Другой

— Немного чувствую себя пациентом, — промолвил Олег, оглядывая не совсем белые стены, взмывающие с неприятной для глаза резкостью к высокому потолку, на котором висели две прямоугольные лампы, одна чуть правее центра, ближе к окну, другая почти у самой двери. Темнеть теперь начинало рано, и лампы были уже зажжены и освещали комнату ярким обличительным светом. Простотой они напоминали те, что были в детдомовских классных кабинетах, и потому, наверное, казалось, что они должны монотонно гудеть, а внутри матового абажура должны просматриваться темные пятна трупиков неизвестно как попавших внутрь и не сумевших выбраться насекомых. Но ни гула, ни пятен, конечно, не было. Помещение не сверкало той чистотой, которая слепит глаза, но было опрятным и какой-то истинно медицинской, пахнущей аптекой солидностью располагало к доверию. — Правда? — спросил доктор Рубинштейн, едва оторвав взгляд от толстой тетради, в которой записывал что-то черной перьевой ручкой. — Почему, как вы думаете? Обычно эта манера спрашивать не ответа, а мнения Олега немного раздражала, но сегодня показалась скорее забавной. — Я не думаю, я знаю, — сказал он. — Вы мне говорили, что не принимаете пациентов в своем кабинете на третьем этаже. Значит, вы принимаете их здесь? — Ах, вот оно что. — Рубинштейн перевернул страницу назад, перечитал что-то, беззвучно шевеля губами. — На самом деле, чаще всего я разговариваю с больными в палатах. Но если они приходят ко мне, то приходят сюда. Я, понимаете, считаю, что больничная обстановка помогает строить правильный диалог. Я не вырываю пациента из контекста лечения и показываю, что настроен не на задушевную беседу, а на терапию. — Разве задушевная беседа не способствует, ну, откровенности? — Знаете, многие ошибочно отождествляют психическое расстройство со слабоумием, — Рубинштейн записал еще что-то, нахмурился, перечеркнул одно слово, вставил сверху другое. — Но это в корне неверно. Иногда болезнь даже помогает видеть между вещами связи, которые до этого были скрыты. Во всяком случае, больной человек не глупее, чем здоровый, и обманом правду из него не вытянешь. Поэтому я предпочитаю лечить, а не лезть в душу. — То есть для лечения не надо лезть в душу? — До определенной степени надо, — Рубинштейн наконец закрыл ручку колпачком и сунул ее в карман халата, а тетрадь захлопнул и отодвинул на дальний край стола. — Но не следует путать лечение с откровенной беседой. — А ничего между нет? — спросил Олег с улыбкой. — А то я теперь в сомнениях, что планируется у нас с вами. Ответная улыбка Рубинштейна казалась вполне искренней. — Скорее лечение, — произнес он. — Ваши воспоминания могут быть частью истории болезни. Но если вам не очень комфортно здесь, мы можем пройти на третий этаж. Я просто сегодня в больнице с утра и не подумал, что вы будете… — Нет-нет, все нормально, — перебил его Олег. — Я так. А вы с утра? Сегодня нет лекций? — Курс закончился. И это очень удачно, потому что я ждал возможности встретиться с вами. Хотя Рубинштейн сменил легкий, даже шутливый тон на тихий и серьезный, улыбка Олега от этих слов не померкла. Он был в приподнятом настроении — не в отличном, не в хорошем, а именно в приподнятом по сравнению с тем, что испытывал всю осень. Никуда не исчезли страхи и сомнения, печали и тревоги, но где-то внутри этого кома не самых приятных чувств он как будто углядел проблеск света, едва заметную искорку. — Я думал, вы, может быть, решили, что в этом все-таки нет необходимости, — сказал Олег. — Вы ведь общались с Сережей? — Да, разумеется, я навещаю его каждый день. За исключением выходных. — Значит, вы должны были заметить. Всю прошлую неделю никаких провалов. — Провалов? — Ну, знаете, до этого случались дни, когда он был как в тумане? И вот такого уже давно не было. Он все помнит, о том, что произошло, почему он здесь и так далее. — А то, чего не помнил раньше? Те провалы в памяти, которые произошли до госпитализации? — Нет, они… — Олег стушевался. — То есть я не знаю. Мы об этом не говорим, но, я думаю, он сказал бы мне, если бы вспомнил. Перед мысленным взором пронеслись вихрем картинки: костюм в потайном шкафу, плоская щель огнеметного дула, почерневший остов машины… Ну уж нет, это похоронено на дне пруда, и пусть оно остается там, пусть Сережа никогда об этом не вспомнит. Искорка была, возможно, облегчением оттого, что чувство вины перестало сжимать в кулаке Олегово сердце. Терапия работала, а Рубинштейн так ничего и не узнал о Сережиной второй личности. Может быть, ему и не надо было о ней знать? Он лечил то, что видел, и лечил, кажется, успешно. А вторая личность могла и вовсе не вернуться. Да и вообще, была ли это по-настоящему другая личность? Она сказала об этом сама, но назвала себя Сергеем Разумовским. Вдруг это просто