Там, где его место

Во второй день парижского кона Джаред на сцену, если честно, выходит с некой опаской. Нет, Дженс накануне не закатывал скандалы и даже не фырчал по-кошачьи, как он умеет делать, когда недоволен. Зыркал только весь день зеленющими исподлобья, натянуто улыбался и пару раз так сильно хлопнул в перерывах пониже спины, что Джей при всех его немаленьких габаритах, покачнулся. Едва лицом не вмазался в стену. На все тревожно-виноватые: "Чувак, ты чего?" получал в ответ ядовитый оскал, должный означать ослепительную улыбку партнера. По факту не находил себе места. Из-за плотного расписания, которое они в кои-то веки умудрились не спутать и не сорвать, даже минутки перекинуться парой слов наедине не нашли. Хотя, если честно, это Эклс все так виртуозно подстроил, чтобы они были весь день на виду — ни секунды уединения или покоя. Фотосессии, выступления, встречи, вспышки камер, огоньки телефонов, восторженные вопли: "Эй, Дженсен! Джаред! Вы самые лучшие! Сбылось, вы действительно здесь!!! Глазам своим, парни, не верю!!!" Когда после приветствия первого дня Эклс сжал его привычно за плечи, Джаред инстинктивно потянулся погладить, и получил шипящее в спину: "Падалеки, за руками следи!" В тот момент он не видел, но мог бы поклясться, что на идеальном кошачьем лице ни единый мускул не дрогнул, что Дженсен продолжал озорно улыбаться, а Падалеки... как будто окатили холоднющей водой. — Ну и что это весь день было такое? — в номере уже поздно вечером Джаред скинул ботинки и скрестил руки, ожидая ответа. Дженсен дернул бровью и прошествовал (его высочество — не иначе) мимо к столу с разномастными бутылками алкоголя. Плеснул в широкий стакан на два пальца коричневой жижи. Хлебнул, не поморщился даже, тут же снова налил. — Дженсен. Я понимаю... — Думаю, нет. Но какая разница, правда? — хмыкнул бесстрастно, совсем равнодушно. — Лишь бы святая легенда была непорочна... И похер, что весь персонал всех гостиниц, где мы ночевали когда-то, знает неприглядную правду. Мы неплохо им рты затыкаем деньгами, но слухи плодятся все эти годы. Ползут и множатся, обрастая деталями. Тебе же главное сохранить этикетку... Махнул рукой и обхватил пальцами стеклянное горлышко, намереваясь глотнуть прямо так. Залить в себя до бровей алкоголя, забыть то, что грызет и гнетет внутри столько лет. Все то, что заставляет растить броню — миллиметр за миллиметром на коже. Все то, что не позволяет снять маски, давным-давно заменившим на сцене (и не только) лицо. — Не надо, Дженсен... — перехватил запястье и заставил убрать бутыль прочь. — Клянусь, что все хорошо. Все хорошо было, есть и, конечно же, будет. За закрытыми дверями. Как же заебал этот цирк. — Может быть, ты сегодня ошибся номером, Джаред? — спросил очень устало. — Что, если кто-то пронюхает, что все красивые картинки и чмоки на камеру — блеф? — от его горьких слов на губах пекло и горчило. А Джаред дрожал. Да черт возьми, он же все всегда понимал, не сейчас, знал каждый миг их жизни все это время — это он загнал их обоих в ловушку и до сих пор продолжал в ней держать. — Я люблю тебя. — Что, если этого мало? Так горько. И привкус всех прошлых лет — прошлых ссор и размолвок, почти расставаний и срывов, пьяных выходок, часть из которых просочилась на страницы газет, в интернет, — оседал на губах прелым тленом. А ведь они уже все решили... почти. Вот только Париж и дурные контракты. И репутация, на которую не наплюешь. Не резко, срывая покровы. Не сейчас, когда положение зыбко... Так хотелось, Господи, просто закрыть глаза и лежать... И, может быть, как-нибудь рассосется? "Что ты за ебаный трус, Падалеки?" — Мне не нужен другой номер и другой человек. — Мы оба знаем, откажись я тогда от тебя, два десятилетия назад, ты бы жил сейчас и не тужил. Не хандрил, не метался... — Неправда! Сколько было у них уже этих ссор, когда дрались, как дурные, ломали в номере мебель, били окна и морды друг другу, а после с таким пылом мирились, что практически начинался пожар. Сколько раз уже понимали — не умеют, не смогут, не получится друг без друга. Не выйдет. Это как рвать пополам живой организм. Кусочки просто тихонько истекут кровью, а после усохнут. — Дженсен, это был плохой день. — Да, я бы сказал — отвратительный просто. — Прости меня, Дженс. И этих "прости" — их тоже были не десятки даже, а сотни. За все эти годы. Прошла целая жизнь. И они оба не стали моложе. — Завтра будет новый день, хорошо? — Не то чтобы тебе кто-то даст выспаться ночью, — хмыкнул Эклс с угрозой — опять по-кошачьи, и дернул его на себя, впиваясь больно в губы губами, и снова — в который раз уже — ставя клеймо, доказывая, кто — для кого, кто — в чьей власти. Наутро второго дня парижского кона у Джареда — немного заспанный вид, а Дженсен кажется подозрительно мирным и очень веселым. Меняет расстановку участников кона перед самым выходом на сцену. А там — под сотнями камер и сотнями пар восторженных глаз устраивает шоу из не-поцелуя. Засранец. Такой озорной и довольный собой. Коллеги на пару секунд впадают в мышечный ступор — Роб с Ричем вот-вот грохнутся в обморок, Мэтт ржет, не скрываясь, у кого-то — совершенно охреневшее и обиженное даже лицо. Зал визжит от восторга. "Я люблю тебя", — повторяет ему Падалеки уже за кулисами, не понижая голос и не скрываясь. Дженсен царственно кивает — надменный кошак, и сгребает собственнически в охапку, смачно целует, притянув за затылок к себе. Не обращая внимания на парней от организаторов, что суетятся с оборудованием за сценой и от такого зрелища будто врастают в пол. Мэтт, хихикая, подгоняет их, хлопая по спинам, плечам. Женская часть команды скрывается в комнатах отдыха — перед фотосессиями припудрить носы. — Парни, вы б вели себя осторожней, — тянет Клиф безнадежно. — Угу, непременно, — беззаботно говорит ему Джей и хватает ртом воздух — перед жадным, голодным и властным очередным поцелуем. Наверное, день будет совсем неплохим, думает он. А потом Дженсен забирает способность — помнить, планировать, думать...