Другой

Около двух часов ночи Олег стоял перед стеллажом в спальне Маргариты, и ему было страшно. Маргарита искала для него простыню и наволочку в большом шкафу, который занимал добрую часть прихожей, и из коридора доносились стуки, шорохи и ее приглушенное ворчание, а Олег смотрел на стеллаж, снизу доверху заполненный сборниками стихов Николая Власьева, подсвеченный несколькими лампами, зацепленными за края полок, возвышающийся ровно по центру противоположной двери стены, будто алтарь, и не знал, что думать. Тетрадка, которую ему дала Маргарита, была заполнена на треть подробными фактами из биографии Николая Сергеевича: где он родился, где учился, в какие ходил походы, какие любил книги, кто были его друзья — когда они еще были, — Олег записывал все это и сразу же забывал, а кое-где просто выводил невнятные каракули. Удивительно, что Маргарита его не раскусила, но та, кажется, просто глубоко увязла в воспоминаниях. Она бы проговорила, пожалуй, до самого утра, однако в какой-то момент Олег зевнул так, что щелкнула челюсть, и она, спохватившись, постановила, что рассказала ему достаточно. Олег, несколько отупевший от возвышенного, но вместе с тем по-школьному сухого описания жизни покойного, молча встал и собрался прощаться, а когда Маргарита предложила ему прикорнуть у нее на диване до утра, не ответил сразу «нет» только из медлительности. Так он и оказался в комнате, где увидел забитый тоненькими книжками стеллаж. Спать ему расхотелось немедленно. В голове зароились мысли: о болезни, о смерти, о тщетности любви, бесплодной любви. В конце концов Маргарита не смогла сделать ничего, кроме этого алтаря. Даже журналист к ней приехал не настоящий. — Сейчас я вам постелю, — раздался голос из-за Олеговой спины. — Можете не стесняться, у меня бессонница, так что я вас не потревожу, комната в вашем распоряжении. Я разбужу вас… в семь? — Знаете, я, наверное, пойду, — пробормотал Олег, не в силах отвести взгляд от стеллажа. — Извините за беспокойство. Маргарита не ответила. Ее негромкие шаги проследовали к дивану, потом от дивана к центру комнаты. Только оказавшись рядом с Олегом, она насмешливо произнесла: — А что вас так удивляет? Я же вам говорила, в магазины эти книги пристроить не удалось. Я уже не делаю попыток. После моей смерти они, вероятно, пойдут в утиль. — Почему вы развелись? — вдруг вспомнил Олег. — Вы ведь развелись с ним до того, как он умер? — Мы не разводились, — резко ответила Маргарита. — Кто вам это сказал? Олег покосился на нее. Поджав сухие губы, она смотрела на стеллаж, и Олег не придумал ничего лучше самой простой лжи: — Я… прочитал об этом. — Врете! — взвилась Маргарита, разворачиваясь к нему. — Вы не могли об этом нигде прочитать! Вы даже о Коле ничего не выяснили, прежде чем приехать ко мне! — Но я… — Вас всех интересует только грязное белье! — Нет, клянусь, я… — Кто вам сказал? Теперь Маргарита обратила полный огня взор на Олега, и Олег невольно повернулся к ней. Она вся подобралась и ощетинилась, широко распахнула глаза и подняла к груди сжатые в кулаки руки. Она казалась готовой и в самом деле ударить, и в смятении Олег выпалил первое, что пришло ему в голову. — Я… выяснял насчет Разумовского… Он собирался сказать, что писал статью о Сереже и в поисках чего-нибудь интересного о нем наткнулся и на информацию о семействе Власьевых, однако реакция Маргариты заставила его умолкнуть. Пламя в ее глазах не потухло, но в миг стало каким-то бурым, цвета гниющих осенних листьев. Вздрогнув, она опустила руки и сделала шаг назад. — Что вам за дело до Разумовских? — с презрительной гримасой произнесла она. — Я… просто думал написать об их сыне, и… — О сыне? — Маргарита взглянула на Олега вдруг с такой неприязнью, что он почти отшатнулся. — Вы в своем уме? Что вы можете написать об их сыне? — Вы хотите сказать, что ново..? — О ребенке, не дожившем и до пяти? Хотя, я понимаю, это вопрос формулировок. Вы делаете вид, что пишете о погибших детях, а на самом деле только поливаете грязью их несчастных родителей! Но разве они виноваты в своем безумии? Скажите мне, разве я виновата в том, что Господь так распорядился моим разумом? Мы ведь не выбирали это. И она тоже этого не хотела. — О погибших детях? — одними губами повторил Олег. — Нет, я вовсе… Усилием воли он заставил себя замолчать. Что бы Маргарита ни знала о Разумовских, это что-то требовалось из нее вытянуть. Щепетильность была ему плохим союзником, он должен был хитрить и лгать, причем убедительно, а не надеяться на то, что Маргарита просто не обратит внимания на его заминки и неуверенный тон. Ради бога, он уже стал преступником, что значит теперь небольшая ложь женщине, которая завтра вполне может счесть его своей галлюцинацией? — Прошу прощения, я не думал, что это может вас так расстроить, — Олег нашел в себе силы улыбнуться и даже мягко тронуть плечо Маргариты костяшками пальцев. Та дернулась, будто от удара током, и выцедила: — Не трогайте меня. Уходите! — Я уйду, — пообещал Олег. — Я только хочу объясниться. Про Разумовских я прочитал в архивах, знаете, у нас в газете есть подшивки старых новостей, то есть не подшивки, конечно, а все давно оцифровано, искать очень удобно, в смысле, не то, чтобы я специально искал… — Олег набрал воздуха в грудь и улыбнулся еще шире. — Видите, я даже толком не помню, как наткнулся на это все. Просто