форма, которую принял Сережин бред? Возможно, сначала все было совсем не так плохо, однако Сережа запустил болезнь, потому что сперва ему было некому довериться, а потом он уже перестал понимать, что болен? Но теперь ведь все по-другому? Есть лекарства, есть контакт с хорошим врачом, есть, что, наверное, самое важное, осознание проблемы. В конце концов, рядом есть близкий друг, даже больше, чем друг, но главное, что близкий. А вторая личность — почему бы ей не «погибнуть» во время попытки самоубийства, героически отдав всю свою жизненную энергию Сереже? Это был бы для нее славный конец, можно сказать, почти искупление. Олег знал из собственного опыта, что даже несколько часов покоя после дней страданий и боли уже кажутся началом новой жизни. Он помнил, как быстро в норме забывается мука. Один час превращается в день, а день в месяц, и кажется, что боль была очень давно, а ее возвращение представляется немыслимым. Чего уж говорить в таком случае о целой неделе. Неделю Сережа вел себя как прежде, Олег не слышал от него ни единой спутанной мысли, ни одного неуместного слова, и вот, все их невнятные разговоры, Сережин костюм с огнеметом, даже убийство Гречкина — все уже начало казаться сном. А ведь расслабляться было рано. Олег решил напоминать себе об этом как можно чаще, но искорка все равно горела ярко. Рубинштейн что-то произнес, однако Олег, увлекшись собственными размышлениями, уловил только окончание фразы: — …говорите? — Извините, я… не могли бы вы повторить? — О чем же вы говорите? — повторил Рубинштейн с лукавой улыбкой. — О… да так, обо всем. Вспоминаем детдом и время после. Он правда ведет себя совсем как обычно. — Как обычно. А Сергей ведь довольно необычный человек. — Ну и что? Это не значит, что он не может… Хотя, — Олег припомнил квартиру в офисном здании, костюмы от Изольды Ильиничны, Марго, все то, что заставляло журналистов выделять Сережу из толпы бизнесменов как миллионера с человеческим лицом. — Конечно, у него есть свои причуды. — Я даже не о причудах. Но, согласитесь, Сергей прошел нетривиальный путь. Из детдома в студенты МГУ, один из лучших выпускников, собственный бизнес с нуля, миллионер до тридцати. Ваш выбор не уклоняться от призыва и сразу строить карьеру в армии кажется мне гораздо более разумным для сироты. — Сергей бы с вами не согласился, — усмехнулся Олег. — Правда? — Он мой выбор не одобрял, причем очень активно. Мы крепко поссорились тогда, помирились только за день до моего отъезда. Он сказал, что не может отпустить меня с тяжелым сердцем. — Вы уже тогда были парой? — удивился Рубинштейн. — Это так звучит, да? — Олег почувствовал, как губы растягивает кривая улыбка. — Если бы мне кто-нибудь сказал об этом раньше, я бы, может, не тупил так долго. Нет, никак он не мог побороть это приподнятое настроение, эту озорную искорку, которая возникала то тут, то там в его мыслях, на секунду освещая сгустившуюся тьму. — И сколько же вы… тупили? — спросил Рубинштейн, перенимая его игривый тон. — Да в общем… Несмотря на то, что говорить они собирались в основном про детство, к вопросу о том, как начались их отношения с Сережей, Олег был готов. И вместе с тем не готов — он так и не решил, что лучше: сказать правду, обойтись полуправдой или просто увильнуть от ответа. То, как задал вопрос Рубинштейн, позволяло легко увильнуть, но Олегу почему-то захотелось быть с ним честным. Может, в качестве компенсации за то, что о второй личности он так и не рассказал. — В общем, долго, — наконец произнес Олег. — На самом деле, у нас не было, ну, отношений, пока Сережа их не придумал. — Как это? — удивление Рубинштейна казалось искренним. Олег смущенно откашлялся. — То есть, — сказал он, — если бы я знал, что мои чувства взаимны… — Подождите, но что значит «придумал»? — Его галлюцинации, — пробормотал Олег. Он неожиданно понял, что эта будто бы небольшая крупица информации в глазах Рубинштейна может оказаться глыбой. — Он видел меня… рядом, и он вообразил, что мы… сошлись. — Так, — Рубинштейн потянулся одной рукой за тетрадью, а второй в карман, за ручкой. — Подождите. Интересные галлюцинации. Вы мне не рассказывали об этом раньше. — Не думал, что это важно, — виновато ответил Олег. — Да и странно было рассказывать. Получалось, что я завел роман с человеком в бредовом, уязвимом состоянии… никто ведь не поверил бы, что я знаю Сережу вот настолько хорошо… к тому же, мне надо было, чтобы меня считали если не родным, то по крайней мере имеющим хоть какое-то право… а потом было уже сложно сказать. В конце концов, не все ли равно? Вы сами заметили, отношения у нас считай что и так были с самого детдома. Ну, что-то вроде отношений. Он был у меня, а я у него, а больше никого у нас не было, и ощущения, что можно кого-то встретить, с кем-то еще провести жизнь, не