжил, пусть официально школа и придерживалась позиции "пропал без вести". Заставил себя идти вперед. Заниматься делами школы, чтобы отвлечься и не думать. "Запустил" себя, избегая медитаций и встреч с внутренними демонами – настолько, что, вот, почти дошел до искажения ци. Цинцю... вернулся. Чудом и счастьем, но боли меньше не стало. Цинъюань корил себя, что опять... не поверил, не проверил, не вернулся. Он должен был остаться с ним в ущелье, рядом. Защитить от Священного демона – ведь, Цинъюань понимал без ложной скромности, Сюаньсу тот был по силам, но, увы, не отравленному Неисцелимым Сяо Цзю. Должен был перевернуть Царство Демонов вверх дном, чтобы найти брата... хотя бы его тело для достойных похорон, но даже этого он не сделал. А шиди Лю – вернул Сюя. Месяцы, что брат пытался выжить на границе Бездны и бродил по холодной степи, Цинъюань предпочитал верить более "реалистичному", что тот сгинул в самой Бездне безвозвратно. Так, как он с легкостью поверил, что Сяо Цзю похоронен в общей могиле со слугами дома Цю. Опять он его... оставил. Бесполезный Юэ Ци. Цинцю вернулся... потеряв бессмертие. Золотое ядро. Искалеченным. С разбитой еще давно душой – что Цинъюань опять... не заметил. Смотреть на брата было... больно. И вновь Цинъюань отвлекся на более привычные и простые проблемы, дела и заботы школы. Закрывая глаза на случившееся с ним. На... то, что случилось с его собственными учениками. С учениками Цанцюн. Этот вечер... вытащил эту боль, но, как за вскрытым нарывом, пришло... облегчение. Почти на все эти полгода живые дети превратились для него в имена. Имена в документах – письмах родителям с объяснениями и соболезнованиями, строчках счетов на покупку гроба, ритуальных принадлежностей, перевозку тела... Сегодня он впервые их... вспомнил. Живых. Талантливых. Безвременно погибших. Чуть не захлебнулся тоской и болью, но... Цинцю был рядом. Не дал ему... самому скатиться в пропасть. Словно находящийся в обоих мирах, стоя одной ногой в могиле, со своей мертвецкой инь в жилах... и стремлением жить. С пониманием, что нужно мертвым, и что нужно живым. Мертвым нужна не скорбь и тоска. Им нужна память. Не дорогие благовония и причитания, а фонарики, с любовью сделанные собственными руками, и письма на них. Не купленные мимоходом ритуальные деньги, а собственноручно нарисованные подарки. "Каждая мать хочет добра своему ребенку". Каждый друг хочет добра своему другу – даже оказавшись на Небесах. Фу Цинцянь один из первых это понял, записывая на фонарике для учителя новый рецепт... Живым нужно жить дальше. Не забывать, но и не тащить, как кангу, груз прошлого. Ошибок, обид, не сделанного. Идти вперед. Делать. Пока есть время и силы. Делать. Наслаждаться самой жизнью. Каждым мигом. Не забывая о важном – и не отказывая себе в мелочах. Почитание мертвых может быть прекрасным – как эти летящие к небу фонари. Печали об ушедших не мешают красивые платья, нежная музыка или дружеское общение. Многие погибшие юноши и девушки навсегда утратили возможность повеселиться и пораспускать перышки на празднике – в этой жизни, и, по, хм, нетрадиционному (до безумия, как сочли некоторые) мнению брата, именно потому их друзьям надо наверстать! "За двоих"! И... Цинъюань, наконец, понял, что нужно делать. Перестал "бежать". Встретился с этой... болью. Горем. Страхом. И... рядом с Цинцю все оказалось... не страшным? Понятным? Когда Цинцю вручил ему самое большое блюдо с пирожными, Юэ Ци, не задумываясь, сжевал почти половину, пока тот грел руки о чашку и медленно пил чай. Но в какой-то момент вспомнил... "Даже если ты был беден, не будь таким жадным, Юэ Ци!" – когда-то со смехом сказал ему учитель, когда тот так же схватил самую большую тарелку на столе. Не будь таким жадным, Юэ Ци. Цинцю вернулся. Цинцю... простил, и это не притворство. Пусть он все забыл, но чтобы Сяо Цзю добровольно делился едой (!) со врагом? Да скорее уронил бы наземь, если не в пропасть. Или швырнул в лицо. Но... отдавать самые вкусные