меня та история чем-то зацепила, знаете, вы вот говорите, что ребенок погиб… Маргарита сделала нелепое движение головой вперед, напомнив на секунду бросившуюся за добычей большую костлявую птицу, однако ничего не сказала. Олег, чуть подождав, продолжил, стараясь ступать к цели как можно мелкими шажками: — Но в той статье про это ничего не было, понимаете? Семейная пара погибла, а судьба ребенка остается неизвестной, как-то так там было написано. И мне пришло в голову его разыскать, вдруг он все-таки жив, а почему — не знаю, если честно, может быть и чисто от скуки. Я в детстве хотел стать детективом. Так и начал я рыться во всяких подборках, а там многое можно найти, ну, просто списки всякие, упоминания, официальные бумаги. Вас вот и нашел, и Николая… Сергеевича, конечно, но про него тогда особенно не читал, потому что меня не это занимало. Я в основном говорю про документы: ну, в том числе про браки, про разводы. Оттуда я об этом и знаю. Олег чувствовал, что ложь у него выходит нестройная и даже глупая. Поэтому он частил, старался говорить побольше, надеясь усыпить бдительность Маргариты одним только напором и объемом, запутать ее бессвязными предложениями, обезоружить улыбкой и мягкостью жестов. Он знал, что не умеет выглядеть по-настоящему опасным, максимум — угрюмым и неприступным, и это мешало ему на службе, но могло помочь сейчас. Маргарита смотрела на него без всякого выражения, ему то казалось, что она верит его словам, то — что она вот-вот расхохочется и выставит его вон. Как бы то ни было, она молчала, и ему приходилось продолжать: — И к вам меня отправили как раз потому, что я о вас уже в курсе. Ну, надо же было кого-то отправить. Я, собственно, не собирался той истории касаться, это же совсем другое… просто раз зашел разговор… Разумовские вам были… дайте припомнить — мать была сестрой… — Двоюродной, — хрипло поправила Олега Маргарита. — Двоюродной сестрой. И все равно у нее та же была беда. От отца унаследовала. Папу Николая Сергеевича, того миновало, а отец Маринки был родной его брат, он Маринке и передал. Маринка, по мнению Маргариты, видимо, не заслуживала ни отчества, ни даже полного имени, но сердце у Олега забилось так часто, что стало как будто мешать легким набирать воздух. Вдохнуть было тяжело. Это же Сережина мама, сказал Олег про себя. Конечно, Сережа должен был помнить, как ее зовут, или просто знать, у него же были какие-то документы, но с Олегом он никогда этой информацией не делился. Марина Разумовская. — Значит, она тоже была нездорова? — осторожно уточнил Олег. — На всю голову дура больная, — с неожиданной грубостью подтвердила Маргарита. — Только ей это как кость в горле было. Делать ничего не делала. Психоз пережила, и дальше пошло. Ну, и родители не хотели, чтоб диагноз, в детстве ее в больницу-то забирали, так они там договаривались. А потом взрослую попробуй забери, сама уже знала как что. Аминазин доставала где-то. Коля с ней редко виделся, а я вовсе несколько раз. Мужика своего она за три месяца окрутила, свадьбу сыграли, он и не в курсе был, похоже, что у нее мозги не на месте. — Это бы его остановило? — Шут его знает. Маргарита развела руками. Флер строгой учительницы с нее слетел вдруг как-то весь разом, буквально на глазах она постарела, осунулась и высохла. Глядя себе под ноги, она, шаркая, отошла к дивану и села прямо на простыню, которая предназначалась Олегу. — Может, и не остановило бы, — ворчливо сказала она. — Маринка красивая была очень и одевалась модно. За собой ухаживала, когда не в психозе. Подождите, у меня фотографии есть. Встав, Маргарита отошла в угол комнаты и неловко присела на корточки перед стареньким кинескопным телевизором. Телевизор стоял на мощной коричневой тумбе, опиравшейся на неожиданно тонкие косые ножки. Маргарита, щелкнув уже вставленным в скважину ключом, распахнула ее дверцы, и те разошлись с сухим скрипом. Внутри Олег разглядел стопки бумаги: книги, газеты, может быть, те самые школьные тетрадки. Откуда-то из дальней части тумбы Маргарита извлекла большой фотоальбом в темно-зеленой матовой обложке и, оставив дверцы открытыми, подошла с ним к Олегу. Олег едва удержался от того, чтобы вырвать альбом у нее из рук. Вместо этого он только пристроился к ее боку, когда она подняла тяжелую обложку. Из-под обложки на Олега глянули какие-то младенцы, и он испугался, что сперва ему придется выслушать изрядный кусок родословной Власьевых, но Маргарита принялась споро листать страницы. Ее острый локоть то и дело тыкал Олега в живот. Наконец, ближе к концу альбома она остановилась. Длинный костлявый палец лег на одну из фотографий. — Вот она, Марина. И вот. Всего карточек было три: одна маленькая, черно-белая, на какой-нибудь документ, и две сделанные, похоже, в фотосалоне, практически одинаковые, цветные, хоть и поблекшие, что еще больше усугублял полумрак в комнате. Олег уставился на них, затаив дыхание. Сперва ему показалось, что Марина вообще не похожа на Сережу, что тут какая-то ошибка. У нее было мягкое, овальное лицо, полные, капризно изогнутые губы, узкие плечи. Но вот нос — нос был, конечно, Сережин, прямой, широкий и гордый, а волосы на цветных фотографиях горели рыжим пламенем несмотря на плохое освещение. У Марины они были завиты и взбиты в высокую прическу, но Олег мог поклясться, что, если их вымыть и дать им просохнуть