Другой

В очередной раз Олег выслушал, что Вениамин Самуилович всю неделю очень занят, стоя возле шлагбаума у подъезда к больнице. Не попрощавшись, он нажал кнопку сброса и убрал телефон в карман куртки. Куртка была теплая — новая, пришлось купить ее, когда уж слишком похолодало для кожанки, — и все-таки стоять второй час на морозе в ней было неуютно. Старый пуховик, потертый в нескольких местах, порванный и аккуратно зашитый под мышками с обеих сторон, Олег оставил в Новосибирске, а сейчас бы тот пригодился. Может быть, Рубинштейн приедет только к обеду или сегодня не приедет вообще, но упустить его из-за такой мелочи, как слабость или лень, было бы обидно. Поэтому Олег стоял на месте с восьми утра. А до этого, в семь тридцать, обошел здание вокруг и убедился в том, что, если он встанет у шлагбаума, подъезд к черному ходу тоже будет в поле его зрения. Он честно прождал неделю, пребывая в абсолютной праздности и, чтобы не думать о Сереже, думая в основном о Маргарите Власьевой. Никакой цели у этих размышлений не было — или же он просто боялся определить цель и вместо этого размышлял о Маргарите скорее как о персонаже, героине романа, который никогда не будет написан. Он представлял себе ее быт. Воображал ее пыльную, блеклую квартиру на верхнем этаже кирпичной пятиэтажки в Тихвине, по адресу, который зачем-то дал ему Юрий, где на трюмо под черным по краям зеркалом стоит старый бледно-красный или бежево-желтый дисковый телефон — номером которого Юрий также с ним поделился. Олег видел, как она утром одевается в полутьме, выходит из квартиры — дверь коротко скрипит, — встречается с соседкой, и та вежливо улыбается, а в глазах у нее настороженность, животная готовность бежать при первых признаках опасности. Все-таки психическая, мало ли что. Маргарита Власьева к этому привыкла и даже находит в этом плюсы. И правда, мало ли что. Бдительные соседи вызовут ей скорую, если она начнет… Хотя она не начнет. Она хорошо знает свою болезнь, они сдружились лет в четырнадцать, а знакомы были и того раньше. Если нужно будет в больницу, она поймет. К тому же, сегодня она идет на работу, на склад, где упаковывает в картонные коробки книги, а вот завтра выйдет пораньше и отправится сперва на уколы. В этом году даже сезонное обострение не доставило ей особых проблем. Это почти как нормальная жизнь. Почти как у всех. Да, Юрий много рассказал Олегу о том, что юристу удалось узнать про Маргариту Власьеву, заставил его записать адрес и телефон, а вот фотографии отчего-то не показал. Наверное, ее можно было отыскать во Вместе или в какой-нибудь другой сети, но Олег этого не сделал, и его воображение, не ища образов далеко, придало расплывчатому лицу пятидесятилетней женщины смягченные Сережины черты — прямой, сильно выдающийся вперед нос, чуть поплывшие углы скул, светлые, мутные серо-голубые глаза. Рано или поздно Рубинштейн выпишет Сережу. Подберет ему непонятный и пугающий диагноз, возможно, не один, а несколько, назначит дорогие иностранные препараты, возьмет с него обещание каждую неделю приходить на консультации, и Сережа сможет вернуться к нормальной жизни. Почти нормальной. Почти как у всех. Олег прошелся по дорожке небольшого сквера, не отходя от шлагбаума далеко. Наблюдательный пункт оказался не самым удачным, рядом не было даже лавочки, где он мог бы посидеть, делая вид, что читает с телефона книгу или с кем-нибудь переписывается. Любой, кто выглянул бы из окна больницы, мог обратить на него внимание. С другой стороны, ничего противозаконного он не делал. Да, он искал встречи с Рубинштейном — но не назовешь же одну попытку поймать его перед работой преследованием? Итак, выждав неделю, Олег позвонил в клинику, надеясь, что у Рубинштейна найдется время в тот же день, но не очень на это рассчитывая. Личная ассистентка доктора с огорчением сообщила ему, что окон в графике ее босса нет, и попросила позвонить «завтра или послезавтра — наверняка что-нибудь освободится». Олег позвонил и завтра, и послезавтра, и на следующий день. Ассистентка была то ли опытной, то ли просто одаренной, но ее шероховатый тон, ее очень по-человечески усталый голос, ее непробиваемая искренность, слова, которые она выбирала для отказа — каждый раз новые, — помешали ему сразу заподозрить, что его водят за нос. Да еще и в голове будто скопилась пыль из выдуманной жизни Маргариты Власьевой. Соображать было тяжело. В конце концов Олег пришел в клинику сам, но там ему сказали, что Рубинштейна нет и сегодня не будет, а к Сергею Разумовскому посетители не допускаются. Он приходил снова, он опять звонил, в том числе на Сережин телефон, который был всегда недоступен, он уже не сомневался, что Рубинштейн от него прячется специально, и не попытался прорваться с боем к нему в кабинет или к Сереже в палату только потому, что боялся дать повод и вовсе оградить нестабильного пациента от такого несдержанного «родственника» на неопределенный срок. И вот