было тоже. Я просто не понимал, что л… люблю его еще и так, ну, вот теперь понял, но по сути ведь ничего не изменилось… — Олег, не оправдывайтесь, — сказал Рубинштейн, и Олег наконец остановился, чтобы глотнуть воздуха. — Моральная сторона вопроса меня нисколько не интересует. Вы, вообще, представление о галлюцинациях имеете? — Ну… да? — не понял Олег. — Чаще встречаются слуховые, — тем не менее сообщил Рубинштейн. — Пресловутые голоса в голове. Зрительные бывают реже. Зрительные галлюцинации, с которыми можно разыграть целую сценку — такого пациента надо поискать. Зрительные галлюцинации, отношения с которыми развиваются без какого-либо внешнего вмешательства — ну, извините. — Рубинштейн развел руками. — Я назвал случай Сергея интересным, помните? Признаться, я не думал поначалу, что он действительно видел вас во плоти, когда вас не было рядом. Разумеется, он отрицал вашу смерть, это спровоцировало вспышку расстройства, но я искал что-то вроде обманов зрения, слишком живых снов, ощущения, что вы до сих пор где-то поблизости. Он мог разговаривать с вами, будучи уверенным, что вы стоите у него за спиной или находитесь в соседней комнате… даже здоровые люди делают это, переживая потерю близких. Но нет, он рассказывает мне о галлюцинации — четкой и яркой галлюцинации, с которой он взаимодействовал вплоть до осязательных ощущений. — Вплоть до… — Вплоть даже до ощущения полового контакта. — Я… — Очень интересный случай, — Рубинштейн записал что-то в тетради и подчеркнул это. — И вы мне говорите, что он подчинил ее своим обстоятельствам. — Я вроде не говорил такого. — Не такими словами. Я имею в виду, что он подхватил, м-м… сюжетную линию с того момента, на котором вы остановились, так? Друг вернулся к нему из армии… что вы об этом знаете? — Я… то есть «я» в его воображении… вернулся из армии, — послушно начал Олег, не понимая уже, правильно ли поступает, рассказывая все это. — И сказал ему, что это насовсем. И они… стали… ну словом, стали… — Любовниками. Сразу же? — Нет, — припомнил Олег. — Не сразу, но быстро. Насколько я понял. — Не сразу, интересно. Дальше. — Все. В смысле, я знаю только, что Сережа видел его… меня. Разговаривал с ним. И они начали, ну. Но что конкретно было между… — Он получил от галлюцинации то, чего хотел изначально от вас. — Наверное. — И впрямь необычный человек, — Рубинштейн хохотнул — звук вышел скрипучим, как будто им не пользовались так долго, что он заржавел. — Знаете, если бы все больные могли управлять своими галлюцинациями, никто бы не приходил лечиться. Все просто наслаждались бы тихо жизнью. — Разве это так необычно? — осилил Олег. — В таких масштабах, как у вашего друга, безусловно, необычно. Если бы он не утверждал, что действительно вас видел, и если бы ваше реальное возвращение не прошло для него незамеченным, я был бы склонен назвать это не галлюцинациями, а просто… фантазиями. Слишком уж они стройны. — Я тоже думал, что это фантазии, — тоскливо произнес Олег. — Или сны. Он говорил, что я пришел к нему ночью, а я отвечал, что это был, наверное, сон, потому что я, конечно, не приходил, я ночевал в хостеле… — Ночью — это была галлюцинация сексуального характера? — Нет. Это была галлюцинация, которая призналась Сереже в убийстве Гречкина. Олег напомнил себе, что надо быть очень осторожным. — Впрочем, я не знаю точно, — добавил он. — Он ведь думал, что я там был, поэтому не рассказывал мне ничего подробно. — Итак, он продолжал видеть галлюцинации после того, как вы вернулись? Да, об этом вы говорили. Однако в отношениях вы с ним, выходит, не были. Как вы поняли, что он придумал целую историю развития связи между вами? Что вы сделали? Послушайте, расскажите с самого начала. Только не утаивайте теперь от меня эти… детали. И Олег рассказал. Аккуратно обходя все острые углы, поначалу запинаясь и используя везде, где это было возможно, сухие иносказания, он поведал Рубинштейну и о Сережиных странных взглядах, и о поцелуях, которые сам упорно считал дружескими до последнего момента, до влажного касания губами губ, и о том, как он спал с Сережей в одной постели, храня неизвестно чье целомудрие, и о том, как боролся с влечением, неуместным на фоне болезни, и о том, как все-таки согласился со своей любовью и разрешил себе чувствовать ее. Рассказывать Рубинштейну было легко, он слушал внимательно, переспрашивал и записывал, но его интерес был таким клиническим, что Олег просто не мог замолчать. Давая понять, что все это нужно для диагностики, Рубинштейн как будто разрешил ему говорить, и вперемежку с фактами он изливал свои переживания, не думая, что потом будет стыдиться этой вспышки откровенности. Рассказал Олег и о последней ночи, хотя о ней уже говорил раньше, предпочтя тогда сразу обозначить свою роль в том, что произошло с