на ветру, они лягут точно так же, как Сережины. И посадка глаз, высокий лоб — все было то же самое. А если вообще не всматриваться в детали, если расфокусировать взгляд, смотреть как бы между прочим, то похожим казалось не только лицо, но и изгиб шеи, и манера сидеть неровно, одно плечо чуть выше другого… Олег удержал руку, поднявшуюся по собственной воле, чтобы тронуть фотографии, и тихо произнес: — Да, и правда красивая. — Безумица, — сказала Маргарита так, словно сама была совершенно здорова. — Вы, получается, не очень хорошо ее знали? — Да уж достаточно хорошо, больше и не надо. — Послушайте… Олег собирался попросить у Маргариты одну из фотографий, прекрасно понимая, что просьба будет звучать очень странно, и тут ему помог случай. Со стороны телевизора послышался шорох, и они оба обернулись туда. Из-под дверцы тумбы неторопливо, но с каждым мигом ускоряясь, вытекал ручей желто-серых газет. Маргарита сунула альбом Олегу в руки, метнулась к тумбе и принялась торопливо и неловко запихивать все назад. Олег, не дав себе раздумывать, дернул краешек удерживающей фотографии на месте пленки. Пленка поддалась с громким скрипом, но он не поднял голову, чтобы выяснить, привлек ли звук внимание Маргариты. Тут уж пан или пропал. Непослушными пальцами Олег выдернул самую нижнюю фотографию, одну из студийных, и сунул ее, согнув пополам, в задний карман джинсов, а потом быстро приладил пленку обратно. Она легла, конечно, неровно, и он скорее перелистнул альбом на несколько страниц назад и уставился в множество маленьких черно-белых фотографий с зазубренными краями: группа людей на фоне деревенских домов, мужчина и женщина, ребенок в нескольких ракурсах. Послышался скрип дверцы, и Олег перевел дыхание. Когда Маргарита опять подошла к нему, он, не дав ей заговорить, ткнул пальцем в фотографию пары. — А это, наверное, вы и Николай? — Это мои мама и папа. Маргарита потащила альбом у Олега из рук, и Олег не стал его удерживать. Вид у женщины был недовольный. Что если она все-таки заметила, как он похищает фотографию? Маргарита закрыла альбом и тяжелым взглядом уставилась на Олега. — Я вас, кажется, снова расстроил, — пробормотал Олег. — Извините. — О Маринке сто лет не вспоминала, — кивнула Маргарита. — Вы вот хотели знать, почему мы развелись? Так из-за нее же и развелись. Олег нахмурился. В голове пронеслось: красивая, безумица, окрутила мужика за три месяца. — Но она же… сестра, — неуверенно произнес он. — Из-за ребеночка, — сказала Маргарита, упрямо глядя Олегу в глаза. — Был у нас ребеночек. Больной родился, с сердцем. Врачи говорили, что не жилец будет, но жил ведь. Ходили за ним, в очереди стояли на операцию. И все хорошо было. А потом и Маринка тоже сына родила. Я его не видела никогда, но Коля говорил, что очень она его любила, больше всего на свете. Даже в больницу пошла наконец, по-нормальному лечилась. Но, может, уже поздно было, не знаю, а может, такая судьба. — Какая судьба? — пересохшим ртом выговорил Олег. — Какая, ну, сами же знаете. Подожгла квартиру, несчастная, и всех угробила. — Подождите, откуда это вам известно, что она подожгла? — Она, кто еще. Коля знал. Она в училище училась, так общежитие сожгла, целый этаж выгорел, ну, там разбираться не стали, на проводку списали. А в детстве гаражи во дворе спалила, это уж Коля сам видел. — И никому не сказал? — А чего говорить? Кто бы поверил, ребенок на ребенка наговаривает. Ей голоса велят поджигать, она и поджигает. Что тут сделаешь? «А может, она просто бредит?» — подумал Олег. Может, это ей голоса велят обвинять во всем Марину Разумовскую? Марина ведь выкинула Сережу из окна, это факт, это видели люди, которые его поймали, а Маргарита даже не в курсе, что ребенок выжил. Если Марина и виновата, по крайней мере она спасла сына. — Вот тогда Коля со мной и развелся, — бормотала себе под нос Маргарита. — Испугался, что со мной и сыночком нашим, Коленькой тоже назвали, сделает что-нибудь. Хотя он-то никогда ничего, и таблетки пил, и на уколы ходил, просто вбил в бошку себе. Маринка ему родственница была, значит, он тоже станет как она в конце концов. И я-то знала точно, что не станет, а толку. Год врозь прожили, а потом и Коленька отмучился, операции не дождались. Тогда уж он вернулся опять ко мне, пришел как собака битая… Олег боялся, что Маргарита заплачет, однако в ее глазах не было ни слезинки. Ее взгляд бегал по комнате, перепрыгивал со стены на стену и на потолок, но раз за разом снова возвращался к Олегу. От этого было не по себе. — Я прошу прощения, — опять извинился Олег. — Я не собирался ворошить… Очень вам соболезную. Я, правда, уже пойду… — Об этом, значит, тоже напишите? — спросила Маргарита. Выражение ее лица незаметно изменилось и теперь показалось Олегу вполне подходящим для человека не в себе: то ли хитрое, то ли злобное, текучее, готовое в любой момент принять ту или иную ипостась. — Нет, — сказал он. — Это… не моя тема. — Да, вы напишите, — сказала Маргарита, будто его не услышав. — Напишите, напишите. Жаренького добавите. А то никто и читать не станет. — Я подумаю. Я… пойду, в общем. — Мрази, — с холодной ненавистью произнесла Маргарита. — Вот это вы любите. Горелые кружева к творчеству шизофреников. Этого вы хотели? — Нет, я… — Распавшийся брак, больной ребенок и сестра-поджигательница! Конечно, вот что всем интересно! И как ловко