Canto № 3. «Кто родится чистым от нечистого?»
15 марта 2026 г., 10:26
Хот-Спрингс, Арканзас, 15 декабря 2005 года, 10:23
Звонок раздался ранним утром, когда Чонгук ещё спал — тем тяжёлым, беспробудным сном, который наступал только после бессонных ночей. Телефон орал где-то на тумбочке, въедался в сознание противным, настойчивым писком, и Чонгук шарил рукой в полумраке, пытаясь нащупать трубку.
— Мистер Чон? — голос в трубке был официальным, сухим, как прошлогодняя листва. — Вас беспокоят из полицейского управления Хот-Спрингс. Нам необходимо ваше присутствие для процедуры опознания.
Чонгук сел на кровати. Сердце уже колотилось где-то в горле, ладони мгновенно взмокли, хотя в комнате было прохладно. Он ещё не знал, что случилось, но тело уже приготовилось — спина напряглась, желудок сжался.
— Опознания? — переспросил он, и голос прозвучал хрипло, чужо.
— Вашего отца, мистер Чон. Тело Чарльза Чона было обнаружено сегодня утром. Нам нужно, чтобы вы подтвердили личность.
Дальше были слова, которые он не запомнил. Инструкции, адрес, время. Чонгук кивал в трубку, но перед глазами уже стояла та квартира, тот диван…
Отец мёртв.
Он думал, что почувствует облегчение, или радость, или хотя бы удовлетворение. Человек, который предал его, который смотрел, как его насилуют, и пил, — этот человек больше не существовал. Но Чонгук сидел на кровати, сжимая телефон в руке, и смотрел в одну точку на стене. В голове было пусто. Только где-то на самом дне, в темноте, шевелилось что-то холодное, липкое, чего он боялся назвать.
Тэхен приехал с работы через полчаса. Чонгук не звонил ему — Тэхен просто знал. Как всегда знал, когда Чонгук нуждался в нём. Они не договаривались о встречах, но Тэхен появлялся в нужный момент. Чонгук перестал удивляться этому, просто принимал как данность.
— Ты поедешь? — спросил Тэхен, стоя на пороге. Он был в тёмном пальто, с мягким, спокойным лицом, и только глаза — глаза выдавали что-то, чего Чонгук не умел читать.
— Да. Я должен.
— Я отвезу тебя. — Это не было вопросом.
В машине они молчали. Тэхен вёл аккуратно, не превышая скорость, иногда поглядывал на Чонгука. Чонгук смотрел в окно на серый декабрьский город, на голые деревья, на людей, которые спешили по своим делам. Мир не изменился. Миру не было дела до того, что его отец мёртв. Миру не было дела до него самого.
— Ты справишься, — сказал Тэхен, когда они парковались у здания морга. — Я подожду здесь.
Чонгук посмотрел на него. В этом взгляде было всё, что он не мог сказать словами: благодарность, страх, надежда.
— Иди, Mon Ange. — Тэхен чуть улыбнулся.
Здание морга было старым, из серого кирпича, с узкими окнами, за которыми не угадывалось ничего, кроме пустоты. Внутри пахло формалином, хлоркой и ещё чем-то — сладковатым, приторным. Желудок сжался ещё до того, как Чонгук понял, что это запах смерти.
Его встретил мужчина в форме — молодой, скучающий, с папкой в руках.
— Мистер Чон? Пройдёмте.
Они шли по длинному коридору, мимо закрытых дверей. Ноги были ватными, голова — чугунной. Чонгук думал о том, что увидит. Мама лежала в гробу ухоженная, причесанная, почти живая. А здесь… здесь было другое.
— Сюда.
Комната была маленькой, выложенной белым кафелем, с металлическим столом посередине и огромным холодильником в стене. Ячейки — как в банковском хранилище, только вместо денег там лежали люди.
— Приготовьтесь, — сказал мужчина. — Зрелище не для слабонервных.
Он открыл одну из ячеек, выдвинул каталку.