Сережей. Однако, как и в прошлый раз, Рубинштейн его ни в чем не обвинил, просто перемолотил его слова своей перьевой ручкой в чернила на бумаге. — Неужели он сам об этом не упоминал? — спросил в какой-то момент Олег. Ему стало вдруг страшно, что Сережа опять путает его с галлюцинацией, а он ничего не замечает, как последний дурак. Рубинштейн покачал головой, однако добавил: — Вероятно, что-то проскальзывало в самом начальном периоде, но тогда было слишком трудно отделить бред от адекватной речи. Впрочем, я не думаю, что он хочет что-то скрыть. Скорее, он защищает вас. Не помню, чтобы он лгал мне напрямую — в общем-то, я и не знал, что тут требуется задать прямой вопрос, — но ощущение, будто ваша связь тянется со времен его студенчества, он у меня создал ювелирно. Осмелюсь предположить, что в его глазах — а значит, по его мнению, и в моих, — это делает ваши отношения более валидными. В сущности, при всей его прогрессивности и даже с учетом гомосексуальности, в вопросах любви он, кажется, довольно консервативен. Сережа был не то чтобы консервативен. Он был скорее идеалистичен до высшей меры, по-книжному. Именно Сережа, после того, как Олегу наконец удалось убедить его в искренности своего желания дружить, требовал всяких клятв на мизинцах, одинаковых элементов одежды, обещаний встречи у ворот детдома через десять лет, если судьба их вдруг разбросает. Перочинным ножом он вырезал изнутри на скошенной крыше беседки в соседнем детском саду «Серый + Волк = дружба навек», что странно смотрелось среди других подобных формул, заканчивающихся сердцем или английским «Love». С возрастом такие вещи прекратились, но дружба с Сережей всегда носила оттенок драматизма: из-за своей эгоистичности Сережа мог порой, сам того не замечая, отказывать Олегу в личном мнении, и при этом Олег знал, что Сережа без колебаний отдаст за него жизнь, если потребуется. И ему нравилось это в дружбе с Сережей, нравилось то, как ее истоки будто бы находятся в таких высоких сферах, что ничто земное не способно их поколебать. В какой-то момент он перестал так думать, но теперь думает так снова. Сережа для него всегда был по-особенному чувствительной, трепетной, творческой натурой, и это требовало особого отношения… Что? Нет, его творчеством стало, пожалуй, программирование. Вы бы видели… А, до этого, ну, он, кажется, любил рисовать. Не то чтобы он рисовал хорошо, но Олег в этом не разбирается. Со временем Сереже это стало неинтересно. Любил рисовать… птиц, наверное, птиц больше всего, хотя на настоящих получалось непохоже. Но вы не подумайте, Вениамин Самуилович, творческая он там натура или нет, в основном мы все равно занимались всем тем же, что и другие мальчишки. Шлялись по окрестностям, задирали местных, играли с этими же местными в карты или в сотки, смотрели телек, если разрешали воспиталки, и строили этим воспиталкам козни, если не разрешали. Перекинувшись на детство, разговор потек так, как и ожидал Олег, что было хорошо, потому что к этому моменту он чувствовал себя измотанным и перестал тщательно следить за тем, что отвечает, а в детских воспоминаниях ему скрывать было нечего. Каким был Сережа? Нелюдимым, недоверчивым, прямолинейным. Смелым, верным, справедливым. Он был ужасным единоличником, ненавидел делать что-то в команде, любил, когда им восхищались, только им одним. И он был щедрым, мог отдать последнее, если видел, что кому-то нужнее, всегда помогал, если его просили помочь. Втайне ставя себя выше других, он стыдился этого и был убежден, что это не дает ему никаких дополнительных прав. Да он и сейчас такой, Вениамин Самуилович, он ведь нисколько не изменился, его только пришибло болезнью, как дождем, но я уже вижу в нем прежние черты. Знаете, у него полно недостатков… — Как и у большинства из нас, — вставил Рубинштейн. — …но они делают его обычным, — неловко закончил Олег и поморщился. — Нормальным. В смысле, таким как все. Он очень талантливый, черт, да он гений, наверное, но все же при этом он просто человек. — Безусловно, — согласился Рубинштейн, но машинально, не отрывая взгляда и ручки от своей толстой тетради. Олег умолк. Он не знал, что еще говорить, и ждал очередного вопроса. Однако Рубинштейн, поставив точку в конце предложения, посмотрел не на него, а на часы, висящие над дверью кабинета. Взгляд Олега невольно потянулся туда же. Часы показывали без пяти минут шесть. — Кажется, мы планировали встречу на час, — с усмешкой сказал Рубинштейн, — а уже заканчивается второй. — Намек понял, — Олег привстал со стула. — Надеюсь, я… — Последний вопрос, — быстро проговорил Рубинштейн, и Олег сел обратно. — Скажите, Сергей вам много рассказывал о своих родителях? «Не помню, куда делись мои родители», — прозвучал Сережин голос у Олега в голове. Но это было сейчас, а раньше… — Почти