теперь, меряя шагами припорошенную снегом дорожку, Олег чувствовал себя персонажем одного из тех фильмов, где конфликт мог бы разрешиться простым телефонным звонком. Как будто он не сделал какой-то совершенно элементарной вещи и лишь поэтому не может встретиться с Сережей. Это казалось глупым, но Олег не видел способа добиться своего одновременно действенным, законным и внешне адекватным образом. Не мог же он штурмовать здание больницы или пытаться ночью влезть через окно. Нет, ему надо было поговорить с Рубинштейном. Ему надо было оставаться в рамках вежливости до последнего. Снова бредя к шлагбауму, Олег достал из кармана пачку сигарет, а следом за ней дешевую оранжевую зажигалку. Пачку он купил позавчера, вчера снял с нее пленку и фольгу, но ни одной сигареты так пока и не выкурил. Казалось бы, когда, если не сейчас. Но воздержание символизировало нормальную жизнь, в которой ему на самом деле не требовалась сигарета, чтобы взять себя в руки. А Сереже не требовалась госпитализация, чтобы не покончить с собой. Олег открыл пачку, вытащил и вставил в рот сигарету, но рука с зажигалкой остановилась на уровне плеча. К шлагбауму подъехал черный мерседес, и водитель в строгом костюме выскочил и обогнул машину, чтобы открыть заднюю дверцу справа. Рубинштейн выбрался наружу медленно, но ловко, одернул пальто, зажав под мышкой свой неизменный портфель, едва кивнул водителю, закрывшему за ним дверь, и мрачно уставился на Олега. Олег, ожидавший, что Рубинштейн сделает вид, будто не заметил его, так и замер, только нелепо взмахнув зажигалкой. — Ну, чего же вы? — сказал Рубинштейн недовольно, когда мерседес отъехал. — Вы разве не меня ждете? Лишь тогда Олег ожил и быстро преодолел еще разделявшие их несколько шагов, на ходу упихивая в карман куртки и зажигалку, и сигарету, которая сломалась в его пальцах. Бумага порвалась, и Олег, протянув было Рубинштейну руку, отдернул ее, когда заметил, что вся ладонь и пальцы покрыты мелкими крошками табака. — Да курили бы, что уж там, — насмешливо произнес Рубинштейн. — Мне совершенно все равно. — Нет, я бросил, — машинально ответил Олег и помотал головой. — Вениамин Самуилович, мне надо увидеться с Сережей. — Что-то случилось? — Нет, в смысле, да… то есть, вы сказали, неделю, а прошло уже больше… — Мне казалось, мы обозначили неделю как ориентировочный срок? Нарочито удивленный тон Рубинштейна разозлил Олега. Разговор сразу пошел как-то не так, Олег собирался требовать, однако чувствовал себя не ведущим, а ведомым — проклятая сигарета! Впрочем, дело, пожалуй, было не в ней. Рубинштейн находился на своей территории, у него были все ответы, он мог дать их или не давать, конечно, он понимал, что ситуация у него под контролем. Олег, отряхивая правую ладонь о левую, постарался представить, что у него есть хоть какие-то козыри в рукаве, хоть какие-то реальные права. — Конечно, — выговорил он и даже сумел улыбнуться. — Вот я на этот срок и ориентировался. Ну, поставьте себя на мое место. В клинике у вас мне говорят, что посетителей к Сереже не пускают, по телефону назначить встречу мне не удается, ваша помощница твердит, что свободных окон у вас нет. Я знаю, вы очень заняты… Он оставил конец фразы висеть в воздухе, и Рубинштейн с готовностью подхватил его: — Гм, да, это моя вина, — сказал он. — Я правда загружен, конец года, много общаемся с собственниками, помимо обычных дел, и я действительно просил Софу — это моя помощница, София, — хотя вы в курсе, — не назначать встреч, кроме тех, что уже назначены, ну, или если кто-нибудь из органов… я хотел сказать, от властей. Я не предполагал, что вы будете так беспокоиться, вы же понимаете, в лечении делать прогнозы сложно, где неделя, там может быть и две, и три, и… — Я понимаю, — на этот раз в паузу вклинился Олег. — Но и вы поймите, если бы я просто мог убедиться, то есть увидеться с Сережей… — Минут двадцать я вам, безусловно, уделю, — Рубинштейн потянулся как будто взять Олега под локоть, но потом отвел руку в сторону, указывая на вход в клинику. — Я занят, но уж не настолько. Прошу. Расположившись в кресле в «парадном» кабинете Рубинштейна на третьем этаже, Олег и впрямь уже начал думать, что вышло недоразумение. Это в целом соответствовало его представлению о врачах. Врач, особенно именитый врач, хороший врач, никогда не будет за тобой бегать — ты должен бегать за ним сам, ловить его, напоминать о себе, не забыть подарить коньяк, как можно чаще маячить на горизонте, чтобы добиться внимания — и даже не потому, что такой врач слишком много мнит о себе, а потому, что у него действительно куча дел и очень мало времени. С этой точки зрения Рубинштейн был, пожалуй, одним из лучших представителей архетипа. По крайней мере он вел себя вежливо и не казался любителем халявного коньяка. Поэтому Олег был спокоен, почти счастлив, произнося: — Вениамин Самуилович, если вам правда некогда… вы просто скажите, чтобы меня пустили к Сереже, а