Другой

— Я это неожиданно остро осознал после того, как ты уехал, — продолжал Сережин голос. — И это вроде должно быть грустно, но почему-то все наоборот… Знаешь, мне всегда нравилось, что нас как будто двое против всего мира. Наверное, это неправильно. Я ведь много работаю с людьми… сначала мне было непросто, но я научился, научился быть вежливым, уступать — или по крайней мере обдумывать чужие идеи прежде чем пропихивать свои, — входить в положение, ну, вот это все. Научился быть нормальным, — Сережа хихикнул. — Ты сейчас захочешь мне сказать, что я всегда был нормальным. Он попал в точку, Олег хотел бы сказать именно это, хотел бы, если бы не все то, что произошло этой осенью, и особенно если бы не последнее открытие Рубинштейна насчет гибели Сережиных родителей. — Но это не так, — сказал Сережа. По голосу было слышно, что он улыбается. — Мы оба знаем, что я отличаюсь от других. Некоторые из этих отличий, конечно, положительные. Например, то, что я гений. Сережа расхохотался громко и неестественно, и по коже Олега пробежали мурашки. Он не понимал, что Сережа пытается ему сказать. Может быть, и вовсе ничего? Может, это просто что-то вроде аудиодневника? Сколько, вообще, длится запись? Олег подошел поближе к экрану, но никаких надписей или ползунков с отсчетом времени на нем не было, даже Марго исчезла, и экран просто мягко светился синим. — Некоторые… ну, сомнительные, наверное, — произнес Сережа, отсмеявшись, с неловкостью, всегда сопровождающей слова человека, хохот которого только что смолк в абсолютной тишине. — Например, то, что мне нравятся… что мне не нравятся женщины. Или с какой-то другой неловкостью. Олег вздохнул и опустился на диван напротив экрана. — Ты, я думаю, об этом знаешь. Во всяком случае, ты догадываешься. Ну, не можешь же ты не догадываться. У меня никогда не было подружки, и вообще… Я потому и не говорил об этом, я подразумевал, что ты знаешь. Да и ты ни разу не спрашивал. Хотя чего спрашивать, если все понятно и так, а на нашу дружбу это не влияет? Я всегда уважал в тебе это, кстати. Деликатность, что ли. Как назвать? Ну, деликатность. Ты мне в душу не лез. Это первое, что мне в тебе понравилось. Или почти первое. Повисла пауза. Олег чувствовал Сережины интонации достаточно хорошо, чтобы понимать: он вовсе не уверен в том, что Олег знает. А многословность намекала, что и на дружбу, по его мнению, эти откровения повлиять все-таки могут. Само по себе это обидно не было, Олег ведь тоже ему ничего не говорил. А отсутствие у Сережи подружек или хоть какого-то интереса к женщинам его никогда не смущало. Сережа был поглощен учебой, потом работой, потом растущим проектом Вместе, влюбленностям в его графике места словно не было. Он и в Олега-то, наверное, никогда не влюблялся, а сразу полюбил, пропустив все минуты мучительной тоски, вдохновляющего волнения, ощущения, что ты вот-вот воспаришь над землей. Впрочем, Олег и сам этих чувств толком не испытывал. Может, пару раз, думая о лицах на экране или увидев во сне идеальный образ, сотканный из сотен других. Ни в кого из своих случайных партнеров влюблен он, конечно, не был. И в Сережу он не был влюблен, он тоже все проскочил и сразу погрузился в любовь, настолько сильную и цепкую, что она могла до конца жизни притворяться дружбой, и это Олега бы устроило. Это наверняка устроило бы и Сережу. На мгновение Олег представил, к чему бы это привело лет через тридцать. Он был бы уже в отставке, в чине, ну, например, майора, и вполне безбедно существовал бы на военную пенсию, Сережа оставил бы место генерального директора и вплотную занялся бы каким-нибудь благотворительным проектом на доходы от акций. Вряд ли они жили бы вместе, но, может быть, рядом. И если бы остались или появились какие-то люди, с которыми они общались бы более или менее близко, то эти люди, пожалуй, дивились бы многолетней дружбе двух таких, кажется, совершенно разных людей. Наверное, это был бы даже неплохой конец их истории. Во всяком случае, лучше, чем