вы все это из меня вытянули! — Но я не вытягивал, я только спросил о… — Я просила вас проявить уважение! Я вам запрещаю! Понимаете? Запрещаю! Маргарита опять сжала руки в кулаки, она тряслась всем своим большим, длинным телом, словно марионетка на ниточках. Олег отступил на шаг. — Хорошо, я… — Верните тетрадь! — Да, конечно. Выставив ладони перед собой, Олег попятился в прихожую, где быстро достал тетрадь из внутреннего кармана куртки, куда убрал ее ранее. — Вот, — сказал он, протягивая ее Маргарите. Маргарита выдернула тетрадь из его руки и плюнула резким: — Убирайтесь. Молча Олег накинул куртку, сунул ноги в ботинки, шнурки, не завязывая, спрятал под язычок — завязать потом, на улице. Выпрямившись, он произнес: — До свидания. — Если вы хоть одно слово… Из какой вы газеты? Олег назвал первое популярное издание, которое всплыло в памяти, понадеявшись, что Маргарита туда писала, и, видимо, угадал. — Если я увижу там хоть одно слово о Николае Сергеевиче, я подам на вас в суд! Глупо было думать, что таким образом я сохраню в мире память о нем. До чего глупо! Нет уж, такая память не нужна ни мне, ни ему! С каждым словом она оживала, выпрямлялась, расправляла плечи. Олег взялся за ручку замка, боясь, что не сможет открыть дверь самостоятельно. — Я не буду ничего писать, — совершенно искренне пообещал он. — Извините меня. — Пошел вон! — бросила Маргарита. Замок, к счастью, поддался, Олег повернул ручку дважды, распахнул дверь, выскочил на площадку и, больше не оборачиваясь, заторопился вниз по лестнице, стараясь не потерять на бегу обувь. — Подонок! — крикнула ему вслед Маргарита. — Хапуга! Жулье! Почему он хапуга и жулье, Олег не понял: возможно, потому, что, по мнению Маргариты, брал деньги за работу, которая заключалась в поиске и публикации грязных подробностей о жизни достойных людей. А Олег не сомневался в том, что Николай Сергеевич, каким бы он ни был поэтом, был достойным человеком. Он не сомневался в том, что Марина Разумовская всем сердцем любила свою семью и не хотела нести людям смерть. Отойдя от дома Маргариты где-то на полкилометра, Олег достал из кармана фотографию Марины. На улице было темно, даже под фонарем толком не получалось ничего разглядеть, но ему показалось, что она улыбается грустно и понимающе. Олег знал, что Сережа тоже не желал того, что сделал. И все-таки он был виновен. В глубине души Олег всячески оправдывал его, может быть, думал даже, что полиция, если обо всем и узнает, то примет его аргументы, согласится, что у Сережи были обстоятельства… Конечно, у Сережи были обстоятельства. И, конечно, полицию это особенно волновать не будет. Полиции безразлично, в какой бездне отчаяния оказался человек, прежде чем совершить преступление, она работает с фактами, и это правильно. Поэтому Олег тоже будет работать с фактами. Факт первый: Сережа находится в больнице. Факт второй: тучи над ним сгущаются. Вывод: надо забирать его оттуда и увозить хотя бы куда-нибудь в ближнее зарубежье, пока не стало слишком поздно. Рубинштейн не может удерживать пациента насильно, не может отбирать у него средства связи, это нарушение прав человека. Если он не хочет, чтобы полиция заинтересовалась уже и им, ему придется уступить. Однако, вернувшись в Питер, Олег успел растерять половину уверенности и, чтобы не передумать совсем, не стал заходить в отель, а поехал сразу в клинику. Было достаточно рано, и он надеялся, что Рубинштейна вообще не окажется на месте, а с сестрами удастся договориться. И поначалу ему даже повезло: девушка за стойкой регистратуры была занята разговором с какой-то дамой в белоснежной шубе. Олег, надевая бахилы, с улыбкой кивнул охраннику, а потом просто пошел вперед, на каждом шагу повторяя про себя: у меня есть право здесь находиться. У меня есть право здесь находиться. Его не остановили. Возможно, он примелькался, действительно, этого охранника он раньше уже видел, а администратор его, похоже, просто не заметила. Поднимаясь на второй этаж, Олег раскланялся с двумя мужчинами в синей спецодежде, которые доброжелательно улыбались ему в ответ. Ну конечно, вряд ли Рубинштейн выдал всем инструкции ни в коем случае не пускать его к Сереже, это было бы странно, это вызвало бы ненужные вопросы и разговоры за спиной. С самого начала требовалось всего лишь почувствовать себя в своем праве, поступить по-своему, делать то, что очевидно необходимо. С воодушевлением Олег преодолел последние метры до Сережиной палаты — хорошо, что он помнил номер, — стукнул дважды в хлипкую дверь и нажал на ручку. Но в палате Сережи не оказалось. Там вообще никого не было, и на аккуратно заправленной кровати сегодня явно никто не спал. Сердце, замершее от предвкушения и страха, сорвалось с места, споткнулось и нервной дробью заколотило в ребра. Олег беспомощно огляделся. И что делать теперь? Очевидно, Сережу куда-то перевели. Но не будешь же заглядывать в каждую палату. А может, он просто ушел домой? Может, он хорошо себя чувствовал всю неделю и Рубинштейн наконец отправил его на амбулаторное лечение? Нужно позвонить… Олег достал телефон, выругался и убрал его обратно в карман. И почему он не носит с собой зарядку? В коридоре было пусто. Олег прошелся туда-сюда, приложил ухо к нескольким дверям, но везде его встречала тишина. Отчаявшись, он все-таки заглянул в палаты, находившиеся рядом с Сережиной, однако