Воздух в комнате стал вдруг густым, как кисель. Чонгук слышал, как стучит кровь в висках — глухо, тяжело. Запах ударил в нос — приторный, сладковатый, тошнотворный. Запах разложения, смешанный с химией.
Тело лежало голое, прикрытое простынёй только наполовину. Кожа была неестественно бледной, с синеватым отливом, восковой. В свете ламп она отливала серым, как старая резина. Но не это было самым страшным. Лицо.
Рот отца был разорван. Не просто разрезан — разорван, от угла до угла, так что открывались дёсны, зубы, язык, который неестественно вываливался наружу, распухший, тёмный, похожий на кусок сырого мяса, забытого на солнце. Края раны были рваными, с зазубринами — будто кто-то вставлял туда нож и проворачивал снова и снова, снова и снова, пока плоть не превратилась в месиво. Губы, которые когда-то целовали мать — Чонгук видел это на старой фотографии, единственной, где отец был трезвым, — теперь висели кровавыми лоскутами.
Чонгук сглотнул. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Он перевёл взгляд ниже.
Тело лежало в неестественной позе — ноги раздвинуты, вывернуты, и там, между ними, тоже было… неправильно. Сначала Чонгук не понял — просто смотрел на тёмное пятно, на рваные края, на запёкшуюся кровь. А потом до него дошло.
Анус отца был разорван так же, как рот. Так же глубоко, так же жестоко, с теми же следами ножа, который входил туда снова и снова, расширяя, раздирая, уничтожая. Всё, что отец делал с ним, — теперь сделали с отцом.
Мир вокруг поплыл, стены качнулись, пол ушёл из-под ног. Чонгук слышал, как где-то далеко, очень далеко, его собственный желудок сжимается в спазме. Он не успел ничего сделать — просто согнулся пополам, и его вырвало прямо на кафельный пол. Желчью, потому что есть он сегодня не мог. Горькой, обжигающей жидкостью, от которой защипало в горле.
Он стоял на четвереньках, сжимаясь в новом спазме, и смотрел на лужу, расползающуюся по белому кафелю. В этой луже отражался свет ламп, и Чонгук вдруг подумал, что это красиво, а потом его вырвало снова.
— Мистер Чон? — голос доносился откуда-то издалека, сквозь вату, забившую уши. — Вам плохо? Принести воды?
Чонгук не слышал. Он смотрел на тело отца сквозь пелену слёз — слёз, которых не ждал, которых не хотел. Он не плакал от горя. Он плакал от ужаса.
Кто-то сделал это. Кто-то знал.
В голове, как молния, вспышка: Тэхен. Всего на секунду Чонгук представил его лицо, его спокойные глаза, его тёплые руки. Тэхен, который гладит его по голове. Тэхен, который никогда не повышает голос, всегда рядом.
Нет. Тэхен не мог.
Тэхен слишком светлый, слишком добрый, слишком…
Но где-то в глубине, в той самой темноте, где шевелилось холодное, эта мысль осталась. Потому что о том, что случилось с ним, знал только он и те свиньи. А тело отца… тело отца кричало о том, что убийца всё знал.
Чонгук выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на труп в последний раз.
— Это он, — прошелестел он. Голос был чужим, как будто не его. — Это мой отец.
Он развернулся и вышел, не дожидаясь, пока каталку уберут обратно. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре, но теперь он не считал. Он просто шёл, потому что надо было идти, потому что если остановиться — упадёт.
На выходе из коридора его догнал другой голос — не скучающий, не официальный, а живой, встревоженный.
— Мистер Чон? Подождите.
Чонгук обернулся. Перед ним стоял мужчина. Седые волосы, глубокие морщины, тёплые глаза — ему было хорошо за шестьдесят, наверное, под семьдесят. В гражданском — тёмный пиджак, рубашка без галстука. И смотрел на Чонгука с выражением, которого он за свою недолгую жизнь видал лишь пару раз.