поговорить мы можем и потом… Я вам вполне доверяю как врачу. — Зачем вы торопитесь? — Рубинштейн, приглаживая волосы, сел напротив. — Погодите. Вы знаете, сколько у меня пациентов? — Много? — предположил Олег, пожимая плечами. — Вовсе нет. Довольно мало. Я практикую в частном порядке, у меня есть ряд клиентов, проблемы которых… скажем так, решаемы. Некоторые из них лежали в моей клинике, хотя я бы не сказал, что в этом была необходимость. Но для определенного типа людей это своего рода хобби. И клиника изначально создавалась… я не хочу говорить «с целью», но, положим, с мыслью о том, чтобы работать именно с ними. Это просто, это не требует большого количества дефицитных ресурсов, и я был заинтересован в этом, потому что я, как видите, немолод и считаю, что годы тяжелой — в самом деле иногда очень тяжелой — службы на ниве психиатрии дают мне право на комфортную практику теперь. Но в последнее время я стал сомневаться в том, что мне нужно это право. — Вениамин Самуилович… — начал Олег, воспользовавшись короткой паузой, но Рубинштейн, будто его не услышав, продолжил: — Когда я был моложе, я много работал с тяжелыми больными. С буйными, с безнадежными, с теми, чью болезнь нещадно усугублял образ жизни. Мне случалось обследовать преступников, которых голоса в голове заставляли идти на насилие. Старушек, которые третировали соседей, подозревая, что те пускают им в квартиры ядовитый газ. Вы, может, удивитесь, что я вот так сметаю их под одну гребенку, однако, видите ли, все это одинаково тоскливо. В сущности, все тоскливо. В детстве я обожал рассказы про Шерлока Холмса, но они очень далеки от жизни. Некоторые люди выходят из детства не сразу целиком, у них есть возможность привыкать к реальности постепенно. А кто-то делает это в один шаг и потом не может смириться… Я стал врачом, потому что мой отец был врачом, и я нашел, за исключением, может быть, первых нескольких лет, то, что и ожидал, — скуку. Шелуху. Но иногда попадается орешек… На этот раз Олег не попытался заполнить паузу, он просто не знал, что сказать. В течение еще нескольких секунд Рубинштейн задумчиво смотрел в стену за спиной Олега, а потом встрепенулся, и его взгляд вновь стал осмысленным и цепким. — Итак, вы хотели узнать насчет Сергея, — произнес он. — Не совсем, то есть да, но я… — Должен вам сообщить, что мы добились большого прогресса. — Правда? — сердце Олега бешено забилось, но то, что он чувствовал, нельзя было назвать ни волнением, ни радостью. — Прогресс, увы, не означает близости к выздоровлению, — Рубинштейн предостерегающе поднял руку. — Но я начал погружаться в проблему. Все несколько сложней, чем мне казалось вначале. Олег сглотнул и пробормотал отвратительно робкое: — Почему? — Впрочем, «несколько» — это преуменьшение. — На сей раз Рубинштейн, наверное, и впрямь его не услышал. — Я привык сглаживать углы. Пожалуй, все гораздо сложнее. — Что вы… имеете в виду? — Вам ведь приходилось слышать о раздвоении личности? Теперь сердце, кажется, совсем остановилось. Олег едва слышно произнес: — Да. — Конечно, все мы смотрели кино, там это толкуется очень интересно и загадочно. В реальности такого диагноза, в целом, не существует. Существует понятие множественной личности, существуют различные диссоциативные расстройства, это поле актуальных исследований, одним словом, вопрос не в том, как это называть. — А в чем? — Олег старался дышать ровно. — Вопрос в том, как это понимать, — Рубинштейн вдруг улыбнулся, впрочем, без особой радости. — Сначала вы рисуете мне картину шизофрении, Сергей показывает, в основном, симптомы депрессии и ничего больше, я все еще склонен верить вам, но начинаю думать, что вы преувеличили масштабы… а потом он внезапно впадает в буйство, громит мне палату, угрожает медсестрам — и после ничего об этом не помнит. — Он что? — переспросил Олег. — Он… Вениамин Самуилович, да, он становился агрессивней в какие-то моменты, но… — Но агрессия свойственна многим заболеваниям. Так я не мог ни о чем судить. Однако пришлось принять меры, и мне… — Какие меры? — Мне это казалось ужасно странным, настолько сдержанный, даже скромный человек, знаете, обычно склонность к агрессии на такой стадии заболевания все-таки видно. Я искал триггер… — Вениамин Самуилович, я начал говорить, насчет агрессии… — И нашел его! — торжествующе возгласил Рубинштейн. — Весь день провел, разговаривая с персоналом, никто не мог ничего вспомнить, все оказались бесполезны. Но я был последователен. Я побеседовал с каждым, понимаете? И дворник, как выяснилось, в то утро жег листья во дворе, тогда я подумал, может быть, запах гари… Это подходило. О, но он боролся. Он все понимает — и в то же время не понимает. Он не осознает в себе другую… назовем ее личностью для простоты, — однако чувствует ее, бессознательно пытается ее сдержать. Знаете, это прозвучит антинаучно, в конце концов, болезнь есть болезнь, она просто так не проходит, и все равно мне