то, что происходило с Сережей сейчас. Сердце неприятно заныло, и Олег поспешил вновь обратиться в слух, тем более что уже успел пропустить пару фраз: — … и сказать собирался вовсе не об этом. Что я..? А, отличия, да. Нет, знаешь, почему я вообще решил записать это? Я пробовал писать тебе письма, на бумаге. Разговоры — это не то, сообщения и имейлы — еще хуже, они сохраняются в телефоне или в почте, что просто невыносимо, а если удалить их, то их как будто и не было. В общем, я пытался записывать от руки, но это невозможно, и потом, куда я тебе отправлю письмо? И не говори мне, что в армии твою переписку никто читать не будет. В общем, так… Сережа озадаченно умолк, и Олег воспользовался этой паузой, чтобы оглядеться, но вокруг было по-прежнему тихо. А ведь он даже не знает, как выключить запись, если кто-то вздумает войти. Или кабинет заперт? Олег собрался встать и проверить, но тут Сережа заговорил: — Черт, мне надо было написать план. Ну, или не заходить издалека. В общем, Олег, мои странности… кроме безобидных, есть еще кое-что. Это было до того, как мы встретились. До того, как ты появился в детдоме. Мне даже казалось… ладно, по порядку. Мои родители умерли, когда мне было пять. Так написано в документах, которые я видел. Что с ними случилось, я не помнил и сейчас не помню, а выяснять не хочу, потому что это наверняка какая-то бытовая история, пьянство, побои, запущенные болезни… во всяком случае, была у меня внутри некая обида на них, которая заставляла меня так думать — но это уже потом, когда я смог немного в логику, а тогда была только обида, и на родителей, и на весь белый свет. Все виделись мне опасными, недобрыми, способными на предательство. Но один друг у меня все же был. Сережа сделал паузу. Было слышно, как он то ли сглатывает слюну, то ли пьет воду. Сердце у Олега билось часто и громко. Он уже, конечно, догадывался, о чем пойдет речь. — Он был моего возраста, — сказал Сережа. — И, вообще, чем-то похож на меня. Но характер у него был другой. Он обо всем судил резко, во всех находил недостатки и высмеивал их, даже не думал попытаться завязать дружбу с кем-то еще. А я, ну, тоже на самом деле не думал, но иногда мысли проскакивали. Хотя это было неважно, потому что дружить со мной никто все равно не хотел. Меня сторонились, надо мной смеялись, обзывали какими-то словами, которые я не мог применить к себе. Воспитательницы меня тоже недолюбливали и часто ругали, как мне казалось, ни за что. Но мой друг говорил, что это все пустяки и нам с ним никто больше не нужен, и я ему верил. Он обещал, что когда-нибудь они пожалеют, и в это я верил тоже. Никаких деталей я, конечно, не помню. О чем мы болтали, чем мы занимались вдвоем. Чем-то занимались. Так все и шло, пока однажды меня не вызвала директриса. Это была другая директриса, не та, что при тебе, я сейчас только помню, что отчество у нее было Игоревна и старшие ребята называли ее Игогоревна, потому что она смеялась, как будто ржет лошадь. Она пьяница была, ну, я этого тогда не понимал, но алкоголь ее делал доброй и сентиментальной, так что никто ее не боялся, можно сказать, ее даже любили. Насколько детдомовцы вообще способны любить. Сережа усмехнулся, и сердце у Олега болезненно сжалось. Он не желал всех этих подробностей, ему неприятно было думать о том, как одинок и несчастен был Сережа тогда, он предпочел бы преодолеть уже суть истории и узнать наконец о причине, по которой Сережа решил сделать запись. Но Сережа, обратившись мыслями в прошлое, перестал тушеваться и обрывать фразы, и его рассказ тек к финалу хоть и быстро, но по извилистому руслу. — Она мне наговорила всего, и большую часть я не очень помню. Жалела меня, кажется, и гладила по голове. Рассказала про своего соседа, к которому ночами приходил черт, а потом его забрали в дурдом. Соседа, а не черта. Говорила, что я умный мальчик, но все еще слишком маленький и поэтому не совсем сознаю, чем именно воображаемые друзья отличаются от настоящих. Ну, она