А что если...?

Германия сидел в темной гостиной и, не вникая в сюжет, смотрел фильм, звук был на минимуме. Он бы уже давно лег спать, но время близилось к двенадцати, а Ивана дома не было. Телефон сперва был не в зоне действия сети, а после и вовсе выключен. Немец услышал мягкие шаги и посмотрел на источник шума. — Леша, ты чего не спишь? — спросил Людвиг, когда сын сел рядом с ним. Между ними все еще было напряжение, когда они оставались один на один. Германии было сложно поговорить с сыном, он никогда не занимался воспитанием детей, а его характер был заточен под военные реале, а никак не на общение с подростками. — У меня к тебе тот же вопрос, отец, — Алексею тоже было трудно идти на контакт, когда он оставался с отцом без Ивана. — Вани дома нет, — вздохнул Германия, невольно бросая взгляд на часы, что висели над телевизором и мерно тикали. — Ревнуешь? — улыбнулся Алексей. Он прекрасно видел, как сегодня отец расхаживал вокруг двери на чердак и был недоволен, когда Россия, ничего не объяснив, потащил Англию куда-то. И вот как они днем ушли, так их до сих пор и нет. Германия хмыкнул и задумался над природой своих чувств. Раньше бы да, это была жгучая ревность, но ведь Россия просил доверия, и все же… Нет, ревность тоже была, но куда сильнее его тревожило другое — вдруг Англия, объединившись с Америкой, что-то задумал против России. И вдруг Иван сейчас в опасности. — Волнение. Кто сказал, что Альфред не мог использовать брата, чтобы насолить Ване. Алексей усмехнулся и убежал на кухню, вернулся с серебряным блюдечком и яблоком. — Посмотрим, как там папа? Людвиг вопросительно приподнял бровь и посмотрел на Алексея, который снова сел рядом с ним и что-то зашептав положил яблоко на блюдечко. На самом деле Крым сильно запереживал, он вцепился вмиг вспотевшими руками в блюдечко, осознав, что папа мог делать что-нибудь такое, что не обязательно знать Германии. Германия жадно всматривался в блюдечко, где уже появилась гостиная в доме Англии, желтый солнечный свет проникал из окон, освещая комнату. В креслах расположились Иван и Артур, они о чем-то беседовали. Точнее Россия увлеченно что-то рассказывал англичанину, пока тот сидел и хмурился, иногда кивая. Замолчав на минуту, Иван свел брови вместе, взгляд его в миг стал задумчивым и хмурым, он одним глотком допил уже остывший чай и поднялся с кресла. Англия схватил его за руку, что-то спрашивая, на что Россия, усмехаясь, ответил короткой фразой. И мягко освободив руку из захвата Англии, направился к выходу из дома. Крым резко убрал яблочко с блюдечка и изображение пропало. — Ой, блин, кажется, папа спалил, что за ним наблюдали, — тихо сказал Алексей, уже представляя, как получит нагоняй от России. — Ладно, иди спать, — усмехнулся Германия, забирая у сына блюдечко и яблочко, он зажег настенный светильник в гостиной. — Тебе уже давно пора быть в постели. Алексей кивнул и убежал к себе в комнату. Как только хлопнула дверь его комнаты, тут же открылась входная, и вошел Россия. — Алексей, я что тебе говорил, по поводу без разрешения брать магические предметы, — с порога строго начал Иван, заходя в гостиную и замер. Он был удивлен заметив Германию с этим злосчастным блюдечком. — А где Леша? — Спит. Ты на время смотрел вообще? — спокойно сказал Германия, откусывая от яблока кусок. — Я кстати часто задумывался, чего у тебя дома всегда есть яблоки. А оно вон что. — Тебе Лёша показал? — Россия прошел в комнату и сел рядом с Германией. Людвиг убрал блюдечко на кофейный столик, доев яблоко. — Сам нашел, — ответил Людвиг, он зарылся рукой в волосы русского и слегка их сжал. — Россия, мы не в девятнадцатом веке, мог и СМС-ку отправить, что жив здоров. Россия почувствовал себя виноватым, он, опустив взгляд в пол. Вот же! Действительно, двадцать первый век — а он даже не подумал сообщить Людвигу, где он и когда его ждать домой. — Ты сердишься? — поинтересовался Иван, посмотрев на немца, который продолжал лениво перебирать пряди волос своими пальцами. — Я недоволен, — честно произнес Людвиг. Русский лег на диван, положив голову на колени