никого не обнаружил и там. Но просто так он уйти уже не мог. Спросить в регистратуре? Олег спустился на первый этаж и затормозил около лестницы — не хотелось обнаруживать свою неосведомленность. Тут уж ему наверняка скажут, что необходимо разрешение Рубинштейна. Ладно, значит придется все-таки поговорить с ним, это не катастрофа. Он не имеет права удерживать Сережу, и надо только помнить об этом. Олег заставил себя выпрямить спину и сделал уже шаг к вестибюлю, но тут заметил, что справа по коридору к нему приближается кое-кто знакомый. — Катя, — тихо произнес он, когда девушка поравнялась с ним. — Здравствуйте. Катя выглядела задумчивой и усталой. На ней была теплая куртка, на плече висела большая тряпичная сумка, она явно собиралась домой — после ночной смены? Олега она не замечала и даже вздрогнула, когда он ее окликнул. Олег улыбнулся ей как мог ласково. — Простите, я вас напугал. Вы меня помните? Катя склонила голову набок, рассматривая его, потом заправила за ухо выбившуюся из узла на затылке прядь и кивнула. — Помню. Вы Олег. — Точно. — Вы с нашей встречи так обросли. Олег, который все это время пренебрегал и стрижкой, и зачастую даже бритьем, только развел руками. — Ладно, — Катя вдруг отвела взгляд. — Извините, я в универ опаздываю, у меня смена впритык сегодня. Она дернулась в сторону выхода, и Олег схватил ее за локоть. — Подождите! Я только один вопрос… вы же помните, я к Сергею приходил? Катя высвободила руку из его пальцев и кивнула на этот раз, как показалось Олегу, с неохотой. Ее и без того недовольное лицо как будто посерело, Олег запомнил его совсем другим. Но, разумеется, она устала, с ночной смены сразу в университет, наверное, в этом было все дело. — Его перевели в другую палату? — Да… — протянула Катя. — Его… да, в другую палату. — Не подскажете, куда мне? Я здесь несколько дней не был, так получилось. Катя посмотрела на Олега с жалостью, и Олег попытался отогнать внезапную уверенность в том, что к Сереже он все-таки сегодня не попадет. — Я не знаю, — сказала Катя. — Его перевели в отделение, где я не работаю. — Но просто скажите, где оно находится, я там спрошу. — Там… туда не пустят так, нужен пропуск. Или попросите врача, он может привести пациента на встречу. — Хорошо. Кого можно попросить? — Вашего лечащего врача, — Катя опустила голову. — Извините, мне правда надо идти. — Катя, — Олег опять поймал ее за рукав. — Скажите мне хотя бы, с ним все нормально? — Да он же в психушке, какое нормально, — в Катином голосе прорезались прежние насмешливые нотки, и Олег нашел в себе силы криво улыбнуться. — Но в остальном? — Я его не видела с тех пор, как его перевели. Да и до этого только пару раз. — Но когда вы его видели, он был..? — Я не хочу вам врать, я толком ничего не знаю, правда. — Послушайте, если честно, Рубинштейн не пускает меня к нему… — решился признаться Олег. Он не сомневался, что Катя будет держать его откровения при себе, но сможет ли она чем-то помочь? — Он говорил об этом так логично, я вроде был согласен, что Сереже надо побыть одному, но прошло столько времени, я… Катя вдруг подалась вперед и тронула его грудь. — Молчите, — тихо сказала она. — Но я… — Да молчите, блин! — Катя… — Олег! — раздался откуда-то сбоку знакомый голос. — Мы с вами назначали встречу? Олег успел сориентироваться и, не поднимая головы, быстро, одними губами прошептал: — Мой телефон есть у Алисы. Пожалуйста. Он успел заметить, прежде чем повернуться навстречу Рубинштейну, как расширились Катины глаза. Но, несмотря на это, она тоже не замешкалась. Как-то сжавшись, сделавшись в один миг неприметной, она заторопилась к выходу, и даже со спины было видно, что она хочет уйти как можно быстрее. Проходя мимо Рубинштейна, она поздоровалась, тот в ответ едва кивнул, все его внимание было обращено на Олега. — Мы с вами договаривались? — повторил он вопрос, пожимая Олегу руку. — Странно, я… — Нет, не договаривались. Я хотел бы видеть Сережу. Да, это прозвучало неплохо, ни одного лишнего слова. Никаких реверансов. Рубинштейн понимающе, но холодно улыбнулся. — Давайте пройдем ко мне, у меня есть минут пятнадцать и… — Подождите, — перебил его Олег. — Вениамин Самуилович, я готов — нет, я хочу с вами пообщаться, но сначала мне надо увидеть Сережу. — Что-то случилось? — Да. Его заместитель из Вместе очень просил меня с ним переговорить, — нашелся Олег. — Вы понимаете, он же генеральный директор, и есть срочные вопросы… — Так попросите заместителя прислать документы курьером, мы все передадим. Я, кажется, с ним разговаривал по телефону как раз… — Речь не о документах. — Не вижу причин, почему нельзя изложить вопрос в письменном виде. — А я не вижу причин не пускать меня к моему другу. Уже почти месяц прошел! В чем дело? Вы что-то от меня скрываете? Он в порядке? Вы же понимаете, что не можете держать его здесь против воли? — Кто вам сказал, что это против воли? — А что я должен думать? От него самого я ничего не слышал, вы даже не даете ему телефон! — Не кричите, — Рубинштейн скривился. — Вы хотите услышать это от него? Извольте. Все-таки пройдем в мой кабинет. Я приведу его, раз вы так настаиваете. Олег оторопело замолчал. Он только теперь осознал, что пошел в наступление так решительно потому, что и не надеялся на успех. Шагая за Рубинштейном по коридору к его рабочему кабинету, он пытался придумать, о