не так говорила, а попроще, чтобы я понимал. Знаешь, она ведь, наверное, была хорошим педагогом, пока не спилась. Короче, самое главное она до меня донесла: детей и даже воспитателей пугает, что я разговариваю сам с собой, особенно если я делаю это ночью, когда все уже лежат в кроватях и пытаются спать. То, что иногда я ни с того ни с сего начинаю махать руками или смеяться, им тоже не нравится. Потом Игогоревна радостно предположила, что, как только я отвлекусь от своих воображаемых друзей и попробую поиграть с другими ребятами, у меня сразу появятся друзья реальные. Я уже сказал, она была добрая и потому во всех видела хорошее, но тут она, конечно, ошибалась. Реальные друзья у меня не появились. Однако то, что я должен был уяснить, я уяснил: остальные люди моего друга не видят. Олег выдохнул. Вот оно и прозвучало. Значит, Сережа знал. Знал все это время? Или забыл и вспомнил? Когда он вообще сделал эту запись? — С тех пор возникла некая двойственность. С одной стороны, если верить, что мой друг воображаемый, это объясняло очень многое: и то, что у него вроде как не было имени, и то, что я видел его довольно нечетко, всегда как бы мельком, а иногда и вовсе не видел, только знал, что он рядом, и то, что его голос я слышал не так, как другие голоса, а будто изнутри собственной головы. Воспитатели к нему не обращались, в столовой он не ел, и тетрадок на его долю не выдавали. Я понимал, что это странно. И при этом для меня он оставался реален, я ни на секунду не усомнился в том, что он существует. Но кое в чем директриса была права: я действительно был неглупым. Я смекнул, что теперь мне лучше делать вид, будто рядом со мной никого нет, а разговоры с моим другом перенести прямиком в голову, иначе меня так и будут ругать, дразнить — ну, и бояться, а это ведь гораздо хуже. Это означает, что рано или поздно начнут бить всерьез. Что было бы совершенно логично. Эволюционный механизм. Человечество не выжило бы, если бы терпело ненормальность. Опять Сережа взял паузу, вздохнул и произнес другим голосом, в котором за сарказмом и вызовом даже не особенно пряталась тревога: — Интересно, о чем ты сейчас думаешь? Насколько ты в ужасе? — он издал нервный смешок. — Хотя, пожалуй, если ты это слушаешь, ты можешь быть немного в курсе. Не знаю. Я правда не знаю, как пойдет. Надеюсь, что мои опасения беспочвенны, но все-таки… Ладно, по порядку. Тон вновь стал деловым, однако тревога звучала в нем по-прежнему. Может быть, она была с самого начала, просто Олег не чувствовал ее. Может быть, кроме нее, он упустил куда более важные вещи. — Это были, как ты понимаешь, девяностые, и, наверное, только поэтому меня не отвели ни к какому врачу и не сдали в какое-нибудь учреждение для детей с отклонениями. После того, как я перестал палиться, оказалось, что никому нет дела. Ругать меня прекратили, воспитатели почти не обращали на меня внимания, потому что теперь я вел себя тихо, и остальным детям я из-за этого тоже стал не интересен, меня задирали и обзывали при случае, но не преследовали специально. Я был доволен. Все шло своим чередом. Я читал книги, которые были в библиотеке, потом полюбил рисовать. Во время рисования было очень удобно мысленно разговаривать с моим другом. А он по-прежнему убеждал меня, что нас с ним ждут великие дела — надо только немного подождать и подготовиться. Я слушал, кивал и рисовал его. Все еще не мог его толком разглядеть, он всегда как будто утекал от моего взгляда. У него… у него была человеческая фигура, но еще у него были крылья, и весь он был длинный и нескладный, но не как я, я был нескладным из-за того, что сутулился, пытался сжаться и стать незаметным для других, а он был как-то по-страшному, неприятно нескладным, словно у него что-то с позвоночником. И по всему телу у него были перья. Я поэтому стал называть его Птицей. По коже у Олега пробежал холодок. Слово прозвучало с непонятной значимостью, явно с большой буквы, к тому же Олег сам буквально несколько часов назад