Наедине.

— я уже не в чем не уверен — устало выдохнул Эрих, опуская голову на стол и закрывая от усталости глаза. — Штаты совсем сошёл с ума…да ещё и что-то сделал с сознанием Шварца… Кийоми больше нет, детям сильно досталось, ещё и Кыш пропал… Иван сидел рядом, выпивая уже четвертую кружку кофе за последние два часа, пытаясь отчаянно заставить свой мозг работать. Ничего не помогало, мысли отказывались лезть в уставший разум, как бы он не старался. Хотелось заявиться в поместье к отцу этого полоумного идиота и втащить одному за то что позволил своему сыну вытворить подобное, а второму за его идиотизм и безрассудство. Когда Иван узнал обо всём из уст детей, он едва не сделал то что сейчас так сильно хотел — остановили Эрих и вдумчивая Тамара, заставив остаться дома. — Эрих, милый… — всё же заговорил русский, ставя кружку на стол и кладя пятерню на растрепанные чёрные волосы, в которых уже проглядывались седые прядки. — тебе стоит отдохнуть. — отдохнуть? — поднял он голову. — отдохнуть?! Ты смеёшься надомной или что?! Какой отдых, когда вокруг происходит такое?! А что будет дальше, а, Иван? Может они ещё кого подошлют, чтобы выкосить всех в этом доме? Может они придут к тебе, начнут свою старую песню про то какие мы все плохие, одни они хорошие. Может они выдумают очередной закон и тогда мы ничего не сможем сделать вообще! Понимаешь?! — Эрих гневно и замучено посмотрел на Ивана. Он тоже устал. Устал что из-за него его родные находятся в постоянной опасности. Устал ждать что на пороге появится Штаты и в очередной раз сломает все надежды на хорошее будущее, боялся что его детей подвергнут пыткам, боялся что его любимого могут… — так, всё. — твёрдо произнёс русский, вставая со своего места и поднимая на руки тушку немца, — мы идём в ванну. Примем горячий душ и ляжем спать. — заметив что немец захотел что-то сказать, он нахмурился. — возражения не принимаются. Эрих коротко фыркнул, но без каких-либо возражений уткнулся в русского, прикрывая глаза. Его любимый был прав… такими темпами он утомит себя ещё больше и когда Штаты будет готов нанести удар, сам Эрих не сможет никого защитить. Нужно было отдохнуть, хотя бы немного. Видя что парнишка не противится, Иван аккуратно прижал его к себе, оставляя мягкий поцелуй на черновласой макушке, вдыхая родной запах. Так хотелось чтобы всё это оказалось лишь плохим сном, ведь сам Иван знал что расслабляться было нельзя. США был нацелен не только на него самого и Рейха, но и на их детей, раз прислал этого мальчишку с такими страшными намерениями. Непонятно что этот безумец сделал с разумом бедного парня — по пробуждению тот кидался на всех, кричал о ненависти и сыпал такими оскорблениями, за которые вполне себе можно отрезать язык. И отрезал бы, не будь это сын Эриха. Хотя, тот ли это ребёнок, каким его воспитывал сам немец? Далеко не он. Закрыв за ними дверь, русский опустил немца на табуретку, поправляя пряди волос, спавших на утомленное лицо, ему за ухи, нежно беря его под щёки и оставляя очередной поцелуй на кончике носа. Они оба смотрели друг другу в глаза долгое время, словно ведя внутренний разговор. На самом же деле оба думали над тем что делать дальше. И если немец переживал по поводу всего на свете, то сейчас Иван переживал больше за него, ведь детей он в силах защитить, пока у поста, а вот немца — нет. Да и если что маленьких можно отправить в безопасный мир людей, где без его ведома его границу никто не сможет пересечь, что несомненно было бонусом. Однако это не отменяло возможности использования Штатами ядерного оружия, которое, несомненно, сотрет парочку городов с лица земли. Американец уже демонстрировал свою мощь в войне 45 года. И оказаться под обстрелом атомных ракет ему не хотелось, однако и выпускать свои запасы на земли безумца он тоже не мог — тогда пострадают невинные люди. И таким образом он нарушит соглашение между ними, став очередным врагом мира. Тогда, как же поступить? Отдавать им немца Иван не собирался, это точно. Но и защищать его он не мог. Снова тупик. — эй! — русский улыбнулся, когда изящная рука мягко встрепала его волосы. Немец хихикнул и ткнулся холодным носиком в шею Ивана, выводя на ней ясные только ему узоры. От контраста горячего дыхания и холодной кожи по телу Ивана пробегали приятные мурашки. — давай раздевайся, а я пока наберу воды в ванну. — прошептал на ухо Эриху Иван, пройдясь руками по худым бедрам, стараясь отвлечь от плохих мыслей, хотя бы на какое-то время. — могу сделать с пенкой, если захочешь. И уточку резиновую достану. — уже с хитрой мосей произнес русский, отстраняясь. Немец лишь с мягкой, едва заметной улыбкой, кивнул, став снимать с себя верхнюю одежду. Иван не смотрел, ему это не нужно было, ведь он знал тело любимое всё от и до, восхищался его красотой, не раз про себя вспоминая те разы, когда наблюдал за нагим юрким юношей в молодости. Повернув кран, настраивая нужную температуру, русский заткнул слив в днище ванны и сел на бортик, став раздеваться самостоятельно. Когда ванна была наполовину набрана, русский достал из шкафчика бутылёк с пеной и резиновую уточку, вручив последнюю Эриху, тот сразу её тискнул, от чего она забавно пискнула. Пустив пару капель прямо под строю льющейся воды, Иван снял с себя нижнее бельё и первым делом залез в ванну, ожидающе глядя на немца, который так и замер с пищащим желтым объектом в руках. — милый? — позвал Иван, опираясь о бортик. — да, иду… Раздетый Эрих перешагнул через бортик и сел на колени к Ивану, погружаясь в воду, постепенно заполняющейся пеной. Хотелось прикрыть глаза и застыть так навечно, но рано или поздно вода остынет и от валяния в холодной воде не будет ни капли радости. Опустив уточку на воду, Эрих мягко подтолкнул её пальцем, от чего она слабо поддалась вперёд, поплывя. Периодически тыкая в резиновую игрушку, немец задумался о чём-то своём, чувствуя как усталость резко нахлынула на него большой волной. Если бы не русский, потянувшийся к крану, для того чтобы отключить воду, наверное, немец и сам бы отключился. — Иван… — тихо произнёс парень, поднимая голову на любимого, встречаясь с его взглядом и тут же получая поцелуй в лобик. — да, милый? — руки аккуратно легли на худые бога, нежно их огладив под толщей пены. — я люблю тебя. Всегда любил. И всегда буду, что бы не случилось. — он перевернулся на бок, ложась на коммунисте, как на большой мягкой подушке. — я тоже буду тебя любить. Всегда любил… — прижав к себе немца, сказал Ваня, прикрывая глаза. Хотя бы немного… побыть вот так. В спокойствии. Наедине…