Не жалость, не любопытство — просто… человеческое участие.
— Детектив Коулман, — представился мужчина. — Я веду это дело. Мне очень жаль, что вам пришлось это увидеть. Позвольте, я провожу вас.
На улице было холодно. Чонгук стоял у входа, дрожа всем телом, и не мог понять — от холода или от того, что увидел внутри. Коулман стоял рядом, молчал, не лез с вопросами, просто был.
— Я отвезу вас домой, — сказал он наконец. — Не возражаете?
Чонгук хотел отказаться, хотел сказать, что его ждут, но сил не было. Он просто кивнул. Коулман повёл его к своей машине.
Только когда они отъехали, Чонгук вспомнил о Тэхене. Достал телефон, дрожащими пальцами набрал: «Прости, меня подвёз детектив. Я не увидел тебя. Ты уехал?»
Через минуту пришёл ответ: «Всё хорошо, Mon Ange. Я видел, что ты в надёжных руках. Отдыхай. Встретимся дома».
Чонгук выдохнул. Тэхен не сердится, Тэхен понимает. Тэхен всегда понимает…
Он не знал, что Тэхен сидит в машине, припаркованной за углом, и смотрит вслед уезжающему автомобилю Коулмана. В руке он сжимает руль так, что кожа на костяшках белеет. Лицо спокойно, только глаза — чёрные, пустые.
— Детектив Коулман, — шепчет он. — Как мило.
В машине Коулман включил печку на полную. Тёплый воздух обдувал лицо, но Чонгука всё равно трясло.
— Вы давно не видели отца? — спросил Коулман осторожно.
— Давно.
— Вы не жили с ним?
— Нет.
Коулман кивнул, не задавая уточняющих вопросов. Помолчал, потом сказал:
— Убийство жестокое. Я таких немного видел за сорок лет работы. Кто-то очень ненавидел вашего отца или хотел ему отомстить за что-то серьёзное.
Чонгук молчал, смотрел в окно.
— Вы не знаете, у него были враги?
— У него были все, кто его знал, — сказал Чонгук ровно, без эмоций. — Он был плохим человеком.
Коулман бросил на него быстрый взгляд.
— Тем не менее, это ваша потеря.
— Нет, — Чонгук покачал головой. — Не моя.
Они замолчали. Машина ехала по пустынным улицам, и Чонгук вдруг почувствовал, как глаза начинает жечь. Не слёзы — он не плакал. Просто усталость, бесконечная, всепоглощающая.
— Вы музыкант? — спросил Коулман, заметив, наверное, мозоли на его пальцах.
— Виолончелист.
— Моя жена любила классику. — Коулман улыбнулся — тепло, почти по-отечески. — Пока не умерла.
Чонгук посмотрел на него. В глазах детектива не было жалости к себе, только светлая грусть.
— Сочувствую, — сказал Чонгук.
— И я вам. Потерять близкого — всегда тяжело. Даже если этот близкий был… непростым человеком.
Они остановились у дома Тэхена. Коулман протянул визитку.
— Если вспомните что-то важное — звоните. И вообще, если будет тяжело — тоже звоните. Я понимаю, что не психолог, но иногда просто поговорить помогает.
Чонгук взял визитку, посмотрел на имя, на номер.
— Спасибо, — сказал он.
— Держитесь, мистер Чон.
Чонгук вышел из машины. У подъезда стоял Тэхен — прислонившись к стене, засунув руки в карманы пальто, глядя на него спокойным, тёплым взглядом.
— Добрый человек, — заметил Тэхен, кивая на отъезжающую машину. В его голосе не было ничего, кроме спокойной констатации.
— Да, — сказал Чонгук. — Кажется, добрый.
Они поднялись в квартиру. Тэхен заварил чай, сел напротив, не задавая вопросов. Чонгук молчал долго, потом заговорил:
— Тэхен, я так испугался…
Тэхен слушал, не перебивая, только смотрел своими янтарными глазами. В этом взгляде было столько тепла, что Чонгуку становилось легче.