ничего, — сказал Олег. — Вещи из разряда, что у его матери была такая же прическа, как у какой-то женщины, которую мы встретили на улице. Мелкие детали. — А вы не интересовались? — Это было не принято, — Олег пожал плечами. — Тот, кто хотел, рассказывал сам. Тот, кто не рассказывал, не хотел. Это же детдом, там было много таких, у кого батя был буйный алкаш или мамка водила домой мужиков за деньги… — Просочившиеся вдруг в речь старые словечки, от которых он избавился, кстати, с Сережиной подачи, заставили Олега скривиться. — В общем, многие дети были из неблагополучных семей. Об этом не каждый готов говорить. — И Сергей, по-вашему, тоже был из такой? — Возможно, — Олег помедлил, свыкаясь с догадкой. — Подождите, вы думаете, что из-за этого он… — Я был уверен, что он мне ничего не расскажет, — перебил его Рубинштейн. — Но поскольку уже произошла попытка самоубийства, я счел возможным просмотреть полицейские архивы. — Что? — переспросил Олег. Во рту у него мгновенно пересохло. — О, не волнуйтесь, это все неофициально, — Рубинштейн замахал руками в знакомом уже жесте. — Дело в том, что я состою в пуле экспертов, которых полиция привлекает иногда для освидетельствования преступников, которые кажутся невменяемыми, и мне дают уровень допуска, самый низкий, но на многие старые дела я могу взглянуть. Впрочем, ту же информацию я нашел бы и в местных газетах, секретного тут ничего нет. — Какую… — Олег прочистил горло. — Какую информацию? — Разумовские погибли в пожаре, — виновато сказал Рубинштейн. — Бытовое возгорание в квартире, хотя источник не упоминается… вероятно, неисправный электроприбор. Мать выбросила ребенка из окна, четвертый этаж, но соседи его поймали, он отделался ушибами. Сама она спастись уже не успела, и отец тоже. — Ребенка… это, в смысле, Сережу? — Да, — Рубинштейн посмотрел на Олега скорбно. — Я предполагал, что вы можете не знать. — Я боюсь, — Олег сделал глотающее движение, но глотать было нечего, рот оставался сухим, — я боюсь, он сам этого не знает. — Да, скорее всего, он предпочел скрыть от себя эти воспоминания. Но ему тогда уже было пять лет, он понимал, что происходит, и теоретически может вспомнить. Олег немного подышал, открыл рот, чтобы спросить Рубинштейна, что он намерен делать дальше, но выговорил только: — Блядь. — Ну-ну, — успокаивающе сказал Рубинштейн. — Все не так плохо. Я думаю, если мы аккуратно вскроем это воспоминание, оно может нам помочь. Гибель родителей на глазах у ребенка, к сожалению, распространенный источник травмы, в плюс к тому, что сиротство — травма само по себе. Меня больше беспокоит то, что бред у Сергея сосредоточился на вас. Цельная картинка из этого не складывается. Параллели есть, допустим, он не мог спасти вас так же, как не мог спасти родителей, при том, что он гиперконтроллер, это, конечно, должно было его выбить из колеи, и все-таки… Олег уже почти не слушал. Перед его глазами опять всплыли они: дуло огнемета, остов машины. Огонь, огонь. Пытался ли Сережа подчинить себе пламя, которое не подчинилось ему в детстве? Но почему именно сейчас? И может ли ключ быть действительно в этом? Может ли Сережа, вместе с Рубинштейном вспомнив о том, как погибли его родители, отпереть этот сундук и сделать вторую личность… ненужной? Если это именно то воспоминание, хранить которое она была рождена — а ведь очень похоже, что так и есть… — Олег, — тон Рубинштейна изменился, стал вкрадчивым, и это заставило Олега вернуться из собственной головы в его кабинет. — Во-первых, я вас прошу не волноваться. Это, конечно, ужасное происшествие, но случилось оно больше двадцати лет назад и не должно оказывать никакого влияния на настоящее. И Сергею, и вам необходимо это осознать, но вы, я надеюсь, справитесь без моей помощи. — Да, — кивнул Олег, уже немного успокоившись. — Вениамин Самуилович, если надо, я могу поговорить об этом с Сережей. Ну, в смысле, если вы думаете, будто он вам не расскажет. Я мог бы… — Как раз наоборот, Олег, — перехватил инициативу Рубинштейн. — Как раз наоборот. Я хотел бы вас попросить какое-то время не навещать Сергея. И даже не звонить. Олег немного помолчал, пытаясь переварить эту странную просьбу, но в итоге сказал только: — Какое время? — Скажем, неделю? А потом мы с вами созвонимся и определим, как действовать дальше. Понимаете, я хотел бы поместить его в подобие тех условий, которые были, когда вас якобы не стало… — Вы что же, — вскинулся Олег, — собираетесь ему сказать, что я… — Да нет же, нет. Подобие, всего лишь подобие. Я только хочу, чтобы вы находились на некотором отдалении, чтобы мысль о вас перестала быть в центре его сознания, чтобы он сосредоточился на себе и своих ощущениях. — Но ведь я уезжал, — напомнил Олег. — На целых десять дней. — Да, но состояние Сергея было тогда слишком