рассказывал Рубинштейну о том, как Сережа любил рисовать птиц. Выходит, он рисовал не птиц, а Птицу? Олег никогда особенно не присматривался к этим рисункам. Поначалу он пытался проявлять интерес из вежливости, но Сережа не очень хотел разговаривать о своем творчестве. В присутствии Олега он не рисовал, а по мере того, как они становились ближе, и вовсе постепенно забросил карандаши, как будто рисование было всего лишь способом убить время, а не творческим порывом. То есть Олег тогда думал, что так оно и было. — Постепенно про мои странности забыли. Некоторые дети попали в новые семьи — несмотря на сложное время, даже тогда тех, кто помладше, забирали вполне охотно, — некоторых отправили в другие детские дома — как я понял уже потом, наш был переполнен, так что ребят переводили по возможности. Воспитатели постоянно менялись, надолго не задерживался никто. Игогоревна продолжала пить и в конце концов загремела в больницу и с тех пор больше не возвращалась. Вместо нее назначили новую директрису, как раз Настасью Львовну, которая была при тебе. А потом и ты сам появился. Сережин голос мгновенно потеплел, и у Олега защемило в груди, хотя он до сих пор не понимал, зачем Сережа рассказывает эту историю и какой ее частью является он, Олег. — Знаешь, я даже заметил, как ты появился. Обычно я таких вещей не замечал. Кто исчезает, кто приходит — какая разница, нас с Птицей это не касается. Но на тебя я обратил внимание. Ты был какой-то не детдомовский. Не то что еще не обтесанный, а просто словно нездешний. Я подумал, что ты вообще, наверное, сын какой-нибудь воспиталки. А Птица сказал, что ты выглядишь так, будто скоро займешь высокое место в детдомовской несправедливой иерархии, так что мне лучше на тебя не пялиться, если я не хочу сразу привлечь твое внимание. И я отвернулся. Ты меня тогда не заметил. Сережа ошибался, Олег заметил его в первый же день. Тощего мальчишку с неровно и некрасиво подстриженными рыжими волосами — тогда в детдоме волосы отпускать не разрешали, — сидящего на ступеньках лестницы, которая вела в запертый подвал здания, склонившись над книгой — только потом Олег узнал, что на самом деле над тетрадкой. Он единственный показался Олегу, до сих пор тяжело переживавшему смерть бабушки, способным понять его гулкое, колючее одиночество. И только он, если не считать девочек, в тот первый день не подошел, чтобы прощупать Олега остротой, бестактным вопросом, оскорблением или прямым наездом. Во второй день Олег подошел к нему сам. — Ну, дальше историю ты знаешь. Птице ты не понравился, но я все не мог послать тебя так, чтобы ты реально отвалил. А он бесился и хотел сделать это сам, но я почему-то противился, и это было совершенно новое ощущение… Мой маленький привычный мирок раскрылся и впустил тебя, а вместе с тобой — грусть, сожаление, боль. Помнишь, ты рассказывал мне про бабушку и отца, как скучаешь по ним? Я делал вид, что не слушаю, только терплю тебя, а в глубине души дико завидовал тебе, тому, что ты их так хорошо помнишь, что можешь по-настоящему скучать, а вот я своих помнил едва-едва. Но я почувствовал в тех твоих рассказах и другое, я понимал, что они тебя любили, и отец, и бабушка, и я это узнавал, я знал, что в моей жизни это тоже было, эта безусловная любовь, потому что я тоже по ней скучал, а как можно скучать по чему-то, чего никогда не испытывал? Меня влекло к ней в твоих рассказах, к ней в тебе, каждый день все больше и больше, а голос Птицы звучал все тише и тише. Я боялся, что предаю его, я мысленно перед ним извинялся, предлагал ему показаться тебе, но ко всем моим словам он стал теперь глух, он только твердил и твердил фразы, которые я уже слышал от него раньше, взаимодействовать с ним у меня больше не получалось, а через некоторое время я совсем перестал настаивать на том, чтобы поддерживать контакт. К тому моменту я уже достаточно вырос, достаточно понял и достаточно прочел для того, чтобы осознавать, насколько странным в действительности было мое