— Ты не знаешь, кто это мог быть? — спросил Тэхен.
— Нет. — Чонгук покачал головой. — Но кто-то очень его ненавидел.
Он посмотрел на Тэхена долгим взглядом. Тэхен выдержал его, не дрогнув.
— Ты как? — спросил Тэхен. — Держишься?
— Не знаю. — Чонгук сжал руками горячую кружку. — Я не чувствую ничего, совсем. Это нормально?
— Нормально. — Тэхен чуть наклонил голову. — Ты пережил слишком много. Психика защищается. Придёт время — почувствуешь.
— А если не придёт?
— Тогда и не надо. Не все чувства обязаны приходить.
Чонгук посмотрел на него и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на покой. С этим человеком можно было молчать. С ним можно было быть любым — даже пустым.
— Останься сегодня, — попросил Чонгук.
— Конечно, Mon Ange.
В комнате пахло лавандой. Этот запах въелся в стены, в шторы, в подушку. Тэхен заботился об этом — чтобы здесь всегда пахло тем, что успокаивает, что притупляет тревогу, что создаёт иллюзию безопасности. Сейчас этот запах смешивался с другим — с запахом самого Чонгука, тёплым, живым, настоящим.
Чонгук сел на край кровати. Стянул свитер через голову — движение вышло неуклюжим, он замер на секунду, запутавшись в рукаве. Тэхен шагнул ближе, помогая. Пальцы на мгновение коснулись шеи, ключиц, острых, выступающих костей.
Чонгук поднял на него глаза. В полумраке они казались огромными, почти чёрными. И в них не было ничего, кроме доверия. Абсолютного, безоговорочного.
— Ложись, — сказал Тэхен тихо.
Чонгук лёг, сразу свернулся калачиком. Подтянул колени к груди, уткнулся лицом в подушку и замер. Только глаза блестели в темноте, глядя на Тэхена.
Тэхен медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, лёг рядом. Поверх одеяла, не раздеваясь. Протянул руку. Чонгук придвинулся сам. Уткнулся лицом в плечо Тэхена, вцепился пальцами в его рубашку, прижался всем телом — жадно, отчаянно, как замёрзший к печке. Тэхен чувствовал, как бьётся его сердце — часто, испуганно, но постепенно успокаиваясь.
Рука Тэхена легла на затылок, пальцы зарылись в мягкие, чуть влажные волосы, погладили. Чонгук выдохнул — длинно, облегчённо — и ещё крепче прижался.
В комнате было тихо. Только их дыхание — одно глубокое, ровное, второе постепенно замедляющееся. Только редкие звуки старого дома — скрип половицы, шорох ветра за окном, далёкий стук колёс поезда.
Чонгук уснул быстро. Дыхание выровнялось, тело расслабилось, пальцы, вцепившиеся в рубашку Тэхена, ослабли. Теперь он просто лежал, прижимаясь, тёплый, доверчивый, беззащитный.
Тэхен смотрел на него в полумраке.
Mon Ange. Одно движение — и никто больше не прикоснётся к тебе. Никакой детектив Коулман, никакой агент, отец-свин и его друзья-свиньи. Никто.
Рука, гладившая по голове, замерла. Пальцы чуть сжались — самую малость, на долю секунды.
Чонгук во сне вздохнул, пошевелил губами, что-то прошептал беззвучно. И придвинулся ещё ближе, уткнувшись носом в шею Тэхена, ища защиты даже во сне.
Тогда он перестанет дышать. Перестанет прижиматься. Перестанет быть живым…
Тэхен закрыл глаза, вдохнул запах лаванды, смешанный с запахом Чонгука. Такой манящий, такой нежный в своей наивности. Он разжал пальцы, продолжил гладить — медленно, успокаивающе.
Не сегодня, Mon Ange.