кажется, что в какой-то момент он был близок к тому, чтобы победить ее насовсем. Очень сильный человек, Сергей Разумовский. Я сжег почти целый коробок спичек… Воспоминания о костюме, огнеметах, зловещей маске ударяли в голову, словно пущенные сильной рукой мячи. Олег старался не подать вида, но Рубинштейн на него не смотрел, снова будто обращаясь к незримой аудитории у него за спиной. — Я уже решил, что был неправ, еще немного, и я бы ушел ни с чем. Но потом он все-таки явился. Все-таки вырвался. И наконец мы познакомились с настоящим Сергеем Разумо… — Нет! — воскликнул Олег, вскакивая на ноги. — Он не настоящий, Вени… настоящий тот, другой! Тот, который был здесь сначала! — Молчите! — прикрикнул Рубинштейн, и Олег от удивления упал обратно в кресло. — Не будьте глупцом! Они оба настоящие, безусловно. Да и нет никаких их! Это части одного человека. Зачем вы это от меня скрывали? Неужели вы надеялись, что какие-нибудь случайным образом назначенные препараты спрячут вторую личность навсегда? Так вот, во-первых, никакое навсегда не вечно, потому что мы не можем знать будущего. А во-вторых, любую болезнь исследуют, прежде чем решить, что с ней делать. Так дайте мне исследовать эту! Не мешайте мне. — Да, вы, наверное, правы, — севшим голосом произнес Олег. — Я не скрывал, то есть скрывал, но потому что… «Потому что Сережа убил Гречкина. Сережа убил Гречкина, а я был в безвыходном положении. Я не знал, что делать». «Думай! — приказал себе Олег. — Думай! И веди себя естественно». Он старательно вздохнул, прикрыл глаза и жалобно прошептал: — Просто я не разбираюсь в этом. Я побоялся. Вы сами говорите, это истории из кино. Как я мог… — Оставим, — неожиданно мягко произнес Рубинштейн. — Это случается. Тысячи пациентов скрывают информацию от врачей, всегда так было, всегда так будет. Все врут, да? Он подмигнул, и Олегу так захотелось поверить в то, что все будет хорошо, что он и правда почти поверил. Однако Сережа убил Гречкина. Сережа стал убийцей. А что если Рубинштейн уже знает об этом? Рубинштейн не прост, его улыбки, подмигивания, даже его гнев — маски. Но что тогда прячется под ними? Нет, вовсе не обязательно что-то плохое. Может ли Рубинштейн помочь Сереже? Все, что он наговорил: тоскливо, скучно, шелуха, однако иногда попадается орешек? Сережу ли он имел в виду, или это были праздные рассуждения? Хорошо это или плохо, если врач склонен играть в загадки? Может быть, это неважно. Олег ощутил вдруг ужасную, тянущую к земле слабость. — Наверное, — устало согласился он. — Вениамин Самуилович, я могу его видеть? — Мне казалось, мы поняли друг друга. Рубинштейн удивленно вскинул брови, а потом подался вперед так резко, что его кресло скрипнуло, сцепил руки в замок на столе и склонился, будто собираясь передать Олегу какой-то секрет. Олег невольно потянулся ближе к нему и только через пару секунд одернул себя и выпрямился. — Олег, вы, несомненно, важный элемент в жизни вашего друга. Очень важный элемент. Вы так сильно влияете на него, что ваше появление, так же как и ваше исчезновение, создает критические эпизоды. Смотрите сами, вы самоустранились, и через некоторое время мне удалось вскрыть корень болезни. Позвольте мне работать и дальше без… дополнительных факторов. Олег попытался сглотнуть, но в горле совсем пересохло. Он счел, впрочем, хорошим знаком то, что Рубинштейн не предложил ему воды, кофе или чаю — это было молчаливым свидетельством деловитости доктора, неприятия пустых жестов, самоотдачи и даже вдохновенности в работе, несмотря на склонность к пространным речам. Сережа тоже часто забывал предлагать гостям напитки, и не думал о том, что не все горят идеями так же ярко, как он. Может, и это сыграло свою роль. Может, Сереже очень повезло попасть именно к такому врачу. Чувство, что он не сумел, не выстоял, что он сдается, не покидало Олега, но он постарался не обращать внимания. Это жизнь, иногда в ней приходится выбирать из двух зол. Когда лучший выход невозможен, необходим компромисс. Олег притворился, что обдумывает слова Рубинштейна, а затем медленно произнес: — Но все-таки вы должны рассказать мне о лечении. Как условному ближайшему родственнику. Мы ведь договаривались. «Должны» — это прозвучало хорошо. Олег немного расслабился. Рубинштейн тоже как будто был доволен. Он расцепил пальцы, потер ладони одну о другую и сказал: — Ну разумеется. — Чем вы его лечите? — Психотерапией. — А… лекарства? Нейролептики? — Пока мы не уверены в диагнозе, назначать что-либо контрпродуктивно. Вы думаете, нейролептики — панацея от всего? Конечно, они окажут эффект, несомненно, это будет даже положительный эффект. Но они же и скроют от нас болезнь. От Олега не ускользнуло то, что Рубинштейн перешел на «мы» и «нас», будто включив его в некий консилиум лиц, ответственных за Сережину терапию. Теперь молчание с его стороны будет выглядеть как одобрение этой терапии. Однако в словах Рубинштейна был резон, Олег не находил