кусочки? Самое жирное мясо? Сладости? Брат... рядом. Не будь таким жадным, Юэ Ци. Не требуй сейчас от него большего. – Спасибо, – машинально тихо повторил Цинъюань, тоже задумавшись. – В любом случае, что сделано, то сделано, – пробормотал Цинцю. – Не все можно переделать и исправить. Вот это... уже не переделаем. Но хотя бы уменьшить бы... последствия. – О... чем ты? Брат чуть пожал плечами, так, что плащ опять чуть не съехал – шнурок незаметно развязался, и кивнул в сторону "конструкций", в которых под руководством вернувшегося У Цинъяня уже начали зажигать первые огоньки. – Надеюсь, оно не развалится. И надеюсь, Цинъянь припас достаточно дыма, чтобы в случае чего пустить всем в глаза. Цинъюань тихо рассмеялся, оценив шутку, меж тем аккуратно запахивая плащ на брате и возясь со шнурком. Тот на смех поднял на него чуть недовольный взгляд – вот только уголок губ предательски изогнулся в улыбке. – Если нет, мне нечем компенсировать неудавшееся представление. – Не беспокойся, я выплачу твои долги. Шэнь Цинцю недоверчиво хмыкнул. – А если все получится, даже, как глава школы, награжу. Ведь это твоя идея, так? – Ло Бинхэ. – Вот. Твоего ученика. – Чжанмэнь-шисюн, я не шиди Му, чтобы ввязываться в споры и пари. Тут уже Цинъюань недоверчиво хмыкнул. Одно пари Цинцю стоило сотни тех, что устраивал шиди Му в юности. Мир заклинателей Поднебесной до сих пор потряхивало... Продолжить перепалку и разобраться с пари им так и не дали – шимэй Куан пришла звать главу школы, дабы тот начинал "представление". Судя по всему, У Цинъянь (с остальными) был готов и решил не откладывать... спорить с артефактологом было не менее сложно, чем с Цинцю, так что Цинъюань отправился выполнять свои прямые обязанности "конферансье" и "тамады" на этом празднике. А шимэй Куан, наконец, подхватила Цинцю... * * * Юань остался под "совиным семейством" около колонны, тогда как Цинъюань прошел по галерее к главным дверям павильона, где уже столпилось посольство и часть владык пиков, и, перекинувшись парой слов с У Цинъянем, торжественно объявил о следующей части церемонии. Запускавшие небесные фонари и сжигавшие ритуальные деньги прервались, и площадь погрузилась в непривычную темноту, освещаемая только фигурными фонарями галереи главного павильона и серебристо-лимонным цветом высоко поднявшейся в ясное звездное небо круглой луны. За плотными белыми полотнищами еле-еле светились первые огоньки, и вот по знаку У Цинъяня полотнища аккуратно опустили вниз на землю, туда же опуская и поддерживающие их стапели. Смутный темноватый контур, светившийся многочисленными слабыми огоньками, постепенно начал наполняться светом и цветом, проявляя себя и... являя во всей красе. Дракон и Феникс! Ало-золотистая птица устремлялась ввысь из свившегося вокруг нее кольцом сине-зеленого серебристого змея. Длинные перья, усы и борода трепетали на ветру; многометровая статуя сияла изнутри светом. По площади разнесся восхищенный вздох, сменившийся безудержными овациями. Конструкция была воистину грандиозной – учитывая, что ее сделали всего лишь за сутки! Юань улыбнулся, радуясь триумфу Ло Бинхэ, что стоял у статуи рядом с У Цинъянем. Несчастное посольство чуть не падало в обморок, не в силах что-либо сказать! Меж тем незаметно снимали полотнища и с других фонарей, и вот засияли парами похожие на львов или крупных собак драконы-хранители перед дверьми павильона и воротами школы, воспарили у башен орлы, распустились по кругу площади яркие цветы среди трав, перемежаясь с разноцветными бабочками. "Не хуже Диснейленда или парка в Шанхае", – удовлетворенно подумал Юань. Как там... "технологии стоят магии, магия стоит технологий"? И ободряюще кивнул ищущему его взглядом Бинхэ, мол, молодец, отлично, я доволен. Овации, наконец, схлынули, но восхищенные вздохи остались. Бинхэ с Инъин стали принимать поздравления, а Юань с чувством выполненного долга пристроился за чайный столик. Еще одна чашечка чтоб согреться, и этому старику уже можно и идти спать. * * *