Система помнит, кто здесь главный злодей?

* * * То, что все уже закончилось, Юань осознал с большим трудом – продолжая через щелочку в вуали медитативно наблюдать за мерно журчащей и переливающейся над светящимися камешками водой. Из ступора его вывели редкие хлопки, сменившиеся бурными овациями. Шэнь Цинцю незаметно поморщился: было так чудесно, гармонично, умиротворенно – зачем портить все этим балаганным шумом?! Девочек, несомненно, надо похвалить – но зачем так бесцеремонно разрушать эту сказку, уничтожать все еще длящееся тихое, мягкое "послевкусие"? Казалось, последние отзвуки циня до сих пор бродят меж скал, незаметно исчезают в слабо шелестящей листве бамбука, словно играются с завороженным слушателем в прятки... а их прогонят яростными, громкими хлопками, и хорошо не улюлюканьем. Как грубо! Не раскрывая щелочку вуали шире, Юань недовольно повернулся и с изумлением осознал, что, похоже, тут собрались почти все владыки Цанцюн. Кроме Юэ Цинъюаня, сидевшего рядом, на почетные места усадили Вэй Цинвэя, Ци Цинци, госпожу Вэй и Шу Циншуан. У Цинъянь в сторонке подпирал плечом дерево в компании шимэй Куан. Недалеко от него пристроился на декоративном камне Му Цинфан, откровенно любуясь Сяо Лань. И даже на скамейке сзади откуда-то взялся Шан Цинхуа, как раз яростно хлопающий в ладоши – его-то каким ветром занесло? Медленно, "из вежливости" хлопал и Вэй Цинвэй, принципиально глядя исключительно на ученицу Цяньцао; остальные же все еще благоговейно внимали последним исчезающим меж камней и листвы звукам. Юань сдержал вздох, повернулся и ободряюще кивнул Инъин, а после нашел в толпе Мин Фаня и осторожно, еле заметно кивнул и ему. Тот понял намек и принялся обихаживать гостей, с прочими учениками предлагая угощение, в том числе традиционные юаньсяо, и чай. Естественно, самый лучший, как и полагается на Цинцзин. В чае Мин Фань отлично разбирался – если не превосходя оригинал, то точно превосходя Юаня. Пусть заваривал хуже Инъин – но выбирал великолепно, так что в этом на него можно было положиться. Даже Вэй Цинвэй при всем желании придраться не сможет – а насчет угощения авось хватит мозгов не портить отношения с Шан Цинхуа... Кряхтя и вновь оперевшись на руку Юэ Цинъюаня, чувствуя себя при этом древней старушкой, Юань все же поднялся и дополз до столика с угощением. Несмотря на теплый плащ, было зябко, и он мечтал незаметно поймать старшего ученика и напроситься на ночевку. Не получилось. Юаню удалось лишь кратко тихонечко похвалить Инъин и Сяо Лань за изумительное представление, а Мин Фаня – за организацию праздника, как того отвлекла Ци Цинци, внезапно вспомнив, что формально она сейчас присматривает за "осиротевшим" пиком. Старший ученик Цинцзин, скрывая вздох, ушел ответствовать главе Сяньшу по каким-то мелким вопросам, а Инъин сперва ускакала на помощь весьма застеснявшейся внимания главы Шан юной Сяо Лань (даже коршуном посматривающий на этого хомяка и готовый защищать ученицу от малейших посягательств Му Цинфан не помог), а потом... конечно же, общаться с "милым А-Ло". Которого от Лю Минъянь отвлекла необходимость той почтительно составить компанию главе Вэй во временное отсутствие столь некстати занявшейся делами Цинцзин главы Ци. Вот как назло, вместо того, чтобы находиться рядом с чудесно спасенной супругой, Цинвэй весь вечер чуть не демонстративно ходил "под ручку" с шимэй Цинци, за которой вынужденно ходили хвостиком три старшие ученицы Сяньшу. Включая Лю Минъянь. И, учитывая сложившиеся отношения главы Вэй и Ло Бинхэ, тому из-за почти постоянного присутствия главы Ваньцзянь никак не удавалось "урвать момент" для беседы с девой Лю. Юань замечал взгляды, который бедный мальчик, казалось, "незаметно" бросает в сторону демонстративно скучающего всем своим видом в окружении девиц с Сяньшу главы Ваньцзянь – мол, если бы не вы, красавицы, совсем помер бы здесь с тоски... и не менее выразительные взгляды девы Лю над извечной сиреневатой вуалью, которые та кидала в сторону юноши. Инъин же, казалось, этих переглядок не замечала, в своей привычной детско-наивной