чем обязательно надо поговорить с Сережей — на случай, если у них будет мало времени, — но в голову ничего теперь не лезло. Конечно, Рубинштейн не оставит их наедине, на это не стоит и рассчитывать. Тогда тем для разговора остается совсем мало. Значит, и правда передавать ему то, что сказал Юрий? Да, очень красиво говорить человеку, у которого и так полно проблем, что его собираются еще и уволить. — Садитесь. Рубинштейн указал Олегу на стул, а сам принялся возле шкафа в углу снимать верхнюю одежду. Олег сел на самый краешек. Расслабиться никак не получалось, мышцы уже ныли от постоянного напряжения. Просто увидеть его, спросить, как он себя чувствует, вот и все. Сказать: я тебя люблю, я тебя жду. Может быть, все будет хорошо. Полиция ни о чем не узнает, Сережа избавится от своего буйного альтер-эго, может быть, они даже встретят Новый год вместе. Рубинштейн, облачившись в белый халат, проследовал к двери, на ходу бросив сухое: — Минут десять подождите. Теперь Олегу было неловко, что он повысил голос. В конце концов, Рубинштейн просто делает свою работу. Возможно, его методы жестки, но иногда именно жесткие методы приносят плоды. Как бы ни было неприятно, позже придется перед ним извиниться. Олег не знал, сколько времени прошло на самом деле: он остался без телефона, а в кабинете Рубинштейна не было часов. Ему казалось, что он просидел в томительном ожидании гораздо больше десяти минут, но когда ручка двери щелкнула, захотелось вдруг дополнительной отсрочки. Он понял, что боится увидеть Сережу. Однако сначала он увидел незнакомого плечистого парня в голубой униформе, видимо, санитара. Последним зашел Рубинштейн. Сережа между ними был едва заметен, невысокий и тощий, почти прозрачный, призрак. Олег попытался отыскать его взгляд, но он прятал лицо за волосами. Знает ли он вообще, для чего его сюда привели? Олег хотел его окликнуть, но горло сжалось от страха. Рубинштейн тронул санитара за плечо и указал ему на дверь, тот, не говоря ни слова, убрался в коридор. Дышать стало немного легче. Сережа, остановившись посередине кабинета, глядел куда-то в стену. Было трудно поверить, что он не заметил Олега даже сейчас. Рубинштейн аккуратно взял его за локоть и подвел к собственному креслу. Сережа послушно сел, теперь они с Олегом были в каком-то метре друг от друга, их разделял только письменный стол. Олег облизнул пересохшие губы и почувствовал, что может говорить. — Серый, — произнес он. — Привет. Сережа наконец посмотрел на него. Нет, Олег не мог сказать, что он выглядит плохо. По крайней мере не по сравнению с тем, как он выглядел при их последней встрече. Лицо не казалось более изможденным, скулы не заострились и глаза не запали сильнее, чем до госпитализации. Кожа даже как будто разгладилась, стала светлой, как на морозе. Волосы были чистые, должно быть, недавно вымытые. И все-таки Олег ощутил ничем не объяснимый ужас. Из желудка лед растекался по его телу во все стороны, проникая в другие органы и даже кости. Однако нужно было что-то говорить, и он спросил: — Как ты? Сережа дернул плечом и сказал: — Нормально. Если бы он не сказал ничего, Олег бы вспылил. Он бы вскочил и стал требовать у Рубинштейна ответа, не зная еще, как толком сформулировать вопрос. Но Сережа не отказывался с ним говорить, и нужно было продолжать этот уже обреченный стать неловким диалог. — Тебе получше? Что за глупость, почему он произносит такие банальности?! Олег подавил желание схватить самого себя за голову и потрясти, чтобы мозги начали работать. — Трудно сказать, — ответил Сережа. — Это не та категория, которую мы можем пока применять, — добавил из-за его спины Рубинштейн. Олег не отвел взгляда от Сережи, все пытаясь понять, что же заставило его похолодеть внутри. — Я лучше осознаю, что со мной не так, — сказал Сережа. — Немного лучше. «И что с тобой не так?» Нет, это невозможно было выговорить. — С тобой все так, — сказал Олег. — Ты просто болеешь. Сережа усмехнулся, и его лицо стало почти прежним. Всего на секунду, но этой секунды Олегу хватило, чтобы понять, что с ним не так. В нем совершенно не осталось жизни. И это была вовсе не пафосная метафора. Конечно, Олег не ожидал увидеть ни счастья, ни воодушевления, и то, что даже при виде него на Сережином лице не промелькнула хотя бы тень радости, не казалось, на самом деле, странным. Однако в нем не было и другого. Не было грусти, тревоги, страха, не было тоски или отчаяния, не было злости, не было даже безразличия. Олег не сумел бы толком объяснить, как он узнал бы безразличие, он просто чувствовал, что нет и его. Не было ничего вообще. — Я по тебе скучал, — сказал он, надеясь хоть на какой-нибудь отклик, но Сережа только кивнул. Может быть, это таблетки. За три недели Рубинштейн наверняка что-то назначал, и лекарства могут оглушить человека. До такой степени? Олег протянул руку через стол и, преодолевая себя, сжал Сережино плечо. Еще полчаса назад ему не хотелось ничего так сильно, как схватить Сережу в объятия, покрыть поцелуями его изможденное, самое красивое на свете лицо, не отпускать его так долго, как только будет длиться их наверняка слишком короткое свидание, и даже ничего не спрашивать, ничего не говорить, только держать в руках его исхудавшее тело, только убедиться лишний раз в том, что он существует. Однако теперь к Сереже ему страшно было притронуться. Кожа