Там, где его место

Рим Дженсен скоро начнет ненавидеть. И нет, совсем не потому, что после шестнадцатичасовой съемки и восемнадцати часов перелета у него не осталось на отдых даже пары десятков минут. К такому ритму они за все эти годы привыкли. Дело в том, что в Риме все всегда идет по пизде. Этот кон выпивает из него последние силы, которых из-за аврала на нескончаемых съемках в разных проектах не так уж и много. Да и персональные "батарейки" в этот раз пришлось оставить в Остине дома. Всему виной — проклятый ковид, обнаружившийся у кого-то из съемочной группы Джареда на площадке. "Два дня пролетят незаметно. Увидишь, Дженс. Не так все и страшно", — подбадривал Джей измотанным голосом из противоположной части планеты. В Штатах все еще — глубокая ночь, и Падалеки тоже зашивается на съемках сразу двух сериалов, где он, кстати, не рядовой актер, а — большой босс. А значит, и ответственности, и головняков, и проблем — на порядок (минимум) больше. "С тобой было бы проще. Ты знаешь. А так болтаться опять одному", — вздыхал Эклс, когда такси уже практически добралось до места. Одному — это не совсем верно, конечно. Все же в Рим прилетели и другие ребята из спн-каста, которые — и приятели неплохие, и в целом группа поддержки. Которые, безусловно, не Джей, понимающий еще до первого взгляда и чувствующий его лучше, чем ощущает себя сам Дженсен Эклс. А еще в понедельник — ему снова на съемки. Не в Остин. "Как насчет того, что занятой Дженсен — счастливый Дженсен?" — улыбается Большой Джей. Эклс без намеков и каких-то подсказок, не видя, без видеосвязи может чувствовать-видеть эту улыбку, от которой ему хо-ро-шо. Опять Падалеки читает его мысли, чертяка. "Хочу быть занятым только тобой. На неделю как минимум. Сможем?" — он всегда вот так реагирует на разлуку. Как будто тысячи миль — это пропасть. Как будто в мире могло бы появиться хоть что-то, что смогло бы их разделить, развести и забрать друг у друга. "Мы сможем все, что захотим", — шепчет Джаред и как будто обнимает своими большими руками, прижимает к плечу. Дженсен делает глубокий вдох и выдыхает — уже без напряжения, спокойней. Все же Рим он действительно никогда не любил. Потому что в Риме много тех, кто не любит Джареда Падалеки. От одной только мысли об этом у него вскипает ярость в груди. Как будто он — не Дженсен Росс Эклс, а тот самый Солдатик, который никогда не забывает обид... У него в голове никак (за годы и годы) не умещается мысль — как можно не любить Джареда Падалеки? Ведь это все равно, что не любить солнце и саму жизнь. Такое в принципе можно разве считать чем-то нормальным? "Сколько людей, столько и мнений. Всем мил не будешь. Ты же про это помнишь, Веснушка? Давай, не грузись", — добавляет Джей очень тихо. И Дженсен в который раз убеждается в том, что Падалеки бессовестно пасется у него в голове. Других объяснений попросту нету. "Ты можешь представить, что я стою рядом и держу тебя за плечо. Просто сегодня на мне костюм невидимки. Ты можешь?" "Было бы лучше, если бы это и вправду был ты. Во плоти", — ворчит в ответ Эклс, хотя он все понимает. И знает, что если бы Джей только смог, сидел бы здесь с ним прямо сейчас — рядом в этой машине. Которая, кстати, уже подъезжает к стоянке, забитой толпой. Фанаты скачут, орут и скандируют его имя так громко, что слышит и Падалеки. "Давай, Дженсен. Глубокий вдох и вперед. Как прыжок в океан с утеса. Ты помнишь?" "Помню, малыш. В перерыве еще позвоню". Сбрасывает звонок и сидит в салоне еще три минуты. Ладно, просто надо сделать это. Вперед. Набирает в грудь больше воздуха и распахивает дверь. Тысячи запахов, звуков бьют по рецепторам в тот же миг. Толпа скандирует: "Дженсен! Добро пожаловать, Дженсен!" Он вскидывает в приветствии руки, пробираясь вперед. Не видит ни одного лица, не разбирает отдельные фразы. Все они сливаются в белый фоновый шум. Дженсен думает, что этот день будет тянуться как чертова бесконечность. Все же и в этот раз у него не выйдет Рим всей душой полюбить.