немца, прикрыл глаза от приятных поглаживаний. — Но я рад, что ты в порядке. Ивану нравилось, как их отношения изменились. Германия стал более разумным, и не хватался сразу за ремень. Брагинский заулыбался, ощущая, как приятные чувства теплоты и счастья наполняли душу. Он резко приподнялся и страстно поцеловал Людвига в губы. — Люблю… люблю тебя, Лютц, — отстранившись, как в бреду шептал Россия, после каждого слова снова и снова припадая к губам своего немца. Германия пребывал в недоумении, причина такого поведения любимого ему была непонятна. В голове крутилась мысль, что стоило бы узнать сорт чая. И лишь больше немец сомневался в невинности мыслей Англии. А у Ивана просто через край били позитивные чувства и эмоции, которые требовали выхода… Спустя полчаса милований, лобзаний и секса, Россия умудрился заснуть почти сразу. А вот немец несмотря на поздний час и приятную усталость после секса нашел в себе силы одеться и, укутав русского в плед, отнести его в спальню. Аккуратно сгрузив свою ношу на постель. Сон улетучился мгновенно, и, обреченно вздохнув, Людвиг ушел в душ. Даже после теплого душа, усталость не накатывала, а вот мысли крутились вокруг Англии и его странного поведения. Когда он стал таким радушным с Россией? И где они пропадали весь день? Германия скрипнул зубами, волнения и ревность грызли изнутри. Он решил отвлечься, поэтому вернулся в гостиную и прибрал тот бардак, что он и Ваня учинили. После непродолжительной уборки и одной кружки кофе, Людвиг все же решил навестить Англию. Он уже собирался выйти за дверь и взялся за ручку, но его неожиданно схватили за предплечье. Германия обернулся и заметил Алексея, в пижаме, растрёпанный, с сонными глазами, он крепко держал отца. — Отец, ты уходишь?! Вы поссорились с папой?! Ну, вот увидишь завтра вы помиритесь, — быстро спрашивал Алексей дрожащим от волнения голосом. Куда в ночь может собираться отец. Особенно после того, как папы дома не было почти весь день. И подросток внезапно ощутил испуг, что может лишиться семьи, которую недавно только обрел. — Пожалуйста не уходи! Я тебя не отпущу! — Леша, успокойся. Мы не поссорились с Ваней, — спокойно говорил Людвиг, смотря в лицо расстроенного подростка. Хватка на предплечье становилась крепче, но немец не пытался освободить руку. — Тогда куда ты уходишь ночью?! — задал вполне логичный вопрос Алексей, совершенно не веря словам отца. И тут Людвиг замер, не зная, что ответить. Правда, о том, что он собирался начистить лицо Англии, была некрасива, и, явно, не лучшим примером для ребенка, как решать вопросы. — Куда? — дрожь в голосе Алексея не собиралась пропадать, лишь сильнее усилилась, как и его догадки, что родители в ссоре. — Уже никуда — Германия притянул подростка к себе и крепко обнял. — Мы не поссорились с Ваней… сын, — впервые за несколько дней Людвиг произнес это короткое слово «сын» не просто в беседе, а именно как обращение. Он в голове еще несколько раз повторил это слово и улыбнулся едва заметной улыбкой. — Сын, прекрати забивать свою голову глупыми мыслями и предположениями. Я знаю, что мы недавно только узнали, что семья. И ты мне не доверяешь, или не так, как Гилберту. Не буду скрывать мне тоже сложно. И для меня это так же было неожиданностью, хотя я до этой новости знал, что полюблю тебя и буду о тебе заботиться не хуже Вани. А потом эта новость… и… — Ты меня любишь, отец? — речь Людвига была сумбурной, он иногда мялся, иногда запинался, но Алексей выделил самое главное для себя и был несказанно этому рад. — Мне нравится, что ты называешь меня «сыном». — Люблю. Мне делать это почаще? — не удержался Людвиг и последний вопрос добавил с веселыми нотками, по-отцовски крепко обнимая подростка. — Конечно, а еще ты научишь меня владеть холодным оружием, — хитро улыбнулся подросток. — И теперь не отвяжешься, отец. Германия тихо рассмеялся, взъерошив волосы сына. — Как скажешь, как скажешь. Иван, замотавшись в плед, стоял наверху лестницы и прекрасно слышал разговор сына и любимого. Как же красиво Людвиг смеялся и счастливо улыбался, нечастое зрелище.