оказалась холодной, но это мало что значило само по себе. Сережа не вырвал руки, просто подождал, пока Олег отпустит его сам, а потом отодвинулся на стуле чуть дальше. На пару сантиметров. Это было неприятно, но вместе с тем и слишком… подчеркнуто. Это был жест. Это было кое-что. Сказать нужно было так много, и в то же время говорить оказалось не о чем. Олег не мог говорить о любви при Рубинштейне, зная, что Сережа в ответ будет молчать. Но он должен был каким-то образом убедиться в том, что Сережа не превратился в ходячую мумию. Что у его холодности другие причины. — Я встречался с Юрием, — произнес Олег. — Они хотят знать, когда ты сможешь вернуться. — Я думаю, нескоро, — спокойно ответил Сережа. — Они… хотят, ну… определенности. — Они хотят, чтобы я уволился? — Откуда ты… Нет, ну, может быть, отпуск… — Увольнение более разумно. Я и сам об этом думал. Могу я…? Сережа поднял взгляд на Рубинштейна и сделал движение рукой в воздухе, как будто что-то пишет. Рубинштейн в ответ кивнул и открыл один из ящиков, откуда Сережа вытащил лист бумаги. Несколько ручек лежали на столе, поверх каких-то бланков, и Сережа взял одну из них. Олег смотрел, как он привычным размашисто-убористым почерком выводит: «Заявление», как мелкие буквы теснятся друг к другу, а их огромные хвосты стремятся заползти на соседние строки, и не сразу понял, что картинка плывет не оттого, что дрожит Сережина рука, а оттого, что в глазах встала мутная предслезная пленка. — Вот, — Сережа так и не дрогнувшей рукой подвинул к нему исписанный лист. — Ты передашь? — Не буду я это передавать, — сказал Олег, шмыгнув носом. — Ты с ума сошел. — Тогда вы передайте, Вениамин Самуилович. Если Юра еще позвонит, скажите, пусть он заедет… Олег быстро схватил и разорвал абсурдное заявление, после чего уставился на Сережу свирепым взглядом. — Я тогда потом напишу, — невозмутимо сказал Сережа, снова глядя на Рубинштейна. — Сереж, я хочу забрать тебя домой. — Нет, я не могу. — Тебе будет лучше дома. — Не будет, — Сережа перевел на него ничего не выражающий взгляд. — Тебе так кажется. — Мне лучше быть здесь. Олег сглотнул. И все-таки не «мне лучше здесь», «мне лучше быть здесь». Такая маленькая, возможно, ничего не значащая разница. — Это вы так считаете? — Олег посмотрел на Рубинштейна, но Сережа опередил своего врача. — Я тоже так считаю. — Ты не можешь так считать. В смысле, ты не оцениваешь адекватно, ты… — Вы сами себе противоречите, — мягко и как будто довольно произнес Рубинштейн. — Если Сергей не может оценивать свое положение адекватно, мне как врачу следует об этом… сигнализировать. Но, по моему мнению, он вполне способен самостоятельно решить, что для него лучше. — Это правда, Олег, — сказал Сережа. Собственное имя из его уст показалось Олегу не просто лишенным теплоты, а промерзшим до последнего звука. Чересчур, нарочито ледяным. — Я тебе кое-что принес, — сказал Олег, приподнимаясь, чтобы достать из заднего кармана джинсов фотографию. У него не было времени толком оценить, разумно ли говорить об этом при Рубинштейне. Но, в конце концов, Сережа просил Юрия разыскать его родственников, вероятно, Рубинштейн об этом знает, и вообще-то ничего странного в такой просьбе нет. Может быть, это даже сыграет Олегу на руку. Может, ему удастся припугнуть Рубинштейна тем, что к Сереже вот-вот нагрянет настоящая родня, которая будет иметь право требовать и свиданий, и опеки. Олег выложил фотографию на стол и бережно ее разгладил. Сережа посмотрел на изображение, поднял взгляд, опустил и посмотрел еще раз. Его губы дрогнули, и сердце Олега жалобно заныло в ответ. — Ты на нее похож, — сказал он. — Нижняя часть лица нет, но глаза, нос… особенно волосы. В ярком кабинетном свете стало наконец очевидно, насколько цвета на фотографии действительно тусклы. Наверное, она с самого начала была не слишком яркой и со временем еще поблекла, и все-таки волосы у Марины были очевидно рыжие, с медным отливом, как старые украшения. Сережа поднял руку, но не притронулся к фото, просто положил ладонь на стол. — Ты ее помнишь? — тихо спросил Олег. Но Сережа молчал. Потом его плечи затряслись, голова склонилась к груди, выпавшие из-за ушей пряди закрыли лицо. Рубинштейн с комичной поспешностью отошел к двери, распахнул ее и бросил в коридор: — Забирайте! Вошел санитар, подскочил к ним, поднял Сережу с кресла, подхватив под локти, аккуратно и споро. Никто не суетился и не метался, однако все происходило очень быстро, так, что Олег вскочил на ноги, только когда Сережу уже выводили из кабинета. Он кинулся следом с криком: «Подождите!», но Рубинштейн заступил ему дорогу. — Сядьте, Олег, — паники в его голосе не было. — Не сейчас, он не в лучшем состоянии. — Но что с ним? — Его… переключения триггерятся, мы же с вами говорили про вторую личность. Все пока очень нестабильно. Вы сядьте, пожалуйста. Спокойный тон сделал свое дело, и Олег вернулся на место. Тяжело рухнув на стул, он откинулся на спинку. Все его тело колотила крупная дрожь. — Это я виноват, — пробормотал он. — Нет, что вы, — Рубинштейн сел напротив него, в кресло, где до того сидел Сережа. — Виновата болезнь. Откуда у вас это? Олег поднял голову и увидел, что Рубинштейн держит карточку в руках, с интересом ее разглядывая. Почему-то он вдруг испугался, что Рубинштейн заберет фото, но, когда он протянул трясущуюся руку, доктор