Там, где его место

У Дженсена — искристые лучики в уголках глаз. Джаред их видел всегда, каждый день. Все их почти двадцать лет. С первой встречи у Эрика Крипке. Эрик. Он — кто-то вроде их персональной феи-крестной, возможно? Вентилятор тихонько гудит, раздувая отросшие волосы Джея, когда со сцены в Сиэтле он говорит в микрофон про участие в "Пацанах" — снова с Эклсом и Крипке. Объясняет — еще не подписан контракт, пока вообще непонятно, на какую Эрик его планирует роль — безумного человека, отбитого супергероя? Еще один чей-нибудь глюк? Эрик Крипке — безумец и гений. "Нам не терпится посмотреть, что Крипке для тебя приготовил. Однозначно, это будет фурор", — хихикают в зале. Еще бы — после явления Эклса команде и миру с голой задницей, в одном только носке. Кадры с его потрясающим задом облетели планету быстрее скорости света... Робу и Алексу с их ролями не так повезло... Джей рассказывает, как круто будет снова встретиться на площадке, пусть не сразу и всем... Но там будет Дженсен и, может быть, Джеффри, и Бивер. И Эрик, взирающий на все это действо, как Зевс со своего трона на недостижимом Олимпе... Так здорово будет... Джаред продолжает рассуждать, как во сне. На руках, на затылке поднимаются дыбом все волоски — от внимательно сканирующего зеленого — не мигая. Он мог бы голову только чуть повернуть и увидеть — расфокусированный, плывущий взгляд и зрачки. Гигантские, во всю радужку. Глубокие и дурные. Обдолбанные, как у наркомана под дозой. Хотя, к чему здесь это неуместное — "как". Дженсен сам ему говорил еще этой ночью, задыхаясь, растворяясь в нем без остатка, дурея, признавался, как тогда, в первый раз. Как тогда, когда были молоды и беззаботны. Когда упали друг в друга. И выбраться — не удалось до сих пор. "Мой, только мой, с потрохами, признайся", — снова ночью требовал Эклс. Нависал над ним, прижимая к огромной кровати в их номере. Кондей мерно гудел, овевая прохладой, под дверью терпеливо дожидалось ведерко со льдом и целым набором самых разных бутылок. "Конечно, твой. Чей еще?" — шептал в ответ Падалеки, помогая с одеждой. У них с собой, конечно, два чемодана самых разных дизайнерских шмоток, но толку от них, если Эклс опять все порвет? Нетерпеливый, горячий, такой жадный собственник — Дженсен Росс Эклс. Сейчас Дженсен смотрит, жрет взглядом, и Джареду жарко. Потеет сильней, чем обычно, раз в пять. Благословение — пашущим на полную кондиционерам, дополнительным вентиляторам, предусмотрительным оргам. Дженсен смотрит, как будто в мире остался лишь Джей. Как будто весь его мир — один Падалеки. Как будто другим места там, рядом с ним, просто нет. "Люблю тебя", — без единого звука, условным сигналом. И кончик языка скользит по губам, увлажняя. И Джаред Падалеки дрожит — он ведь помнит, какой он на вкус. И как себя ощущаешь, когда он выписывает на твоем животе — узоры, тайные знаки и руны. И объяснения в любви на восьми языках... Когда он медленно, очень медленно спускается ниже... Жарко. Вентиляторы не спасают. Пот ручьем течет по лицу, по спине. Дженсен, встав перед ним на колени, сейчас бы слизал все до капли... Жарища. "Я — только твой". "Хочу, чтобы поняли все. Чтобы ни один, ни одна — никто не смел сомневаться. Хочу целовать — на сцене, перед всей толпой, глубоко. И лапать за задницу..." — стеснительный Эклс... "Лапать — точно никто не мешает..." Всегда — в виде шутки, дурачась, под одобрительный рев неисчислимых сотен фанатов. Под теряющийся в нем шепоток и ропот нескольких кривящихся лиц. Когда это будет не шутка, возможно, — точно — их станет больше. "Хочу взять тебя за руку, встать перед ними и рассказать, кто все эти годы — мой мир". "Я тоже, Дженсен. Я тоже... Клянусь тебе, тоже... Давай еще только чуть-чуть подождем. Еще только год, может два..." Все понятно. Всплеск горечи в зеленых глазах — не упреком. Он понимает, он знает. Все эти двадцать лет Дженсен Эклс его понимал. Когда так сильно любишь кого-то — возможно разве иначе? "Люблю тебя, Дженсен. Еще правда... чуть-чуть..." Он точно так же говорил ему в Рождество 2005-го года. "Немножко, ладно? Клянусь..." Дженсен ждет. Возможно, в старости, уже выйдя на пенсию, он действительно сядет за мемуары. Опишет эту долгую жизнь, весь их путь. Напишет книгу — "В ожидании Падалеки". Но если кто-то вдруг спросит: "Жалеешь ли ты, Дженсен, о чем-то?" Он усмехнется той своей особой усмешкой: "Конечно же, нет. Потому что я с Джеем. Потому что Джей Падалеки — со мной. Потому что это стоило всего, черт возьми. Всего этого времени и этого мира..." Сейчас Дженсен смотрит. У Джареда остро тянет внутри, и он натягивает на пальцы черную худи — ее Эклс уже с полгода грозится изрезать и сжечь. Сейчас Дженсен смотрит. Еще один знак, чтобы помнил, чтобы ни на секунду не подумал забыть: "Люблю тебя, Эклс". "Знаю. Иначе разве стал бы ждать и терпеть?" "Еще чуть-чуть, Дженсен. Честное слово..." Улыбается грустно и незаметно кивает. Конечно же, он подождет.