* * *

Гилберт сидел на кухне и медленно глушил водку. Он уже отвык от государственной деятельности. А еще изрядно мотал нервы США, призывая его и других присоединиться к санкциям. Но Гилберт уверенно высказывался с критикой в сторону санкций против России. Большим удивлением было и то, что Англия воздерживался от введения санкций. Пруссию этот момент бесил, в какую игру играет Великобритания, почему не поддержал санкции. В коридоре хлопнула дверь гостья быстро покинула столь неприветливый дом, а Гилберт налил себе очередную рюмку и осушил ее до дна. — Так значит брак? — спросил Гилберт, сверля спину Венгрии недовольным взглядом. Новость о ее скором замужестве выбила Гилберта из колеи. Это не то, что желаешь услышать на утро после ночи безудержной любви. Венгрия стояла в расстёгнутой рубашке прусса у окна, наблюдая за тем, как за окном из-за горизонта показывается солнце. На ее шее уже проступили синяки от грубой хватки прусса, как и на бедрах. Девушка резко обернулась и изящно подошла к кровати, взобравшись на большую постель в поместье Гилберта, она неторопливо с грацией кошки двинулась к мужчине. — Ревнуешь? — поинтересовалась венгерка, нежная девичья ладонь легка на щеку Пруссии, мужчина повернул голову и слегка укусил ладонь. — Ну ты сам виноват. Ты же не делаешь мне предложение. — Что поделать, я привык быть свободным, — самодовольно усмехнулся Гилберт, он оставил нежный поцелуй на ладони девушки. — Просто печально, что наши встречи прекратятся. — Ну кто в этом виноват? — Венгрия медленно провела ладонью вниз, оставляя невесомое прикосновение на шее, торсе, животе мужчины, обхватила его вялый член. Окинув девушку похотливым взглядом, Гилберт до боли сжав в руках роскошные каштановые волосы, он притянул Венгрию к себе, впиваясь в ее и без того искусанные губы поцелуем. Пруссия со стуком поставил рюмку на стол и отшвырнул ее от себя на край стола. Он устало уперся лбом в столешницу и дико рассмеялся, вспоминая прошлое. Ну разве мог Австрия сравниться с ним в постели? Нет. И даже после брака Венгрия бегала к нему. Ее детство было наполнено борьбой, и в постели венгерка желала той же страсти и грубости. На людях правильная скромная женушка, но как только сумерки занимали мир, она бежала в кровать к Гилберту, только для того, чтобы исчезнуть с лучами солнца, словно сон или мираж, оставить на память после себя едва уловимый шлейф духов. И Пруссию все устраивало до поры до времени. — Ты хочешь прекратить наши отношения?! — кричала Венгрия, она выглядела словно фурия. Взгляд ее буквально готов был оставить дыру в Гилберте. — Я последовала за тобой, а ты сейчас так просто заявляешь, что между нами больше ничего нет и не будет?! Венгрия металась по комнате, а Гилберт стоял на пороге комнаты, наблюдая за пышущей злобой венгеркой, расхаживающей из угла в угол, то сжимая, то разжимая кулаки. Гилберт не чувствовал за собой вины, он ничего никогда не обещал Элизабет, не клялся ей в любви до гроба. И сейчас эта истерика лишь утомляла, так сложно понять и принять, что он любит другую? — Почему, Гил? Почему эта славянская дрянь тебе дороже меня? — вопрошала Элизабет, ее кидало от злости до отчаянья и обратно. И эти перемены были резкими, она сейчас напоминала вулкан. — Не смей ее так называть! — вышел из себя Гилберт и повысил голос. — Я все сказал, — добавил он, в его голосе звучали нотки стали. Прусс остался безучастным к страданиям девушки. Развернулся и пошел к двери, прочь из дома венгерки. Он не видел, как она осела на пол и зарывшись в полы своего платья горько зарыдала. А Пруссия меж тем вернулся в большой дом России. Все уже спали, в доме была тишина. Гилберт поднялся на второй этаж, где располагались спальные комнаты и вошел в не свою спальню. На кровати спала Наташа. Кто бы мог подумать, что эта девушка, что наводила страх на всех вокруг, на самом деле была очень ранима и