нестабильным, к тому же вы общались по телефону. Послушайте, Олег, я не буду вам лгать, я вовсе не уверен, что это принесет какие-то плоды. Однако, по-моему, попробовать стоит. Ваше присутствие или отсутствие влияет на него, и я хочу выяснить, как именно. — Ладно, — с неохотой согласился Олег. — Но я могу ему хотя бы сказать? — Я все ему скажу, не переживайте. — И он просил меня принести кое-какие вещи из квартиры… — Можете передать через медсестру. Олег, не беспокойтесь, вы же сами видите, пациентов у меня здесь немного, к каждому подход индивидуальный, максимально комфортные условия. Другого такого места вы не найдете ни в Петербурге, ни в Москве. Доверьтесь мне. — Хорошо, — ответил Олег. — Но я напишу ему записку. Завтра принесу с вещами. Просто о том, что, ну, мысленно я с ним и все такое, можете прочитать, если хотите. — Думаю, в этом нет нужды. Рубинштейн благодушно улыбнулся, но Олег в ответ лишь дернул губой. К башне Вместе он ехал на общественном транспорте. Необходимость лавировать в потоке людей, держать равновесие, следить за тем, где пересаживаться, мешала толком обдумать разговор с Рубинштейном. Не сказал ли он лишнего? Надо все-таки написать Сереже сообщение, пусть доктор говорит что хочет, но просто так исчезать на неделю нельзя. Завтра можно написать, благо телефон у Сережи уже не забирают. Сережина семья погибла в пожаре, мать выкинула его из окна, спасла, но каково такое для ребенка… неудивительно, что он предпочел забыть. Помнил ли он раньше, когда они только познакомились? О чем думал тот мальчик, холодный светлый взгляд которого хлестнул Олега по лицу фонтаном битого стекла и заставил проглотить первую попытку приветствия? Олег тоже был одинок, в детдоме каждый был одинок, но именно Сережино одиночество позвало его, именно в эти хрусталики льда на бледном лице Олег тогда и влюбился, как влюбляются дети, абсолютно невинно, но жадно и целиком. Ему нужна была вся Сережина дружба, все Сережино внимание, все Сережины дни, часы, даже минуты, весь Сережа с головы до ног и изнутри наружу. И он думал, что по крайней мере тогда, в детстве, получил то, чего хотел. А теперь он не знал, что думать. Рабочий день закончился всего час назад, и из башни еще выходили то и дело люди, поэтому главный вход Олег миновал и двинулся к тому, что вел прямо в апартаменты. Сережа объяснил ему, как туда попасть, и все равно он дважды прошел мимо неприметной калитки, прежде чем понял, что это та самая, которую ему нужно отпереть маленьким серебристым ключом. Дальше он пересек пустую парковку, открыл еще одну калитку, обогнул здание башни слева и оказался у железной двери, за которой была новая дверь — тут уже пришлось прикладывать карточку. Охраны не было, только под потолком висела видеокамера, в глазок которой Олег постарался не смотреть, делая вид, что камеры для него обычная вещь и что внимания на них он не обращает, а заодно напоминая себе, что ничем предосудительным он не занят, что он здесь по Сережиной просьбе и с Сережиными ключами, и если кто-то его остановит, так он и скажет, ему совершенно нечего скрывать. Однако никто его не остановил. Он спустился сперва на парковку, чтобы взять из багажника Сережиной машины ту самую спортивную сумку, в которой, кажется, давным-давно, словно в другой жизни, отвозил в лес детали костюма и оружие. Ключи от Сережиной машины так и остались у него, пригнав машину обратно в Питер, он не отдал их Сереже, потому что Сережа тогда еще чувствовал себя очень плохо, а потом это вообще как-то забылось, было не до ключей. Доставая сумку, Олег заставлял себя двигаться неторопливо, естественно, с безразличным выражением лица. Он всего лишь берет вещи из багажника, в этом нет ничего особенного или интересного. Он просто выполняет Сережину просьбу. И, хотя он рад угодить Сереже, дело это, в сущности, довольно скучное. Самоувещевания помогли, Олег даже немного успокоил бушевавший в его голове вихрь мыслей о Сереже, о его родителях, об очередной разлуке с ним и о том, что покоилось на дне пруда. Поднявшись в квартиру, он первым делом нашел в шкафчике под кухонной раковиной тряпку, намочил ее и тщательно протер сумку. Грязной она не выглядела, но осторожность не могла быть лишней. Только разделавшись с этим, Олег позволил себе осмотреться. В квартире все по-прежнему казалось чистым, опрятным и необжитым. Олег приходил сюда за вещами недели три назад, когда Сережа только попал в больницу, и уже тогда все было убрано, видимо, кем-то, кто убирался тут регулярно, раз или даже два в неделю. С тех пор ничего не изменилось. Просто на случай, если Сережа спросит, все ли в порядке в его квартире, Олег медленно обошел все комнаты, но ничего из ряда вон не обнаружил, только подумал в очередной раз, что идея поселиться в соседнем помещении с