***

— Ян… — тихо позвал Костя, садясь на кровать к ниспавшему брату. Он прекрасно знал что украинец не спал, как бы сильно тот не пытался сделать вид, это всегда можно было понять по одному только дыханию. Голова по прежнему беспокоила периодическими болями, но брату всяко было хуже, сколько бы тот не скрывал этого. — я же знаю что ты не спишь… — рука неуверенно легла на дрогнувшее плечо, осторожно его погладив. — чего ты хочешь… — напряженно спросил Ян, переворачиваясь на спину, устремляя взгляд на младшего брата. Он выглядел сейчас так потерянно, что это не могло не вызвать беспокойства. — у тебя опять голова болит? — уже приподнялся на кровати. — нет… — русский отвёл взгляд, осторожно беря брата за целую руку и заглядывая в его глаза. Яна прошибло на холодный пот. Он что… сейчас… плакал? Да, по щекам русского скатывались дорожки слёз, пока он неотрывно смотрел за украинцем. Он не понимал что происходит. Голова не болит, так чего этот разнылся? — Ян… прости меня, пожалуйста… — русский аккуратно заключил брата в объятия, слушая как рвано бьётся в груди его сердце. — братец, я люблю тебя, очень люблю. пожалуйста, прости меня за всё. — тихо хныкал Костя. — чего это ты…. — растерянно произнёс украинец, неуверенно положив руку на лохматую голову, принявшись поглаживать. — за что ты извинишься, Кость? — за то что я полное разочарование… я никудышный брат и товарищ. Я не смог помочь ни тебе, ни Герману. Всё это время я думал что сильный, но… но. ты сильнее. Ты смог то, чего не смог я… — Кость. — устало выдохнул украинец. — успокойся. Разревелся как девчонка, на пустом месте. — несмотря на скользнувший в словах украинца холод, он аккуратно прижал голову русского к своей груди, поглаживая. — всё в порядке. Я не в обиде. Никто тебя не винит. Маленький русский приотстранился, заглядывая в глаза Яна, пытаясь найти там что-то, что могло бы дать хоть какой-то лучик надежды, но те были по-прежнему усталы и холодны. Ничего в них не поменялось. Ледяная рука мягко опустилась на горячую щёку, утирая влажные дорожки от слёз. Пусть во взгляде старшего и был холод, но действия его были нежны, что постепенно успокаивало. — всё в порядке. Тебе лучше лечь обратно в кровать и поспать. Тем более, Герман сильно испугается, если проснётся, а тебя не будет рядом, верно? — да… да, ты прав… не знаю чего это я. хех… — отстранившись, Костя уже поднялся, как замер. Сердце болезненно сжалось от страшного осознания. — Ян… я люблю тебя… ты самый лучший брат на свете… Русский обернулся, взглянув на легшего парня так, словно тот вот-вот умрёт. Ян едва ему улыбнулся. — я тоже тебя люблю, Кость. А теперь иди спать. Кивнув, русский утёр слёзы окончательно и поспешил вернуться к себе на диван, переступая через спящих братьев и сестёр. Ложась к Герману, парень аккуратно заключил его в объятия и прикрыл глаза, утыкаясь в его макушку. От чего-то… хотелось плакать, но сил на это не было, от чего уставший мозг быстро отключился.