хрупка. Гилберт подошел к кровати и тихо присел рядом, он склонился над спящей девушкой. Он едва уловимо прикоснулся к ее губам, прусс так боялся сломать или покалечить Наташу. Да, она была для него словно ангел из стекла, столь же хрупкой и недостижимой. Но вот ему удалось коснуться этого неприступного тела, завладеть и душой и телом. Наташа приоткрыла глаза, испугавшись, заметив силуэт мужчины, но буквально через мгновение, осознав кто перед ней, тут же расцвела и счастливо улыбнулась. — Где ты был весь день? — спросила белоруска, сдвигаясь на кровати, освобождая место для прусса. — Неважно, главное, что я люблю тебя, — тихо сказал Пруссия, забираясь под одеяло и нежно обнимая славянку, которая так доверчиво жалась к нему и улыбалась от счастья, переполняющего душу. И быть с ней грубым Гилберт не имел никакого желания. В отличие от Венгрии, которую в постели надо сперва «победить», подчинить, одолеть, грубо прижимая сопротивляющуюся девушку, то Наташа охотно отдавалась сама, шепча нежности на ухо пруссу, пока тот осыпал ее тело ласками, доводя до оргазма нежностью и любовью. Гилберт всхлипнул, плечи его дрожали, но глаза оставались сухими. Ну зачем он тогда поддался на уговоры, не смог устоять от соблазна, наплевав на все вокруг — Гилберт, я тебя не узнаю, — шептала Венгрия, нежно разминая плечи прусса. Был новый год, и Россия помимо своих республик позвал все страны Варшавского договора. Все давно напились, кто-то смог дойти до спальни, а кто-то уснул прямо на диване в гостиной, а то и вовсе под праздничным столом. Гилберт выпив немало, от греха подальше удалился к себе, проигнорировав намеки Наташи. Он был пьян и не отвечал за свои действия. — Ты стал таким мягкотелым, полностью склонился перед славянами… Венгрия последовала за Гилбертом в комнату, он пытался прогнать девушку, но сдался под ее напором. И вот сейчас, он сидел в кресле и пытался делать вид, что увлечен книгой. Но со стороны более трезвой венгерки и так понятно, что Гилберт не читал — книга была вверх тормашками, а взгляд Гила был полностью расфокусированным. Элизабет наклонилась к уху прусса, и медленно провела влажным языком по ушной раковине, оставляя мокрый след, наслаждаясь судорожным вздохом с губ мужчины. За те годы их любовных интриг, она изучила тело Гилберта с ног до головы, знает все его эрогенные зоны, и сейчас, когда прусс почти в невменяемом состоянии, грех этим не воспользоваться. Вырвав из рук Гила ненужную книжку и отбросив ее в сторону, она устроилась у него на коленях и осыпала его шею и лицо поцелуями. — Я соскучилась, Гил, по нашей близости, — ее шепот, словно яд, разливался по сосудам прусса вместе с возбуждением, пьяный мозг не способен был к анализу ситуации, уступая биологическим инстинктам. — ну же, Гилберт, Великий мой Гилберт, я так скучаю по твоей грубости. Да и тебе не мешало расслабиться, дать своему внутреннему зверю свободу… сколько ты это можешь скрывать? Шепот Венгрии с каждым словом становился менее и менее понятен одурманенному спиртным Гилберу, а возбуждение между тем становилось нестерпимым, как и желание причинить боль, выплеснуть всю агрессию. Губы девушки наткнулись на губы прусса, а после раздался треск одежды под мощными руками мужчины. — Таша, — жалобно позвал Гилберт, отрывая голову от стола и мутным взглядом смотря перед собой. Вновь и вновь прокручивая в голове свою роковую ошибку. Пруссия, крепко сжав в руке горлышко наполовину полной бутылки, прижал ее к себе и громко закричал в бессилии. Подобному состоянию прусс придавался крайне редко, стараясь погрузиться в мир танков и других игр мира. Спасаясь от своей боли, от безответной любви в этом виртуальном мире. И отношения с Элизабет после той фатальной ночи лишь вспыхнули с новой страстью, получили новый виток развития. Гилберт был нежен с Наташей, отдаваясь в их постели и душой и телом, а после бежал к Венгрии за