отдал ему фотографию без каких-либо колебаний. — Я… точнее не я, но… в общем, отыскалась дальняя родственница Сережи, — сказал Олег. — Сережа просил найти… Я съездил к ней… — Вот как? — Рубинштейн ощутимо напрягся, и Олег почувствовал воодушевление и даже сумел наконец взять себя в руки. — Да, — твердо произнес он. — Это жена двоюродного брата… в смысле, Сережина двоюродная тетя. — Но на фото ведь не она? — Нет, на фото… на фото Сережина мама. — Вот как. — Да. Она… в смысле, тетя — я бы хотел привести ее увидеться с Сережей. Это ведь возможно? — Я не думаю, что это разумно. — Но возможно. — Олег, — Рубинштейн тяжело вздохнул. — Я полагал, что до такого не дойдет, но я настоятельно вам рекомендую не приводить сюда эту… тетю. Вы говорите, Сергей просил ее разыскать — значит, они потеряли друг друга из виду? — Да, потеряли. — Но Сергея не так уж сложно найти. Может быть, к нему непросто подобраться, но узнать о нем… — Они… Она думала, что он погиб в том пожаре. — И вы ей сообщили, что он жив? Что-то мрачное в тоне Рубинштейна заставило Олега вдруг испугаться за Маргариту. Он собирался лгать, но мгновенно передумал и, стараясь не показывать свой страх, сказал чистую правду: — Еще нет. Я хотел… сначала поговорить с Сережей, может быть, он пока не хочет… — Мы с Сергеем оба были бы вам благодарны, если бы все так и осталось. Не следует вмешивать посторонних в дела, связанные с убийством. Все мысли разом испарились, в голове стало божественно пусто. Олег смог только повторить: — С убийством? — Не притворяйтесь, что вы ничего не знаете. Давайте раскроем карты. Сергей совершил убийство, находясь… — Какое еще убийство? — Олег, не надо, вы плохой актер, а я вовсе не намерен выдвигать обвинений. Я говорю только о фактах, важных для моей работы. — Я ничего не знаю ни о каком убийстве, — из последних сил Олег изобразил на лице возмущение. — Зато я знаю о нем уже достаточно, — Рубинштейн одарил его улыбкой, которую явно пытался сделать грустной. — Если вам не хватает каких-то деталей для полноты картины, буду рад их предоставить, чтобы вы не были, так сказать, в неведении, вас это все-таки тоже касается. Итак, Сергей совершил убийство… — Он ничего не совершал! — нервы у Олега сдали. — Это нелепо, это не Сережа, а тот, другой, это… — Мы же с вами уже все обсуждали. Когда мы говорим о двух личностях, мы говорим о расщеплении одного сознания. Если попроще, желание убивать сместилось в одну из личностей, средства контроля остались в другой, но это все равно один и тот же человек. Нельзя ему не посочувствовать, но факт есть факт. — Он ничего не знает, — в отчаянии прошептал Олег. — Сережа… он не знает, он не помнит этого. — Он знает, — сказал Рубинштейн со скорбным видом, который несколько портил странный влажный блеск в глазах. — Вы ему сказали. — Этого нельзя было избежать. Если мы хотим интегрировать… — Отпустите его домой, — в последний раз попытался Олег, понимая, что ничего не выйдет. — Я буду о нем заботиться, я буду следить, мы будем приходить каждый день, если хотите… — Олег, — Рубинштейн покачал головой. — Как я могу отпустить потенциально опасного для общества человека? Да и почему вы говорите «отпустить»? Вы тут бросались обвинениями в том, что я якобы держу его у себя против воли, однако вы же сами слышали, Сергей хотел бы остаться здесь, он прекрасно видит, что моя клиника — самое подходящее для него сейчас место. А вы, я думаю, понимаете, что, если уж рассуждать справедливо, мой долг состоит в том, чтобы сообщить обо всем полиции, которая назначит освидетельствование, и тогда, по результатам — а Сергея, конечно, признают невменяемым хотя бы на момент преступления, — заняться лечением с полной силой закона за спиной, и после этого и речи не будет о том, чтобы его «отпускать»… но я не хочу тратить время, не хочу бюрократии, проволочек. Я хочу помочь Сергею, а ему нужна помощь сейчас. И вы ему не поможете. Олег не находил слов, чтобы возразить. Он помнил, что Маргарита говорила ему о тотальном одиночестве, в котором пребывают больные, но догадывался, что этот довод не выдержит столкновения с колоссальным опытом Рубинштейна в лечении душевных расстройств. Рубинштейну достаточно будет сказать, что Сережин случай особый — и ведь это, наверное, правда. Кроме того, нутряная, зыбкая уверенность Олега в том, что Сереже здесь плохо, уверенность, опиравшаяся всего на пару лишних слов, не на присутствие, а на отсутствие признаков, все равно не могла противостоять туманным, едва высказанным угрозам Рубинштейна. Несмотря на все то, что он говорил — что казалось логичным, — на его сухой — профессиональный, — но участливый тон, Олег ему не верил. Он не сомневался, что Рубинштейн держит Сережу у себя не из человеколюбия, не затем, чтобы ему помочь, или, по крайней мере, не только за этим… но у него не было способа это доказать — да и кому доказывать? Не существовало никакого «третьего», который мог бы выслушать и рассудить их. Сам не зная как, Олег оказался в полной изоляции. Бежать было некуда. — Разрешите мне с ним видеться, — только попросил он. — Мне кажется, вы не можете диктовать мне никаких условий, Олег. Но я вам не отказываю. Мы будем исходить из ситуации. Когда его состояние будет более стабильным — возможно. Олег закрыл глаза. — Идите домой, — добавил Рубинштейн. — Вы сейчас ничего не способны сделать.