в них ничего, с чем он не был бы, в сущности, согласен. С неохотой он кивнул. — Но, может, я мог бы его просто увидеть? — только спросил он. — Ну, так, чтобы он не видел меня. — Не стоит, — мягко возразил Рубинштейн, качая головой. — Это вам не даст успокоения, поверьте. Кроме того, это даже как-то… неуважительно. Будто бы он, в самом деле, подопытный объект или несмышленый ребенок. — Рубинштейн невесело усмехнулся. — Он вполне… дееспособен. А с любыми трудностями ему помогут. У нас отличный персонал, да и для меня он один из приоритетных пациентов. Не тревожьтесь. Плетясь прочь со двора больницы, Олег ощущал все-таки гораздо больше стыда, чем тревоги. Рубинштейн успокоил его, может быть, минут на пять, и, пока он, спустившись на первый этаж, разговаривал со старшей сестрой, которая ласковым голосом заверяла его в том, что Сережа чувствует себя настолько хорошо, насколько это возможно, его мысли были в порядке. Но на улице их как будто разбросал и перемешал между собой поднявшийся ветер. Олегу казалось, что он совершает предательство, и при этом он не мог найти изъяна в своем решении — в решении, которое он называл своим. Однако все, что говорил Рубинштейн, звучало так разумно. В армии Олег приучился выбирать быстро и отвечать за неверный выбор. Правда отвечать приходилось редко, выбор всегда был очевиден. Или не всегда? Когда он повел отряд осматривать здание у дороги — разве это было единственное решение? По букве да, они должны были обеспечивать безопасность на вверенном им участке, но по сути он ведь мог не вести туда ребят? Он мог пойти один — хотя одного его, наверное, не пустили бы. Они ведь считали, что в здании укрылась группа боевиков. Ладно, он мог отдать приказ возвращаться на базу и потом отвечать собственным званием, репутацией, может быть, головой, если бы на бомбу наткнулся кто-то еще. Но он выбрал действовать по инструкции. И его никто не осуждал ни за то, что он это сделал, ни за то, что он выжил. Он и сам научился себя не осуждать — разве что во сне иногда… Голову вдруг повело, в ушах зашумело, в глазах стало темно, и Олег почувствовал, что падает. Он инстинктивно взмахнул рукой в поисках опоры, хотя помнил, что находится посреди больничного двора, — и рука действительно сжала что-то мягкое и шершавое, достаточно крупное, чтобы он сумел, крепко держась за это нечто, устоять на ногах. Кто-то ойкнул резким мальчишеским голосом. Человек. Во всяком случае, человек. И живой человек, спасибо господи. Олег сжимал то, что определил как худенькую руку в шерстяном рукаве, пока его зрение не прояснилось. Это заняло всего около минуты, но минута в тот момент, конечно, показалась ему вечностью. Человек — мальчишка? — за которого он схватился, не делал попыток высвободиться и сбежать, и наконец мутный взгляд Олега различил, что никакой это не мальчишка, а юная девушка в коротком пальто, джинсах и стоптанных старых кроссовках. На эти кроссовки он долго смотрел, собираясь с силами, чтобы извиниться, но, подняв голову, только открыл рот от удивления. Девушка была ему знакома. *** — Правда, вы меня так жутко напугали, — сказала Алиса, вернувшись от вешалки, где повесила и свое пальтишко, и Олегову куртку. — Сначала я решила, что вы маньяк. А потом я поняла, что вам плохо, и обрадовалась, что рядом больница, а потом расстроилась, потому что подумала, как я сейчас буду звонить Катьке и повешу на нее какого-то мужика, когда ей вообще не до этого. Но тут я вас узнала. И вы уже начали в себя приходить. Я хотела все равно вам скорую вызвать. Почти то же самое она сказала ему сразу, как только он очнулся, и повторила еще несколько раз, пока они шли «посидеть в тепле, тут недалеко». Маленькая кофейня и в самом деле оказалась близко, но за те пять минут, что заняла дорога, Алиса успела сказать и спросить очень многое. Когда они жили в одном хостеле, она была совсем не так разговорчива. Олег по большей части не отвечал на ее вопросы, ему все еще было нехорошо. Алиса поняла это. Она усадила Олега за стол, быстро заказала ему на стойке какой-то травяной чай, помогла выбраться из куртки и попыталась пощупать лоб — тут Олег уже отвел ее руку в сторону. Он чувствовал себя то ли страшно невезучим, то ли бесконечно тупым, но уж никак не простуженным. — Спасибо, — снова сказал он. — Не нужно, — и на этот раз добавил: — Со мной такое бывает. На самом деле, именно такое бывало с ним еще в госпитале, когда он только начал вставать, а после выписки уже не возвращалось. Стресс или что-то похуже? Заболеть сейчас было бы совсем некстати. В любом случае, прежде чем думать об этом, следовало избавиться от Алисы. Олег улыбнулся ей как мог уверенно, и она ответила сочувственной гримаской. Поправила воротник кофты, тряхнула кудряшками, подула на свой кофе, заставив качнуться молочную пену, но не отпила, а поставила чашку обратно на стол и обхватила ее руками. Похоже, на разговорчивость ее пробило от нервов, и