поведение. Я впервые стал задумываться о том, что остальные не видят Птицу вовсе не потому, что это я какой-то особенный, по крайней мере особенный в положительном смысле. В одной книге я наконец вычитал слово для него — галлюцинация. Это слово меня наполняло трепетом тайны, дрожью неизведанного. Я думал о себе как о сумасшедшем с щемящим восторгом, для меня это была пока что игра в мистику, загадка, непознанное пространство. Но продолжалось это недолго. Мы с тобой, Олег, становились ближе, голос Птицы звучал в моей голове все реже, а в какой-то момент совсем перестал звучать. Дети перемалывают впечатления быстро, умеют забывать о горестях и тревогах — прошло какое-то время, даже не знаю какое, и я начисто позабыл о том, что со мной когда-либо что-то было не так. Позабыл и больше пятнадцати лет не вспоминал. «А теперь вспомнил», — с горечью подумал Олег. — А теперь вспомнил, — будто повторил за ним Сережа. — Потому что он вернулся. Это произошло не сейчас, а в прошлом году, как раз после того, как ты уехал. Ты помнишь, у меня было полно дел, когда ты приезжал… Черт, знаешь, я только что понял, что ты можешь слушать это очень нескоро. В общем, когда ты приезжал в девятнадцатом году. У меня строилось это здание, штаб-квартира Вместе, в которой я сейчас и сижу, год спустя… Год между встречами с тобой, Олег, пролетел так быстро, а в то же время, когда ты наконец появился в этот раз, я осознал, что ждал очень долго. А еще я боялся, что ты не приедешь. Он говорил мне, что ты не приедешь. Значит, запись была сделана чуть больше года назад, после того, как Олег опять уехал в Сирию, еще не зная, что делает это в последний раз. Уехал, переживая мимолетность, напряженность, неловкость встречи с Сережей, пытаясь смириться с тем, что многолетняя дружба наконец рассыпается, и с тем, что следующей встречи, возможно, вообще не будет. Уехал, представляя себе Сережу увлеченным, окруженным интересными людьми, немного загнанным и нервным, но в целом счастливым, довольным успехами своего проекта и собственной растущей популярностью и с трудом тянущим в свою новую жизнь образ Олега, тяжелый от налипших на него детских воспоминаний. Олег был тогда обижен, но в какой-то мере и рад за Сережу и его несомненно блестящее будущее. Однако теперь получается, что он ошибался? Он ошибался, и Сережа чувствовал себя вовсе не уверенным в успехе и не полным надежд, а нездоровым, одиноким — ненормальным? Но почему же он ничего не сказал? Олегу очень не хотелось думать, что Сережа специально вел себя с ним холодно и отстраненно, создавая у него впечатление, что старая дружба его тяготит и он хочет побыстрее разделаться с дружескими реверансами и заняться действительно важными делами. Но по всему выходило похоже на правду. Сережа скрыл от него возвращение детской болезни и даже попытался, как сумел, оттолкнуть его, чтобы что? Не отвлекать его от карьеры, которая была ему не слишком интересна, от личной жизни, которой по сути и не существовало? Неправдоподобное благородство? Не для Сережи. — Какой же ты дурак, Серый, — прошептал Олег. — Теперь я его не вижу, — говорил Сережа, — только слышу его голос. Наверное, это потому, что в детстве я еще мог надеяться на его реальность, пусть потустороннюю, но теперь-то я понимаю, что он часть меня самого. Что это я и есть. И голос, стало быть, мой. И все-таки не мой, потому что это он, Птица. Я узнал его сразу и сразу вспомнил все, что давным-давно забыл. А я ведь правда забыл о нем, когда мы с тобой стали дружить. И даже если бы вспомнил — ну, большинство детей в какой-то момент выдумывают себе друзей, а те, у кого воображение поживее, даже будто бы видят их, чего в этом страшного? Но Птица вырос вместе со мной. Он уже не ребенок, он взрослый, как я. И он говорит вещи… которые мне не нравятся. Бывает, он говорит то, о чем я и сам думаю, только выражает это иначе. О том, что я так многого добился с нуля, но достоин еще большего. О том, что чем заметней я становлюсь, тем больше