манере что-то лопоча любимому шиди, и, должно быть, на этот раз изрядно утомив его своими глупостями. Нин Инъин могла быть весьма мила, но иногда ее болтовня переходила некий приемлемый порог восприятия, начиная неимоверно раздражать – по крайней мере Юаня, но, иногда, даже Бинхэ. Все же типаж "наивных дурочек" умным людям бывает невыносим. Так что тот в попытках "сбежать" от настырной шицзе обнаружил мальчика Даня, держащего на руках мелкую сестренку, и принялся развлекать малышку. Юань, глядя, как юноша усадил девчушку себе на плечо, чтобы та получше рассмотрела развешанные фонарики, и угощает ее танхулу, незаметно выдохнул – ну по крайней мере этим детям от полудемона ничто не грозит. Больше интересуясь учеником и его "будущими женами", Юань не заметил, какие взгляды в их с главой Юэ сторону кидает сам Вэй Цинвэй, а также какие взгляды госпожа Вэй незаметно кидает на мужа. Глава Ваньцзянь, похоже, весьма рассчитывал на приватную беседу с главой школы, но в того вцепился (буквально) проклятый цинцзинский змей и все не отпускал... * * * Юэ Цинъюаня же, наконец, оставило беспокойство, терзавшее с начала вечера. Цинцю, казалось, держался из последних сил, тяжело опираясь на его руку, медленно шагая по горной тропе, чрезмерно осторожно, словно опасаясь не выдержать и упасть, усаживаясь на скамью. Ледяная и худощавая, как у мертвеца, рука на его запястье слабо дрожала – от вечернего холода и усталости, и Цинъюаню хотелось отправить брата обратно, домой, в теплые одеяла, к жаркому очагу и горячему чаю, но он понимал, что тот, стоит лишь слово произнести, просто отпустит его и холодно скажет: "не нравится – уходи". Или, как последнее время, чуть заметно улыбнется – и тихо, мягко произнесет то же самое. "Не мешай". Скользя сквозь него равнодушным, пустым взглядом... С ним или без него – Цинцю нужно было сделать. Закончить. Цинъюань не понимал – ради чего. Зачем. Почему это так важно. Пока... Когда тонкие девичьи пальцы коснулись струн, когда плеснула вода фейерверком брызг и стала незаметно принимать форму неясных прозрачных фигур, словно облака в небе предлагая угадать – "что это?", когда эти скульптуры стали оживать, озаренные светом... он словно очутился в чудесном сне. Горести, тревоги отпустили, ушли. Радужный мост сияющих капель вел в Небеса, где нет обыденных забот, мелких суетливых дел, а есть то, что превыше... гармония, свойственная... вечности? И каким-то краешком души он начал, неясно, но понимать... Окончательно поглощенный волшебной музыкой, очарованный ею, завороженный, он пребывал в блаженно-одухотворенном состоянии, не в силах впитать и осознать все это количество... прекрасного, и другим краешком души, ребенка Юэ Ци, постыдно ощущая себя необразованной деревенщиной на оперном представлении. Для Цинцю все происходящее, все, что он сделал в этот вечер, казалось, было естественным, "обычным", "ничего особенного", и тот рассекал среди этой... "красоты", словно рыбка в воде; Цинъюаню же казалось, что он видит сон наяву. Невозможно. Нереально. Его ученицы, самые простые, обычные девушки, набранные на пик во многом "по связям" – увы, такова была судьба Цюндин, обеспечивать школе для выживания и положения "нужные" связи – вдруг превратились в небесных фей, словно сошедших с картин лучших художников, писавших "четырех красавиц". И не только девы – но и почтенные наставницы, и даже "серые мышки" Аньдин и Цяньцао, на которых и взглянуть-то никто не удосуживался! Невозможно! Невообразимо украшенная школа – так, что он даже представить не мог! Затейливые сказочные фонари-фигурки, собранные в забавные сценки, превращающие привычные сады в сказочный лес цилиня, потаенное озеро фей или пещеру горных демонов с недоступными сокровищами. Огромнейший дракон вокруг взлетающего феникса на главной площади – возможно ли такое?! Создать такое за день?! Призрачные светящиеся цветы, птицы, бабочки, олени и рыбки... Узорчатые картины из светящегося мха, словно сложные песочные мандалы... Сонм взлетающих к небесам фонариков – словно стая светлячков, словно река из ярких звезд... Рука