теперь, успокоившись, она не знала, что сказать. Говорить им в самом деле было не о чем. — Как там твои друзья? — спросил Олег, кинув в свой чай два куска сахара в надежде, что это как-то компенсирует полную неспособность соображать. — Друзья? — Алиса непонимающе распахнула глаза. — Ну, ребята, которые приезжали с тобой на концерт, — пояснил Олег. — Родион, кажется, и… — А, и Леша, — перебила Алиса. — Да они не то чтобы прямо друзья. Ну, начался призыв, Леша уехал прятаться в деревню, к тетке, потому что его летом отчислили. То есть, теперь он, наверное, вернулся, но я его не видела. А Роди, он вообще странный, он такой, знаете… — Знаешь, — сказал Олег. — Мы же были на «ты» в хостеле. Чего ты вдруг? — Да, ну… — Алиса мотнула головой, и кудри опять смешно спружинили. — Тогда как-то по-другому было. То есть вы… ты как будто другой теперь, я, то есть, не в плохом смысле, а как сказать… — Я понимаю. Ты говорила про Родиона? — А, да, Роди. Так вот, он странный, типа он может три месяца с тобой не видеться, а потом позвонит и такой: поехали в Питер. И ты едешь, потому что, ну, время приключений и все такое. — И ты поэтому приехала? Тогда, в сентябре? — Ну, может, — Алиса засмеялась. — Нет, я хотела на Интерпол, но одна бы не решилась, конечно. Ха, прикол. — Что прикол? — Что я тогда одна побоялась бы ехать, это на пару дней всего, а сейчас просто свалила с концами. — Навсегда? — насторожился Олег. Этого еще не хватало. Алиса одарила его торжествующей улыбкой, но потом пожала плечами и сказала: — Ну, как пойдет. Я сегодня на работу устраиваться хочу, в один магаз со всякой дребеденью — игрушки, подарки, украшения, в общем, прикольная мелочь. Если меня возьмут, было бы хорошо, а то денег впритык. Мне за комнату через две недели платить. Катька говорит… Тут Алиса стушевалась, отвела взгляд и пробормотала: — Да это вам не интересно. — Тебе, — поправил Олег. — Тебе, — согласилась Алиса, но смотреть продолжала в стол. Олег напряг память. Катька уже несколько раз появлялась в Алисиных речах, и эти появления были какими-то образом связаны с помощью Олегу, однако больше ничего в голове не всплыло. Надо было бы спросить, только вот Олег не хотел слишком уж глубоко погружаться в Алисину жизнь. Она была права, его это совершенно не интересовало. — А ты все еще в Питере, — прервала неловкое молчание Алиса. — Я думала, ты на несколько дней приезжал, как мы. Или ты уехал и приехал опять? — Нет, я остался, — сказал Олег. — В смысле, сначала я остался, но потом уезжал в Новосибирск, чтобы, — он сделал паузу, недоумевая, зачем вдается в подробности, но будто вареный мозг был не способен ни выбрать самые сухие факты, ни придумать правдоподобную ложь. — Чтобы уволиться со службы. А после вернулся. — Вы уволились? — от удивления Алиса наконец посмотрела ему в глаза. — Совсем? — Совсем. Мы на «ты». — Это… — Алиса помедлила. — Это же не из-за того, что Леша тогда сказал? — А что он сказал? — Да ничего, — смутилась Алиса. — Забей. — Вроде ему не нравились военные? Но я не помню, что конкретно он… — Ой, ладно, я уже поняла, что не из-за него! Ерзая на стуле, Алиса схватилась за свою чашку, а Олег внезапно понял, что улыбается. Наверное, он просто испытывал слабость к людям, которые имели смелость считать, что мир крутится вокруг них. Или просто к смелым людям. — Я по личным причинам, — сказал он и зачем-то еще добавил: — Мне просто нужно сейчас быть в Питере. — Ясно, — Алиса хитро сощурилась. — Но если ты тоже ищешь теперь работу, на мой магазинчик чур рот не разевать! В ее взгляде плеснул вдруг такой задор, что Олег не сумел удержаться от того, чтобы, продолжая тему, увязая все крепче, возразить: — Я не ищу работу. Пока нет. — Везет! — вздохнула Алиса. — Мне работа очень нужна, но я без образования же. — Но ты ведь уже учишься — или… — Училась, у нас там в шараге, — Алиса вздернула подбородок, линия ее скулы вытянулась в напряженную струну. — Забрала документы. Буду в следующем году здесь, в Питере поступать. — Неплохой план, — сказал Олег, и это прозвучало как насмешка. — В смысле, ты молодчина. Если точно знаешь чего хочешь, надо к этому стремиться. Нет, звучало все равно дерьмово, как наставления бездетного холостяка в адрес едва знакомой племянницы, которая в ответ кривится и думает: дядя, просто дай денег и уходи. Алиса, правда, не кривилась, а о чем она думала, одному богу известно. — Да я не знаю, чего хочу, — сказала она. — Ну, надеюсь до весны хотя бы определиться. То есть я хочу, конечно, закончить классный вуз и все такое. Айти было б норм, да? Но это как бонус. Я бы никуда не поехала и так и училась бы в своей шараге, если б не Катька. — А что она? — обреченно спросил Олег. — Ну, блин, она такая умница! Я по сравнению как в болоте увязла, как будто мне ничего от жизни не надо, и вообще, тупая. Олег нахмурился, но Алиса прыснула. — Это называется напрашиваться на комплименты, — сказала она со смешком. — Но ты мне