палок в колеса мне вставляют. О том, что с высоты своего нынешнего положения мне отлично видны людские пороки, а самое главное, их масштабы. Но это бы ладно, только он говорит и о другом. О том, что никогда не приходило мне в голову и чего я не хочу слышать, но затыкать уши не помогает, потому что он у меня внутри. Иногда я едва выношу это… Олег, пытаясь игнорировать вставший в горле ком, ждал, что Сережа перечислит и то, о чем он не хотел слышать от Птицы, однако Сережа, немного помолчав, сказал тоскливо и блекло: — Ты спросишь, почему я не иду к врачу? Конечно, мне надо к врачу, и рано или поздно я пойду, но подумай сам. Слышать голоса — это конец, это не лечится. У меня все стандартно. Первые эпизоды в детстве, медленное развитие, на которое я, видимо, не обращал внимания, и вот грянул гром. Теперь болезнь будет только прогрессировать. Любой врач мне об этом скажет. Возможно, мне придется лечь в больницу, и долго скрывать свои проблемы от топ-менеджмента и акционеров у меня не получится. А акционеры захотят, чтобы я ушел, и правильно, я бы на их месте тоже принял такое решение. Но прямо сейчас… я не могу оставить Вместе сейчас. Это все-таки мой проект, я должен довести его до состояния, хотя бы приближенного к тому, что я придумывал на этапе концепта, к тому, что вообще заставило меня взяться за соцсеть. Мы готовим апдейт… сейчас как раз начнется самая активная фаза, все распланировано на полгода, но понятно, что затянется, в общем, примерно через год… мне нужно продержаться по крайней мере год. А потом можно уходить, и тогда уже врач или… все будет зависеть от моего самочувствия, я думаю. Я знаю, сейчас есть разные лекарства, добиться долгой ремиссии реально, но это не та жизнь, которой я хотел бы для себя… и особенно для тебя. Олег. Сережа коротко вдохнул и резко выдохнул. Олег тяжело откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Ему было уже все равно, зайдет кто-нибудь или нет. — Мне не хватает силы воли просто молча тебя отпустить. Я должен был объясниться, поэтому и рассказал все, что рассказал. Может, когда-нибудь ты это услышишь. А может, этого и не понадобится. Ты уехал два дня назад, и я ужасно по тебе скучаю. Если честно, у меня очень плохие предчувствия — насчет себя и своей болезни. Если я не вывезу… словом, правда, я не знаю, что может случиться. Я попробую достать какие-нибудь таблетки, придумаю, на что можно пожаловаться, чтобы прописали нейролептики, хотя вряд ли пропишут что-то сильное. Я решил, что звонить и писать тебе больше не буду. А если ты будешь писать или звонить, не отвечу. Прости, пожалуйста, но для тебя так лучше, ты не сможешь оставаться в стороне, если узнаешь, но у тебя должна быть своя хорошая жизнь. Я по-прежнему не уверен, что ты найдешь ее на войне, но, может быть, со временем ты перестанешь ездить в горячие точки, получишь повышение, какой-нибудь руководящий пост… в нашей стране это очень неплохая карьера. По крайней мере это стабильное положение. Что касается денег, — Сережа откашлялся, — ты мне все время говоришь, что тебе хорошо платят, но я теперь миллионер, и у нас с тобой разные понятия о больших суммах, окей? Я не вполне уверен, что ты сможешь получить деньги по моему завещанию, я собираюсь проработать этот вопрос, но не знаю… В общем, пока я принял меры, которые мог принять. Марго направила тебе эту запись, а значит, случилось то, что случилось. Как бы все ни закончилось, надеюсь, ты будешь помнить меня здоровым. В общем… Марго должна тебя пропушить вот примерно сейчас. Телефон в кармане у Олега завибрировал, но Олег не чувствовал в собственном теле достаточно силы, чтобы даже пошевелиться. — Тебе нужно будет зайти в беседу с ней и включить видео, она распознает твое лицо и голос. Это для верификации, что номер по-прежнему твой. Не волнуйся, Марго — моя интеллектуальная собственность, Вместе как компания не имеет к ней отношения, так что все безопасно. Она пришлет тебе реквизиты счета, оформленного на твое