собственным офисом слишком эксцентрична даже для Сережи. Как он планировал свое будущее здесь, далекое будущее, когда ему станет уже слишком тяжело самому руководить огромной корпорацией? Или квартира была только временным прибежищем? Но зачем, в таком случае, она вообще нужна, не проще ли, раз денег все равно куры не клюют, снимать что-нибудь поблизости? Может, Сережа всего лишь не хотел оставаться один. В офисе всегда кто-нибудь есть, хотя бы охрана или уборщики. Олег не стал представлять их совместное будущее — до этого было все-таки слишком далеко, — но позволил себе подумать о том, что самому Сереже было бы гораздо лучше где-нибудь в загородном доме, где он мог бы работать хотя бы некоторые дни удаленно и прятаться от раздражающих факторов, если понадобится. Будет ли Олег там с ним — ну, это дело десятое. Это вопрос пока не самый важный. Спальню Олег оставил напоследок. Щелкнул выключателем, поморщился от яркого света, пару секунд постоял, осматриваясь, а потом раскрыл на полу сумку и шагнул к шкафу. Взгляд зацепился за царапины, отмечавшие то место, где раньше висело зеркало. Может ли у галлюцинаций быть отражение? Стоило спросить у врача. Конечно, к моменту возвращения реального Олега Сережа уже забыл, зачем снимал зеркало, но что он думал в тот момент, когда делал это? Или зеркало снял тот, другой? Олег вздохнул и отодвинул дверцу. Сережа просил его принести белье, майки, штаны — все, что обычно берут в больницу. Просто ему хотелось уже переодеться во что-то новое. Ничего объемного он велел не брать, однако, подумав, добавил: но захвати мою худи с котом, она черная, должна быть в среднем отделении на второй или третьей полке. В частности из-за этого Олег был в приподнятом настроении перед встречей с Рубинштейном. Вроде бы мелочь, но ему казалось добрым знаком то, что Сереже стало вдруг не все равно, как он выглядит, что он захотел даже как-то прихорошиться… Отыскав худи, Олег усмехнулся. Кот, изображенный на груди, щерил острые клыки и топорщил во все стороны белую шерсть. Прихорошиться, ничего не скажешь. Олег свернул худи в рулон, сунул ее в сумку сбоку от остальной одежды и собрался уходить. Что его побудило пойти в офис, он так и не понял. Может быть, то, что он вознамерился проверить все, и осмотр был бы неполным, если бы он не заглянул в кабинет, где Сережа проводил гораздо больше времени, чем в квартире. Может, его просто тянуло туда, примерно как тянет преступника на место преступления, в конце концов, это ведь он был виновен в сокрытии улик, которые раньше там находились. Как бы то ни было, ноги сами вынесли его из квартиры в маленький коридорчик. Уже открывая дверь, Олег испугался, что сработает какая-нибудь сигнализация, но ничего не произошло. Дверь отворилась, он шагнул вперед и тут же поймал себя на очередной тревожной мысли: а что если Юрий или кто-то еще все-таки занял Сережин офис и сейчас работает или, хуже того, проводит совещание? Однако тут среагировали датчики и зажглись яркие потолочные лампы. В кабинете, как и в квартире, было пусто. Что делать дальше, Олег не придумал. Он прошелся до холодильников с газировкой и обратно, чувствуя себя глупо. Сережа обычно сидел здесь с приглушенным светом, но, видимо, с тех пор какие-то настройки сбились, а как сделать лампы потемнее, Олег не знал, привычных выключателей на стенах не было. Остановившись у дивана, он с язвительным смешком, как будто кто-то наблюдал за ним, хлопнул в ладоши, один раз, два. Это он видел в каком-то фильме, где у героя был «умный» дом. Ничего не изменилось, и Олег, вновь словно для невидимого зрителя, проговорил себе под нос: — Как же тебя выключить, зараза… И тогда загорелся экран. Олег оторопел, но не успел еще ни о чем подумать, а перед ним уже висела посреди пустоты улыбающаяся голова Марго. — Добрый вечер, Олег, — сказала голова. — Я могу вам чем-нибудь помочь? Задайте вопрос, а если я его не пойму, то мы вместе сформулируем его иначе, договорились? — Я… — Олег замешкался. — Ты… меня знаешь? Он сразу же понял, что вопрос дурацкий, разумеется, Марго его знала, она ведь назвала его по имени. Точнее, его знала ее предыдущая версия, но отсчитывать версии по дизайну внешности, скорее всего, было вообще неправильно, и наверняка в начинке Марго с тех пор многое менялось, и не раз. Однако уже несколько лет назад она узнавала Сережу, Олега и всех ключевых менеджеров Вместе, с чего бы Сережа стал убирать эту функцию? — Конечно, я вас знаю, Олег, — доброжелательно сказала Марго. — А вы меня помните? Надо ли мне представиться еще раз? — Э-э… нет. Нет, спасибо. — У вас есть ко мне еще вопросы? Олег качнул головой и хотел попрощаться, но чертов свет засел в голове как незакрытый гештальт. — Да, — сказал он. — Я только хотел узнать… как здесь приглушить свет? — Вы хотите, чтобы