брата на руке... Ему... точно все это не снится?! Возможна ли такая идеальная гармония в их низменном, смертном, бренном мире? Невозможно. Весь вечер Цинъюань с трудом удерживался, чтобы тайком не ущипнуть себя и не протереть глаза. Но... если это действительно чудесный сон, то он... он не хочет просыпаться. И вот сейчас... Переливающиеся, хрустальные скульптуры из воды, рассыпающиеся искрящимися брызгами и молочной пеной... Струящаяся мелодия, струящаяся вода, струящийся свет... Музыка, что переворачивает душу... Убаюкивающее блаженство... Нет, даже если это безумный сон – готов отдать что угодно, чтобы остаться здесь навсегда. * * * Юань же, напротив, хоть и был полностью удовлетворен и умиротворен происходящим, очнувшись от чудесного представления, но, сидя рядом с Цинъюанем за столом и тихонько лакая почтительно предложенный, но мгновенно остывающий чай, при этом пытаясь раскрыть слипающиеся глаза, не тянуть непристойно ноги, скинув, казалось, совершенно убитые на камнях сапоги, и не прикорнуть прямо на плече главы школы, невольно был сыт по горло любой красотой. Особенно, если нужно будет сделать что-то еще. Исправить, подправить, закончить. И, хоть тоже мечтал исключительно о сне, но о сне в теплой кроватке, причем без всяких путешествий в Царство снов и прочих чудес имени одного старого демона, некоего полудемона или собственного усталого мозга. Поняв, что Ци Цинци, похоже, вцепилась в Мин Фаня надолго (а он тут за столом вскоре заснет вместо теплой кроватки и станет жертвой холода даже без помощи всяких ледяных демонов – вот, ноги, кажется, уже отморозились), и тем более не желая отвлекать Инъин от Бинхэ – а Бинхэ от Инъин (остальные ученики Цинцзин, к счастью или к несчастью, не были посвящены в тайну его личности), он, сдержав вздох, понял, что до лелеемой кроватки придется таки брести на Цюндин. Делать было нечего – раньше начнешь, раньше закончишь; задавив в себе не к месту просыпающееся чувство стыда, он оторвал Цинъюаня от тарелки со сладостями (ничего, и на Цюндин не хуже найдется) и, после минимальных церемонных раскланиваний, повлек в обратный путь. Тихонько сказав Бинхэ остаться с соучениками (подразумевая "соученицами"). И жалея, что как-то неудачно упустил У Цинъяня с шимэй – тот, дослушав музыку и даже не допив (вернее, недорасплескав) чай, рванул развлекать малышню на полигон. Эх, мог бы и добросить по пути на мече... с комфортом... а теперь предстояло долго топать пешком с горы и на гору. К счастью, путь с пика украсили поделками младших учеников – какими при предыдущих праздниках украшали задние дворы, и это давало Юаню повод часто останавливаться и "любоваться" работами своих юных учеников. Или не своих – кто уже мог разобрать? Жалея, что, не устань он вусмерть так, что все фонарики уже расплываются в совершенно одинаковые пятна, в голове в туманную кашу превратились последние разумные мысли, и не ощущай ноги ноющими деревяшками, мог бы получить удовольствие от этого променада по тихой вечерней тропе меж успокаивающе шелестящего бамбукового леса, от этих забавных, наивных детских украшений – гордости воспитателя детского сада, в роли которого он оказался; от резких резных теней и яркого фонаря луны над головой меж холодно мерцающих, еще зимних звезд... Он пытался перевести дух и сфокусировать взгляд, пытаясь запомнить хоть немного на будущее, чтобы потом, копаясь в этих вскользь сохраненных воспоминаниях, получить хоть что-то из упущенного сейчас. Глава школы по доброте душевной, столь свойственной этому положительному персонажу романа, не торопил его, а вот невольная процессия, что плелась сзади, кажется, была недовольна. Точнее, недоволен был глава Вэй, все еще жаждавший пообщаться с главой школы. Ци Цинци задержалась на пике, впрочем, отправив с шисюном Вэем своих учениц; Цинвэй же от этого черепашьего шага уже начинал закипать. И если Циньюань, похоже, искренне наслаждался если не аляповатыми поделками, то неспешной, неторопливой прогулкой, дающей повод вечно занятому главе школы хоть ненадолго передохнуть-выдохнуть, то