порцией адреналина, чувства доминирования и превосходства. Наслаждаясь ее громкими стонами то ли боли, то ли болезненного наслаждения. Он с остервенением оставлял на теле венгерки свои засосы и синяки, а Венгрия только довольно улыбалась по утрам, когда Пруссия в спешке одевался и убегал в дом России. Все тайное рано или поздно становится явью. Эта участь не обошла и Гилберта стороной. Несколько лет длился тайный роман на стороне, но Наташа вскоре узнала о нем. Она не сказала ни слова, но бросила на Гилберта столь пронзительный взгляд, что Пруссия почти физически ощутил, как в его сердце вошел острый нож, разрезая ту тонкую нить, что связывала его и Беларусь. Он ощутил, как эта нить рвется вместе с хлопком двери комнаты Наташи, за которой скрылась обманутая девушка. Мужчина схватился за ручку двери, желая ее распахнуть, но та оказалась закрыта, как и дверь в сердце славянки. — Таша, прости! — прокричал Гилберт, ударив кулаком в прочную деревянную дверь. Он и так знал, что это конец их отношений. — Таша… я исправлюсь… я прекращу связь с Элизабет, только, пожалуйста, открой дверь! — надрывался у закрытой двери Гилберт, сбивая кулаки в кровь о дубовую дверь. Но за дверью лишь тишина, даже ни шуршания, ни шагов не раздалось на его жалобные просьбы. Он только что потерял Наташу. И именно в этот необратимый момент осознал насколько сильно ему дорога славянка. Потерять ее оказалось настолько болезненно, что за грудиной появилась нестерпимая разрывающая боль. Свобода отношений… кажется так, когда-то обозначила связь венгерка между ними. Но белоруску подобная формулировка не устраивала, Гилберт либо с ней, либо с другой. Наташа верила в чистую любовь прусса к ней, но предательский нож ощущался в спине словно реальный. Она упала на кровать, зубами сжимая подушку, и заглушая свои рыдания. Внешне для всех она была грубой и устрашающей, но внутри все равно ранима. Как же она могла довериться этому чудовищу. Стуки и крики Гилберта в коридоре, за дверью, лишь сильнее разжигали боль в душе девушки. Это была ее вторая попытка, после стольких лет зациклившись лишь на брате, она позволила себе быть счастливой. Но в который раз убедилась, нет и не будет ей счастья в этом мире. Иван ее игнорит, а Гилберт… да лучше бы он, как и Иван делал вид, что в упор не замечает ее чувств, чем вот так разбить ее сердце своими изменами. Утро было не радушным. Гилберт проснулся от того, что в него кинули сумку. На пороге своей спальни Пруссия заметил Россию, тот был чересчур серьезным и холодным, на окнах в комнате Гила появился иней, да и не только на стекле. Одеяло покрылось небольшими кристаллами замерзшей воды, а Гилберт с замедлением осознал, что его трясет от холода, так что зуб на зуб не попадает. — У тебя есть сутки свалить из этого дома… после я убью тебя, — звенящий от ярости голос России проникал внутрь не хуже холода, прошибая до костей и сковывая тело от ужаса. Он понимал, что русский не шутит. — К-куда? — сильнее кутаясь в замершее одеяло, спросил дрожащим голосом Пруссия, смотря в совершенно равнодушный взгляд России. Не отстранись от своих чувств, русский просто бы задушил Гила в постели, еще пару часов назад. Но Наташа, несмотря на предательство, смогла уговорить брата заменить казнь на что-то менее суровое. — К брату… куда угодно, просто свали из дома и забудь про Наташу, — прорычал Иван, развернувшись, он ушел из комнаты, хлопнув дубовой дверью так, что та раскололась по середине вдоль. Гилберт перевел взгляд на календарь девятое ноября восемьдесят девятого года, начало его новой жизни, где он умудрился разрушить все что имел. Пруссия подошел к раковине и вылил остатки водки, а после шатаясь и едва не падая пошел в комнату. Сегодня он дал себе слабину вспомнив прошлое, но завтра ему нужно будет выглядеть достойно и вновь заниматься делами, всем усмехаться и дерзить. Ведь в жизни все прекрасно…