комплименты не говори, потому что ты меня совсем не знаешь, вдруг я и правда тупая. — Уверен, что нет, — все-таки сказал Олег. — В любом случае, Катька гораздо умнее меня. Она и учится, и работает, и отец у нее больной, в смысле с сердцем, и брат младший еще в школу ходит. Это все на ней. А она не пришибленная и не злится ни на кого, она очень добрая и трудолюбивая, а я совсем не такая. — Ну, я и ее ведь не знаю… — промямлил Олег. — Может быть, ты ее видел, — внезапно огорошила его Алиса. — Видел? Вообще, Питер большой город, хотя мы могли, конечно, где-то встретиться… — Да нет, — хихикнула Алиса. — Я же говорила уже. Она в этой больнице работает, ну, откуда ты шел. Или ты не оттуда шел? Там двор вроде не проходной? — Оттуда, — машинально подтвердил Олег. Он не успел подумать о том, не стоит ли соврать, слишком неожиданной оказалась эта информация. — Я… не очень слушал, извини. Мне… нехорошо было. — Ага, — кивнула Алиса. — Понятно. Сейчас-то как? — Лучше, — с некоторым удивлением сказал Олег. Пока они разговаривали, головокружение и тошнота действительно прошли, тяжесть в висках спала и зрение вновь стало четким. — Это у тебя, ну, из армии? — тихо спросила Алиса и быстро добавила: — То есть ты не отвечай, если не хочешь. — Из армии, — протянул Олег, думая, как вернуться к разговору о Катьке, сам пока не понимая зачем. — У меня там… словом, несчастный случай был. Контузило и… в общем, неважно. Много всего было. — Ты поэтому в больницу ходишь? — Я… нет, не поэтому. — Прости, — потупилась Алиса. — Вот опять же, я жутко любопытная. А Катька никогда не в свое дело не полезет. — Так она твоя подруга? — уточнил Олег. — Ну, типа да, — Алиса исподлобья метнула в Олега почему-то подозрительный взгляд. — А что? — Да ничего, — Олег пожал плечами. Она вела себя как-то странно — то не могла молчать о своей Катьке, то вдруг сделала стойку на самый обычный вопрос. — Наверное, я ее все-таки не встречал. Я говорил только со старшей сестрой и… Он замолк, потому что тут память услужливо подкинула ему воспоминание о последней встрече с Сережей — точнее, о том, что ей предшествовало. — Катя, — произнес он. — Такая… повыше тебя? С темными волосами? Не совсем черными? В хвост их убирает? Симпатичная? Ну, в смысле… — Симпатичная? — перебила его Алиса. — Да она красавица! — Может быть, — Олег потер лицо ладонями, теплыми от чашки с чаем. — Вполне может быть. Мы с ней недолго говорили. И я думал не об этом. Собственно, я как раз сильно задумался тогда, встал посреди коридора, а она… она меня ну, перезагрузила, что ли. Пошутила что-то, я не очень помню… Впрочем, такое имя, Катя — может, это и не она. — Она, она, — Алиса улыбалась. — Она это умеет. Глаза зеленющие, жесть, да? Олег помнил Катины глаза скорее серо-зелеными, если не вообще темно-серыми, однако кивнул, соглашаясь. — У нее чувство юмора такое, — заторопилась добавить Алиса. — Она очень спокойная внешне, даже тихоня. От нее вообще не ждешь. Но с ней дико просто весело. Мы в тот день после Интерпола так угорали надо всем подряд, нас девочки из комнаты в хостеле на улицу выгна… ли. Алиса осеклась, будто сказала лишнего, но Олег не понял, что именно было лишним, да и заботило его сейчас другое. — А она рассказывает про… свою работу? — спросил он, надеясь, что голос звучит непринужденно. — Иногда, — пожала плечами Алиса. — Ей туда типа повезло устроиться, она говорит, там персонал отборный, тысяча проверок и все такое, с улицы никого не возьмут. Но у них какая-то партнерка теперь с ее институтом, чувак один у них лекции читал, в смысле, доктор, и вот они взяли все же парочку студентов, и Катьке как раз выгорело. Ну как выгорело, она лучшая на курсе вообще-то. То есть, она говорит, она не одна такая, у них несколько отличников, еще потом, у нее бабушка была врач, и вроде как в деканате кто-то знал ее и посодействовал, ну, из уважения, но блин, это она так, прибедняется и выдумывает глупости. Она считает, что нельзя себя хвалить. Я ей говорю, как хочешь, тогда я тебя хвалить буду… — А про пациентов? — перебил Олег. — Не-а, — Алиса мотнула головой. — Ну, может, совсем чуть. Там, скажет, может, во что какая-нибудь клиентка была одета, например. А так нет, это же нельзя. В общем, про тебя не рассказывала, не волнуйся. Алиса смеялась, но Олегу было не до смеха. Он и хотел завести разговор о Сереже, и боялся. Если попросить Алису, она могла бы поговорить со своей Катей, а Катя легко бы узнала, в каком состоянии Сережа на самом деле. С другой стороны, если Катя о пациентах не треплется, Алиса не должна быть в курсе, что у Рубинштейна лечится Сергей Разумовский, и, может быть, лучше так все и оставить? А что если Алиса врет? Не будет же она первому встречному мужику говорить, что ее подруга нарушает врачебную тайну… — Извини, — Алиса смущенно замолкла. — Это не повод для шуток, я знаю. То есть юмор помогает, но он должен быть уместен. Над болезнью нельзя смеяться… — Я не