я убавила яркость света в кабинете? — Д-да? Вокруг сразу же стало темнее, и кабинет опять превратился из модного офиса в музей после закрытия. Казалось, что статуи в своих стеклянных ящиках напряглись, готовясь разбить стекло, а в углы сбежались таинственные тени. Олег поежился и спросил чуть более уверенно: — Можно включить подсветку у… у статуй? У экспонатов? — Вы хотите, чтобы я включила индивидуальную подсветку у всей вот этой фигни? — мелодично уточнила Марго. Олег опешил, а потом рассмеялся и подтвердил просьбу. Конечно, Сережа делал этот функционал под себя, наверное, ему было лень придумывать, как поприличней назвать весь свой музейный декор одним словом. В груди вдруг стало очень тепло и приятно, словно сердце закутали в мягкую шерсть. И освещение теперь было совсем как при Сереже, как будто он был рядом, просто отошел куда-то на пару минут. — Марго, — сказал Олег. — Ты знаешь, где Сережа? — К сожалению, Сергея в офисе нет, — ответила Марго. — Связь между офисом и его мобильным телефоном в настоящий момент отключена, и у меня нет возможности установить его точное местоположение. Могу предложить вам воспользоваться поисковой системой. Также вам, Олег, доступна опция звонка ближайшим коллегам Сергея, если ваш вопрос срочный. — Нет, — ответил Олег. — Спасибо. Марго, Сережа в больнице. Он не знал, зачем говорит об этом виртуальной помощнице, но Марго сделала подобающее случаю печальное выражение лица и сказала: — Мне очень жаль. — Ему лучше, но я не знаю, сколько еще он там пробудет. — Не волнуйтесь, Олег. — Хотя я мог бы его забрать. Точнее… он сам мог бы уйти. Я-то ему никто формально. Но он не уходит, а… врач вроде бы толковый, Сережа тоже так думает… И, правда, ему лучше. Он бы и не был в больнице, если бы… — К сожалению, я вас не поняла, Олег, — грустно сказала Марго. — Вы хотите найти подходящего врача? — Врача мы уже нашли, — усмехнулся Олег. — Ты не понимаешь, конечно. Но это ничего. Неважно. Ты и так понимаешь больше многих. Темы были исчерпаны, но Олегу почему-то не хотелось уходить. Он снова дошел до холодильников, постучал задумчиво по стеклу и опять повернулся к экрану. — А я, знаешь, вспоминал тебя на днях, — сказал он. — Интересно, вот ты сама помнишь времена, когда ты была еще птичка? — В голове вдруг всплыл один эпизод из детства, и Олег подавил смешок. — Птичка… птичечка… Они с Сережей тогда впервые поругались — впервые, если не считать Сережиной первоначальной настороженности. Олег забыл теперь, из-за чего случилась ссора, из-за какой-то мелочи, и он знал, конечно, что они помирятся, скорее всего, даже в ближайший час, но пока они сидели на разных перилах детдомовского крыльца и дулись друг на друга. У Сережи в руках был кусок хлеба с обеда, он любил черный хлеб, горбушки, Олег всегда их отдавал ему, если доставались, и он ел их после всего остального, на десерт, потому что нормальных десертов в столовке не давали. Но в тот момент есть Сережа не мог, ведь нельзя же жевать горбушку, когда ты пылаешь гневом. Олег и сам пылал гневом и на Сережу старался не смотреть. Он оглянулся, однако, когда услышал Сережино робкое: — Ой. Птичка. И увидел, что на коленке у Сережи сидит какой-то очень маленький, но очень, похоже, отчаянный воробей и, забавно вертя головой, косится на горбушку. Сережа тихо рассмеялся и подвинул руку с хлебом поближе. — Птичечка, — сказал он — и посмотрел на Олега, как будто не было между ними этой казавшейся минуту назад смертельной обиды, и Олег понял, что не может он на него — такого — злиться. И повторил: — Птичечка. И они оба засмеялись. С тех пор это стало своеобразным сигналом к примирению, несколько следующих лет они использовали его, когда им случалось поругаться, чтобы не обсуждать предмет раздора, не рисковать забраться в ссору еще глубже, а просто помириться. И это работало, пока ссоры были детскими, но потом, когда они стали серьезней, когда они начали касаться взрослых, неприятных вещей, которые нельзя было просто отбросить, а приходилось обсуждать, — забылось. И вот всплыло теперь. Олег покачал головой, улыбаясь этому теплому воспоминанию. — Привет, Волков, — произнес вдруг Сережин голос. Олег обмер и заозирался, но быстро понял, что голос доносится со стороны экрана. — Я хотел видео записать, — сказал Сережин голос со смешком, — но файл тогда будет слишком большим, не хочу, чтобы он привлек чье-нибудь внимание. На самом деле, я еще не решил, что с этой записью сделаю. Может, удалю ее. — И снова нервный смех. — Может быть, пойму, что перегнул палку и что все это лишнее. Успокоюсь и не буду делать ничего. Мне ведь правда иногда кажется, что ничего не нужно, да и он говорит… Но ладно, по порядку. Я пытаюсь держаться за мысль о том, что должен тебе очень многое. Потому что, Олег, есть ведь только ты.