имя. Ты, конечно, будешь сейчас злиться и не захочешь брать мои деньги, но, пожалуйста, пожалуйста, прошу тебя, Олег, подумай и не руби с плеча. Пусть у тебя будет будущее. Ты можешь оставить эти деньги своим детям, если не хочешь прикасаться к ним сам. Я надеюсь, у тебя будут дети. Мне бы хотелось, чтобы ты завел семью, чтобы ты был счастлив. Если есть что-то после… после нас, я бы радовался, видя тебя счастливым. Снова повисла пауза. Олег подождал продолжения примерно с минуту, но наконец смирился с тем, что больше ничего Сережа ему сказать не хотел. В общем-то, он и так сказал слишком много. Выходит, расстройство началось не с известия о смерти Олега, а раньше на целый год. Выходит, Сережа не забывал о нем, а принял очень глупое в своей благородности решение оттолкнуть его, чтобы оградить от своей болезни. Выходит… выходит, Птица спас Сережу? Олег открыл глаза и невидящим взглядом уставился в потолок. Спас, причем дважды. Сережа в своей записи не говорил об этом прямо, однако не могло быть сомнений в том, что он склонялся к самоубийству, а не к лечению. Для него это означало бы уйти достойно, не угаснуть, не превратиться к старости в подобие младенца, не стать ни для кого обузой и не дать повода для ежегодных статей, над которыми жалостливые люди будут печально качать головой: ужасно, такая блестящая карьера, такой грустный конец. На своих условиях он бы сделал все аккуратно и безболезненно и позаботился бы заранее о том, чтобы Марго отправила Олегу его запись. Он верил, что у него еще есть время. Но пришла похоронка, и Птица взял контроль на себя. Птица вернул Сереже Олега и заставил его оставаться рядом. Неизвестно, что происходило между похоронкой и этим «возвращением», но теперь Олег был практически уверен в том, что своим вмешательством Птица сохранил Сереже жизнь. Точно так же, как в ту роковую ночь не дал ему искромсать себя, заставил бросить нож и пойти на поиски Олега. Что-то в Сереже очень хотело жить. Жить, любить, не бояться, делать все по-своему и ни о чем не сожалеть. Когда они подружились, в детстве, все это в Сереже было. Если бы только удалось примирить его с самим собой… Вдруг послышался шум: что-то щелкнуло, коротко громыхнуло, прошуршало, — и Олег резко выпрямился. Он успел захватить взглядом экран — как оказалось, уже погасший, — прежде чем посмотреть на дверь, которая открылась, впуская в Сережин кабинет Юрия. Юрий был одет проще, чем обычно, в строгую белую рубашку, но при этом джинсы вместо брюк и светло-серые кроссовки. Это напоминало Сережин стиль, хотя Юрий носил эти вещи совершенно иначе, словно еще одну униформу. Интересно, что бы он надел, если бы его выбор не был ограничен ничем? Юрий махнул рукой в приветственном жесте, и Олег встал, силясь изобразить на лице улыбку. Он не знал, сколько просидел на диване, пытаясь склеить какое-то решение из заполнивших голову обрывков мыслей, после того, как запись закончилась. Пять минут, десять? Может быть, все двадцать. Вряд ли Юрий успел что-то услышать. — Сергей вас просил зайти? — спросил Юрий, пожимая Олегу руку. В глубине вопроса отчетливо слышалось не произнесенное «зачем?». — Да, я, собственно, за вещами, — Олег оглянулся на сумку на полу. — Одежда и все такое. Но он хотел, чтобы я проверил, все ли тут в порядке, и я решил в кабинет тоже заглянуть. — Понятно, — бросил Юрий, как будто объяснение его на самом деле не слишком интересовало. — Вас охранник заметил на видео. Но он вас, как выяснилось, знает, поэтому шум поднимать не стал. — Миша? — автоматически отозвался Олег, припомнив, что именно Миша рассказывал ему о том, что коридорные камеры захватывают часть кабинета. — Миша, Миша, — подтвердил Юрий с кривой усмешкой. — Я в конце рабочего дня иногда захожу в комнату безопасности, особенно теперь, когда вся компания фактически на мне. И вот, когда я зашел, он все-таки сказал мне, что вы здесь. Или были здесь. И, оказывается, Сергей велел сделать вам пропуск? — Да, — ответил Олег, не видя никакого смысла это