болен, — сказал Олег. — В смысле, я не лечусь в этой клинике. Я навещал друга. — Ой. Того друга, к которому ты тогда в Питер приехал? С чего бы, ну с чего бы? Как будто у человека может быть только один друг. Олег так и не решил, попытается ли что-нибудь узнать через Алису, но солгать ему показалось некрасиво, словно бы он чего-то стеснялся. — Да. Так совпало, он нездоров, и ему стало хуже. Мы очень близкие друзья, и у него нет родственников… нет никого, кто мог бы… — Ох, — Алиса сделала жалостливое лицо, и Олегу тут же захотелось встать и уйти. Он терпеть не мог, когда его жалели. — Мне очень… — Расскажи лучше про Катю, — перебил Олег. — Вы давно знакомы? — Да нет, мы же познакомились на том концерте, — медленно произнесла Алиса. — Я говорила. Это вот уже мое везение. Потому что Катька, ну, я сказала, у нее больной отец, и младший брат там тоже. Поэтому она только с инста на работу, домой и обратно. А тут приехала в гости сестра ее отца, тетка то есть, и у нее оказался свободный вечер. Ей даже билет случайно достался, на улице продавали, ну, наверное, перекупы. Она сама вообще Интерпол не слушает, ну, слушает то есть немного, известные песни знает. И на концертах не была она сто лет, и до этого тоже редко. Она говорит: ну вот так спонтанно вышло, мне что-то подсказало пойти, хотя билет дорогой. А я говорю: я знаю что… Алиса вдруг умолкла, и Олег поторопился обозначить, что внимательно слушает: — И что же? Алиса помялась, а потом, не отвечая, продолжила, перескочив сразу как будто в конец: — Ребята пошли куда-то бухать, а я Катьку позвала в хостел, у нас еще бутылка вина была. Мы сначала сидели… мы сидели… в общем, потом пришли девочки, соседки. Но мы все равно сидели еще, пока нас не выгнали. Ну, нам пришлось до утра гулять, потому что развели мосты, а потом я Катьку домой проводила, она взяла свои вещи, переоделась, и мы пошли в ее институт. Она говорит, хорошо, что сегодня на работу не надо, домой приду, посплю, а мне вообще спать не хотелось, вот ни капли. И уезжать не хотелось, я даже заплакала. Плачу и думаю, как глупо, только вчера познакомились, она подумает, что я шизанутая. Она тогда шутила тоже. А потом говорит, и я не хочу, чтобы ты сейчас уезжала. Ну, я и поменяла билет на вечер, в хостел сгоняла, потом ждала ее из института в кафе. Она с двух последних пар свалила, хотя она вообще не прогуливает! Короче, блин… Я очень много говорю. — Нет, — возразил Олег. — Ты говори. От этой истории, которой у него никогда не было и которую он наконец узнал, его охватило тоскливое, какое-то ностальгическое спокойствие. Он упустил возможность пережить это сам, и тем не менее он понимал, каково это. Они с Сережей застревали в центре из-за мостов, и он не менял билет, нет, этого он сделать не мог, но Сережа забивал ради него на институт, не спал ради него, бросал и свои личные проекты, чтобы побыть с ним, — вовсе не из альтруизма, бросал, просто потому что с Олегом ему хотелось быть даже больше, чем со своим компьютером, — и как мог Олег думать, что это изменится? Да, люди расходятся в разные стороны, связи слабеют, и рушатся отношения, детская дружба начинает тяготить, а любовь гаснет или превращается в привычку. Но есть ведь и другие, те, с кем этого не случается. — Я так мучилась, — говорила Алиса, уже особенно не прячась за недомолвки и иносказания. — Я вся развалилась просто. Мне дома все обрыдло за один день, только переписка с Катькой спасала. И звонки. А потом она говорит, вот бы ты приехала. И я отвечаю, я приеду — и знаю уже точно, что приеду. А она стала меня отговаривать, типа не надо ради меня, у тебя учеба, а что мне эта учеба, когда я вообще сосредоточиться не могу? И ради чего еще ехать, если не ради… нее? Ну, понимаешь? Я ночью сбежала, на вокзале ждала поезд. У меня мама только, я записку ей оставила, она так орала по телефону потом. Но мне восемнадцать уже есть. Она про Катьку не знает, думает, я хочу развлекаться и гулять тут и к Новому году обратно прибегу. Ей подруги так говорят. Но я не прибегу. Я здесь останусь. Я комнату снимаю, деньги немного есть, найду работу, если не продавцом, то хоть унитазы мыть, не знаю. Главное, Катька тут… Может быть, это случится с Алисой, и через год она перестанет понимать, почему ее охватило такое безумие. А может быть, она тоже из тех, других. Олег улыбался ей ласково и безмятежно. Он понимал, что лучше бы ему постараться думать прагматично и что синицу, попавшую в руки, нельзя теперь отпускать. Катя могла бы по крайней мере успокоить его, сказать, что с Сережей все нормально, что лечение движется — уж это вряд ли было секретной информацией. Но улыбался Олег не поэтому. Просто на короткий миг ему показалось, что все в самом деле будет хорошо. Он и сам уже почти влюбился в Алисину Катьку — в идеальный образ, в олицетворение чуда, — и в тот момент верил, можно сказать, почти уверовал в мощное, непоколебимое чувство, которое обязательно преодолеет все.