Цинвэй... торопился и раздражался от задержки. Во всяком случае, демонстрировал это так, что нельзя было не заметить. Хотя Шэнь Цинцю из принципа делал вид, что ничего не замечает. Не то чтобы он опасался из политических и дипломатических соображений отпустить главу школы побеседовать с Цинвэем с глазу на глаз – хотя не только исходя из них, от дурившего последнее время главы Ваньцзянь всякого можно было ожидать; да и за Юэ Цинъюаня, чуть не часы назад едва не хватившего искажение ци, все еще было неспокойно; все было гораздо банальней: Юань понимал, что без крепкой руки чжанмэнь-шисюна ему останется только некуртуазно шлепнуться прямо посреди дороги. И так ноги почти не держали, и он перебирал ими еле-еле, на автомате, как робот. Шаг левой. Шаг правой. Шаг левой. О, фонарик, встаем, выдыхаем! Даром что здоровье было в "желтой" зоне – похоже, шкала показывала общее состояние организма, на усталость ног отдельно не распространяясь. Учитывая, что в самом конце процессии неспешно шел Му Цинфан в компании ученицы и суетливо выясняющего что-то у шиди Шан Цинхуа – вот только рассесться посреди дороги ему не хватало! Недовольна, похоже, была и госпожа Вэй, вынужденная тащиться за мужем, "соблюдая приличия", и бесконечно любоваться кривоватыми фонарями малышни вместо творений учениц лучшей подруги. Пройти путь до картин из мха она, судя случайно расслышанным по тихим обмолвкам, предпочла бы побыстрее. Но Юань идти быстрее не мог. Не выдержав этот темп, Вэй Цинвэй – отнюдь не ради жены – где-то на двух третях пути отговорился необходимостью проверить "брошенных" почетных гостей и устремился на Цюндин. За ним последовали ученицы Сяньшу и госпожа Вэй в компании Шу Циншуан, которая, к удивлению Юаня, даже при всеобщем недовольстве не забыла вежливо и почтительно распрощаться с главой Юэ, его "спутницей" и прочими, задержав всех еще на несколько минут. На сем действе "хвост" процессии успел подтянуться, и Юань с Цинъюанем оказались в компании Му Цинфана с его юной ученицей и Шан Цинхуа. Последний, похоже, неплохо приложился к кувшинчикам имени Фу Цинцяня (при том, что на кувшинчики-то главу Цзуйсянь ограбил как раз глав-целитель, сейчас выглядящий совершенно трезвым, словно вообще не пил) и, экспрессивно размахивая рукавами, лопотал похлеще Нин Инъин. У Юаня от громкой дурной болтовни, не укладывающейся в усталом мозгу, заложило уши, и он вежливо намекнул компании, что их не задерживает. Мол, если важные дела – не стесняйтесь, не ждите нас, идите. Однако никаких важных дел у компании не оказалось, и все продолжили гулять столь же неспешно, и собирались идти так до самого Цюндин – присоединиться к празднующим там, но уже на подходе к выходу с пика, почти у Радужного моста Му Цинфана поймал озабоченный старший ученик по какому-то срочному вопросу, а Шан Цинхуа внезапно печально обнаружил дно последнего кувшинчика и посему суетливо устремился пополнить запас, сообщив, что "щ-щас вернется". Тем временем у самого моста внезапно обнаружились столь споро ушедшие вперед, но почему-то поотставшие от главы Ваньцзянь: напротив одной из картин из люминесцирующего мха, около переливающихся тем же мхом или лишаем перил ограды мирно беседовали Шу Циншуан с госпожой Вэй, а на самом мосту, чуть не ковыряя со скуки перила, топтались, должно быть, ожидая главу Ци, ученицы Сяньшу. Юань застыл на ступеньках. С полным желанием рассесться прямо на них – ноги уже не держали совершенно, а еще предстояло протопать по мосту и подняться на Цюндин. Точнее, прохромать. А то и повиснуть на шее главы школы. Опозориться. При стольких свидетелях. Ужасно. И на всем мосту ни лавочки, ни скамеечки! И ближайшие – во внутренних дворах или в садах пика! Далеко! Хоть, действительно, прямо на ступеньках рассаживайся – но не виду же всегда столь церемонной Шу Циншуан! К счастью, когда дело доходило до личного комфорта, Шэнь Юань мог быть почти гением. Так что он вовремя вспомнил, что днем, устав от спуска с горы, нашел в ближайших кустах вполне подходящее, чтобы посидеть, бревнышко. И потянул Цинъюаня на боковую тропинку...