отрицать. — Слушайте, он не виноват. То есть Миша. Я заходил сюда к Сереже несколько раз, он и правда велел сделать мне пропуск, и Миша при том присутствовал, поэтому, с его точки зрения, я, видимо, имею право здесь находиться. Но я понимаю, конечно, что без Сережи мне тут делать нечего. — Неважно, — Юрий отмахнулся, хотя голос его по-прежнему звучал холодно. — У нас есть некоторые проблемы в части дисциплины, и не только с охраной. Будем их постепенно решать. На самом деле, это весьма кстати, что вы здесь. Мне звонил юрист, которого я советовал Сергею… вы, кажется, в курсе? — Насчет, — Олег сглотнул, — завещания? — Да. Впрочем, пока это насчет родственников. Ему не удалось сегодня вечером дозвониться до Сергея, и он передал информацию мне, поскольку завтра уезжает на неделю по другому делу и может быть недоступен, а я присутствовал при его разговоре с Сергеем и знаю, о чем они говорили. Олег помотал головой, показывая, что пока ничего не понимает, и заставил себя сосредоточиться. Информация могла оказаться важной, что бы он ни думал в целом о Сережиных мрачных планах. — Я до Сергея тоже не дозвонился, — сказал Юрий. — Собирался попробовать еще раз завтра, но вы, скорее всего, увидите его раньше, и вам будет удобней с ним это обсудить. Или не обсуждать. — Что вы имеете в виду? — поинтересовался Олег, решив умолчать о том, что, вероятно, увидится с Сережей только на следующей неделе. — Ребятам из агентства удалось найти одну женщину, которую можно назвать родственницей Сергея. С некоторой натяжкой. — Родственницей? — переспросил Олег. Его сердце забилось громко и часто. — Что значит «с натяжкой»? — Она была замужем за двоюродным братом его матери. Не знаю, впрочем, поддерживали ли брат и сестра какие-то отношения..? В последней фразе Юрия звучал вопрос, как будто Олег мог что-то об этом знать. Олег его проигнорировал. — Была замужем, — повторил он. — Они развелись? — Да, и не только. Двоюродный брат уже умер. Пока они были женаты, она родила ему ребенка, потом развелась с ним, но они, по всей видимости, продолжали жить вместе. Возможно, развод был связан с какими-то льготами для матерей-одиночек, так полагает юрист. Ребенок, впрочем, был нездоров и не дожил даже до школьного возраста. Так что формально в данный момент она Сергею никто. Но, учитывая, что родственная связь была, какие-то действия с ее стороны возможны, и, если она займется этим активно, шансы у нее есть. Хотя, кажется, они невелики. — Сережа не знаком с ней, — ответил Олег. — Зачем ему это рассказывать? Разве задача этого юриста не в том, чтобы составить… документ так, чтобы к нему нельзя было придраться? — Конечно, — Юрий посмотрел на Олега как-то странно. — Но Сергей просил держать его в курсе. Насколько я знаю, у него была и другая цель. То есть просто узнать, есть ли у него живые родственники и кто они. Как я понял, он думает выделить им небольшие суммы, в том числе и для того, чтобы у них не было стремления охотиться за более крупными деньгами. Но да, понимаю, вам не очень выгодно ему об этом рассказывать. В конце концов, завещание в вашу пользу. — Что? — тупо переспросил Олег. — Да я… да как… дело вовсе не в этом! Я только не хочу его зря тревожить, и… — Да-да, — Юрий поднял руку. — Это тоже, это понятно. Но одно ведь другому не мешает. Есть, правда, еще одна мелочь, которая могла бы Сергея заинтересовать. — Какая? — тяжело выговорил Олег. — Вы только не подумайте, что я лезу не в свое дело. Но хотя бы вам следует знать. Если уж вы считаетесь его ближайшим родственником, вам и решать, насколько эта информация нужна Сергею. Или, например, его лечащему врачу. — В чем суть? — Олег заставил себя разжать кулаки. — Даму зовут Маргарита Власьева, — сказал Юрий. Олегу почудилось, что он улыбается, но нет, это просто он чуть поднял подбородок, и свет исказил черты лица. — Она состоит на учете по шизофрении. Так же как и ее бывший и покойный муж. Собственно, они лечились в одной больнице. Там, похоже, и познакомились.