***

Сбросив истлевший пепел с сигареты в пепельницу, мужчина выдохнул серые клубы дыма в воздух. Впервые за долгое время он вернулся к сигаретам, ведь с навалившимся стрессом он попросту больше не справлялся. Всё это время он существовал ради одной единственной цели — спасти ту, которую так сильно любил. Но она сама выбрала другой путь, от чего сердце азиата неприятно сводило в болезненных судорогах. Она не любила сигареты. Он помнил это, но сейчас, когда она не могла прочитать ему нотации о вреде табака, он снова вернулся к старой привычке. — а я ведь так и не пригласил тебя на ужин… ведь обещал же… — усмехнулся Цайлинь, устало опуская плечи. — какой же я идиот… На глаза навернулись слёзы. Кажется, это уже седьмой раз за день, когда он так запирается в своём кабинете, чтобы побыть наедине с такой родной, сохранившейся в его нагрудном кармане фотографией её счастливого лица. Перед ним стоял тяжёлый выбор, от которого зависело всё. Её последняя воля была таковой, она не думала о нём, когда совершала самоубийство, нет. Она хотела спасти его. Этого немца, за которого так отчаянно вцепился русский товарищ. — почему вы все… выбираете его, а не меня… почему? — слёзно спросил он у фотографии улыбающейся японки. — почему он заслуживает быть счастливым, а я нет? Почему? Китаец опустил голову на стол, чувствуя как внутри всё комкалось, летало и падало одновременно, словно ураган. Было невообразимо больно осознавать что даже его возлюбленная предпочла немца, а не его. Все те годы, что он потратил на изобретение лекарства, чтобы Кийоми могла спокойно прожить свою оставшуюся жизнь рядом с ним, но нет! Она выбрала иной путь, как и предатель Советы. Они все… просто бросили его… взяли и… — эй, ты оглох что ли? — раздался голос американца из-за двери. Кажется, за самобичеванием он не заметил своего гостя. — я же знаю что ты там, Цайлинь! Выходи уже. Посмотрев на фотографию девушки, азиат утёр бежавшие по щекам слёзы и поднялся, складывая фотографию по затертым сгибам, убирая ту к себе в кармашек на груди. Похороны были тяжёлыми, особенно для него. А те двое… немец, который обещал быть рядом с ней… просто взял и свалил. Она ради него…. А он… — да иду я, иду… — сухо бросил азиат, открывая дверь кабинета и пропуская внутрь взволнованного американца. — наконец-то! Я ломился к тебе три минуты. Фу, ну и надымил же ты здесь. — он помахал рукой у себя перед лицом, словно сам не дымил как паровоз. — план проекта готов, можем уже начинать? — не прошло и трёх дней. Ты можешь потерпеть или у тебя шило окончательно в кишку прошло? — раздраженно прошипел китаец, захлопывая за вошедшим дверь, став наблюдать за американцем. — не забывай кто тут босс, Цай. — американец приспустил очки, заглядывая небесными глазами в глаза азиата. — нужно вывести их из игры до того, как все страны соберутся через два дня на собрании. Или быть готовыми к тому что там может произойти, а у нас ничего нет. — говори за себя. — Цайлинь прошёл к своему креслу, садясь в него и закидывая ногу на ногу, смиряя пришедшего ледяным взглядом. — я участвую только в том случае, если Иван не пострадает. Понимаешь? — ох, не переживай. — по-лисьи улыбнулся Штаты, подходя к столу. Оперевшись о деревянную поверхность, он склонился над китайцем. — он не пострадает.