Чонгук что-то пробормотал во сне, губы шевельнулись, и Тэхен разобрал почти беззвучное: «…мама…»
Рука на затылке замерла снова. Но на этот раз не от желания убить. От чего-то другого, от того, что внутри вдруг стало тесно, горячо, почти больно.
— Я здесь, — прошептал Тэхен в темноту. — Я никуда не уйду.
Чонгук успокоился, тёмные брови перестали хмуриться, лицо стало безмятежным.
Тэхен смотрел на него. Один демон шептал: убей, сохрани, сделай вечным. Другой шептал: защити, сбереги, не дай пропасть. И оба говорили об одном — о том, что этот мальчик теперь центр его вселенной.
Он провёл пальцем по щеке Чонгука. Кожа была мягкой, тонкой, как лепесток. Под пальцами бился пульс — ровный, спокойный, убаюкивающий.
— Ты мой, — прошептал Тэхен. — Только мой.
Чонгук во сне улыбнулся, чуть заметно, уголками губ.
Тэхен смотрел на эту улыбку, и в груди, там, где у нормальных людей сердце, что-то оттаивало. Что-то, чего он не знал за собой. Что-то, что делало его слабым.
Он боялся этого чувства. Оно было опаснее любой погони, любого риска, любого убийства. Потому что оно делало его уязвимым, но отказаться от него он уже не мог.
Чонгук метался во сне. Кошмары приходили даже сюда, в безопасную комнату с запахом лаванды. Он вздрагивал, дышал прерывисто, иногда вскрикивал — коротко, приглушённо.
Тэхен держал его, прижимал к себе, гладил по спине, по голове, шептал что-то — не слова, просто звуки, успокаивающие, ровные. И постепенно Чонгук затихал, снова проваливаясь в сон.
В какой-то момент Чонгук проснулся. Просто открыл глаза — и они сразу встретились с глазами Тэхена в темноте. Чонгук не испугался. Не удивился. Просто смотрел — мутным, ещё не проснувшимся взглядом. И в этом взгляде было что-то такое… первобытное, детское, доверчивое.
Он потянулся, коснулся рукой лица Тэхена. Провёл пальцами по щеке, по скуле, по губам — неуклюже, почти вслепую. Кожа под пальцами была тёплой.
— Ты здесь, — прошептал он.
— Здесь.
Чонгук кивнул, убрал руку, снова прижался, уткнувшись лбом в плечо Тэхена. И через минуту снова спал.
Тэхен смотрел в потолок. Перед глазами встала картина: Коулман, придерживающий Чонгука за локоть, помогающий сесть в машину. Чонгук, смотрящий на него с благодарностью. Этот взгляд принадлежал ему. Только ему.
Рука, лежащая на спине Чонгука, чуть сжалась. Совсем чуть-чуть.
Чонгук во сне пошевелился, вздохнул.
Тэхен разжал пальцы.
Когда-нибудь точно…
Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — лёгкий, чуткий, готовый проснуться от любого движения своего ангела.
Чонгук проснулся от того, что стало холодно. Он не сразу понял, где находится, потом вспомнил: рука Тэхена, тепло его тела, запах лаванды. Тэхен спал — по-настоящему спал, расслабленный, с чуть приоткрытыми губами. И впервые за всё время его лицо было безмятежным.
Чонгук смотрел на него. За окном начинало светать — неярко, серо, декабрьским утром. Свет пробивался сквозь шторы, ложился полосами на пол, на кровать, на лицо Тэхена. Делал его почти нереальным — красивым, спокойным, чужим.
Чонгук осторожно, боясь разбудить, коснулся его лица. Провёл пальцем по линии челюсти, по скуле, по губам. Тёплое дыхание щекотало кончики пальцев.
Тэхен открыл глаза. Сразу — без перехода, без сонной мути. Посмотрел на Чонгука. В этом взгляде было всё: настороженность, нежность, голод, который он прятал даже от себя.
Чонгук не убрал руку. Тэхен не шевелился.
Так они лежали — в тишине, в полумраке, чувствуя дыхание друг друга.
