Максималист

Оводовский Григорий Михайлович носил чин титулярного советника неполные тридцать лет, то есть относился к той категории гражданских служащих, что происходили из незнатных семей, благодаря умениям своим достигали личного дворянства и не смели рассчитывать на большее. К своим шестидесяти годам он располнел почти безобразно, был склонен к апоплексии. Некогда роскошные его бакенбарды росли теперь седыми клочками, становясь нередко предметом насмешек. Занимаемая им в течение вот уже пятнадцати лет должность помощника столоначальника в департаменте юстиции была незначительной, канцелярской, однако же Григорий Михайлович был всем в целом доволен и носил свой мундир с неизбывной гордостью и сознанием своей важности. В последние дни сентября 1904 года от чопорности и солидности чиновника не осталось и следа, и он, позабыв о собственной службе, обивал целыми днями пороги департамента полиции, требуя свидания с тамошним начальником — Алексеем Александровичем Лопухиным*. В этом ему отказывали, ссылаясь на занятость Алексея Александровича, и просили обождать. В конце концов, титулярному советнику удалось дорваться до личного секретаря руководителя охранного отделения Кременецкого**. В охранке сновали туда-сюда жандармы в форме, неприметные филеры*** с докладами, и в целом производилась видимость чрезвычайно важной и полезной деятельности. В проходной перед кабинетом Кременецкого обстановка — почти как в Александровском дворце, и уж, по крайней мере, всяко лучше, чем в той коморке, в которой работал Оводовский в департаменте юстиции. Кресла красного бархата, шкафы для книг и бумаг, письменный стол из дуба с резьбой и золочением, по стенам в рамках репродукции крейсеров Императорского флота, литографические виды на Исакий и Адмиралтейство. — Оводовский Сергей Григорьевич… Двадцати одного года, — волнуясь чрезвычайно, диктовал Григорий Михайлович. — Студент Петербургского… а, впрочем, запишите: бывший студент Императорского Санкт-Петербургского Университета. — И вы говорите, вашего сына убили революционеры? — переспросил с явным недоверием секретарь, производя, однако, требуемые записи. — Я этого опасаюсь весьма… Понимаете, он пропал вдруг, и никакой связи с ним нет. Боюсь, готовлюсь к худшему… Прошу вас выделить людей для поисков. Вот, я принес фотопортрет. Григорий Михайлович завозился, достал из-за пазухи завернутую в тонкую шуршащую бумагу карточку с семейным портретом — сам Григорий Михайлович, его супруга, уже пять лет как скончавшаяся от женской болезни, старшая дочь, умершая вскоре за матерью от чахотки, и сын. — Вот это он? — спросил секретарь, принимая фотокарточку и скептически качая головой. Запечатленному на портрете мальчику в суконной гимнастерке и фуражке на вид было, самое большее, лет пятнадцать. — Неужели свежей фотографии нет? — Нет, нет, — чуть не в отчаянии отозвался советник, невротически дергая себя за короткую поседевшую бороду. Из кабинета Кременецкого вышел какой-то важный посетитель. — Его Высокопревосходительство освободился? — спросил Оводовский, жадно глядя на массивную красно-коричневую дверь в кабинет начальника. — Нет, — поспешно ответил секретарь. — Они сегодня будут заняты весь день. Но Григорий Михайлович его не слышал. Поднявшись с кресла, он решительно пересек проходную и вошел к Кременецкому. — Ваше Высокопревосходительство, Леонид Николаевич, виноват-с… Я к вам по срочному делу. Революционеры, анархисты-социалисты… — с порога заговорил титулярный советник и без приглашения приблизился к столу начальника департамента. — Кто вы? Что? — нахмурился Кременецкий и привстал, машинальным движением сгребая и закрывая от вошедшего разложенные перед ним документы. — Почему без доклада? — Я хочу сообщить о преступлении! Моего сына, быть может, убили эти подлецы из… как их… профсоюзов… — снова начал было Оводовский, но вдруг осекся на полуслове. На мраморной столешнице в беспорядке лежали бумаги по делу об убийстве товарища министра народного просвещения Базилевского. Среди них, на самом краю, вылетевшая из-под руки начальника фотография пойманного террориста. Совсем свежая фотография.

***

Итак, Фуреру, несмотря на все его усилия, остаться неизвестным не удалось. Суд был назначен на первый день октября и представлял собой, разумеется, лишь пустую формальность и ретроспективу следствия. Судили быстро, закрытым процессом, и вся процедура, и обстановка, и обращение призваны были сломить дух революционера. Даже помещение было с глухими толстыми стенами, с окошками маленькими и высокими, как в той камере, в которой Фурера содержали после ареста. Сквозь мутно-пыльные стекла проглядывало мрачное осеннее небо и клочья серого столичного тумана. За те несколько часов, что длился суд, Фурер пережил какую-то странную, весьма ему несвойственную поспешную смену настроений. Он то с болезненной тягой вглядывался в окно, будто пытаясь разглядеть там, за этой тусклой завесой, какое-то зримое подтверждение своей правоты и верности своего дела; то вдруг терял интерес и к этому, и к самому суду и впадал в прострацию, отвечая односложно на вопросы судей или не отвечая вовсе. Потом, будто оживая, вставал решительно и начинал долго говорить, с необычной для него пылкостью и красноречием. Наверное, если бы рядом с ним сидел сейчас его друг, было бы легче перенести это испытание. Лавенир в свои восемнадцать лет, хоть и отличался юношеской восторженностью и склонностью к драматичности, хорошо владел собой и говорить на публику умел лучше. Вдвоем они подготовили бы для судей достойный «спич», как выражаются англичане. Мысли Фурера путались, то мелькали быстрее, чем он успевал сосредоточиться на них, то наоборот, текли лениво и вяло. Он боялся признаться себе, что причина этого в страхе. «Зачем я говорю это все? Зачем отвечаю на их вопросы, поддерживая эту лицемерную комедию? Будто они поймут, что я хочу донести. Будто… кто-то узнает обо мне и о том, что я говорил… Нет, неправильно. Нужно говорить. Пусть они запомнят, пусть мои слова отпечатаются на них, в их сознании, пусть они носят это на себе, когда выйдут из этого зала и разойдутся по своим муравьиным делам». Все-таки ему хватило сил выдержать суд достойно, хотя были моменты, когда он боялся за себя, что начнет кричать или, еще чего доброго, заплачет. Такого позора он не простил бы ни себе, ни кому из своих товарищей, которых не было с ним сейчас. Он смотрел на свои руки, приказывая пальцам не дрожать, и усилием воли хранил на лице спокойное и твердое выражение, что раньше давалось ему естественно, безо всяких стараний. Когда ему приказали подняться, чтобы огласить приговор суда, он выпрямился и вздохнул с облегчением, ощущая себя как бы надо всем этим, далеко от этих людей, вне этого зала и самой жизни. Приговорили его к смертной казни через повешение. Фурер молча кивнул судьям, будто в знак одобрения. Он не ожидал иного. * Лопухин Алексей Александрович — начальник департамента полиции; в свое время сдал эсерам предателя-провокатора Азефа, за что те ему были благодарны; умер в эмиграции. ** Кременецкий Леонид Николаевич — полицейский администратор, начальник Охранки на два года; расстрелян по приговору ЧК. *** Филеры — агенты, осуществляющие внешнее наблюдение и негласный сбор информации.