— Ты всю ночь меня держал, — прошептал Чонгук.
Тэхен чуть кивнул.
Чонгук улыбнулся — той самой редкой, робкой улыбкой.
— Спасибо…
Он придвинулся ближе, уткнулся лицом в шею Тэхена, вдохнул его запах. И замер так, слушая, как бьётся чужое сердце — ровно, сильно, надёжно.
Тэхен гладил его по голове и смотрел в потолок. За окном светало, город просыпался. В комнате с запахом лаванды двое лежали в обнимку. Один чувствовал себя в безопасности впервые за долгое время. Второй боролся с демонами, которые хотели разорвать эту безопасность на куски.
Следующие две недели превратились в бесконечную череду визитов в полицейский участок.
Сначала это были формальности — подписать бумаги, подтвердить показания. Чонгук сидел в душных кабинетах, пил остывший кофе из пластиковых стаканчиков и отвечал односложно. Но с каждым разом его вызывали всё чаще. То нужно было уточнить детали, то опознать вещи отца, то просто «побеседовать». И каждый раз его встречал детектив Коулман.
Он всегда находил время, чтобы поговорить. Не допрашивал — просто разговаривал. О музыке, о жизни, о всякой ерунде. Иногда приносил нормальный кофе — не тот, что в автомате, а настоящий, из кофейни через дорогу.
— Вам нельзя столько нервничать, — говорил он, протягивая стаканчик. — И на автоматном пойле долго не протянешь.
Чонгук брал кофе, благодарил и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Не то, что от Тэхена — то было глубокое, спокойное, почти мистическое. А это было простое, человеческое, понятное.
Коулман был старше Тэхена. Гораздо старше — ему было под семьдесят. У него были седые волосы, глубокие морщины и тёплая, открытая улыбка. Он не замирал, глядя в стену. Не смотрел на Чонгука тем жадным взглядом, который иногда проскальзывал у Тэхена. Он просто… был. Доступный и понятный.
Иногда Чонгук ловил себя на мысли, что Коулман чем-то похож на Тэхена. Той же манерой слушать — внимательно, не перебивая. Тем же умением создавать тишину, в которой можно было дышать. Но если тишина Тэхена была глубокой, как океан, то тишина Коулмана была тёплой, как старый плед.
— Вы сегодня лучше выглядите, — заметил Коулман однажды. — Отдохнули?
— Немного, — ответил Чонгук.
На самом деле он почти не спал. Кошмары не отпускали, и каждую ночь он просыпался с криком, мокрый от пота, сжимая простыни. Но утром он заставлял себя встать, умыться, одеться и идти.
— Знаете, — сказал Коулман, листая папку, — я навёл справки о вашем отце. Хотел понять, кто мог желать ему смерти.
— И что поняли?
— Что желающих было много. — Коулман отложил папку, посмотрел на Чонгука. — Он был нехорошим человеком. Я не буду рассказывать, что именно он делал — вы, наверное, знаете лучше меня. Но у меня к вам вопрос, Чонгук. Только честно.
— Да?
— Вы рады, что он умер?
Чонгук замер. Прямой вопрос, без экивоков. Он смотрел на Коулмана и видел в его глазах не осуждение, не любопытство, а просто… желание понять.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Я ничего не чувствую.
— Это нормально, — кивнул Коулман. — Когда человек переживает слишком много, чувства притупляются. Со временем они вернутся. И тогда вы сможете ответить на этот вопрос.
— А если они не вернутся?
— Вернутся. — Коулман улыбнулся. — Вы ещё молодой. У вас вся жизнь впереди. Будет и радость, и горе, и всё остальное.
Чонгук смотрел на него и вдруг почувствовал что-то, чего не ожидал. Не зависть. Скорее, удивление. Этот человек говорил о жизни так, будто в ней был смысл. Будто можно было жить и не бояться.
— У вас были потери? — спросил Чонгук.
— Жена, — коротко ответил Коулман. — Пять лет назад. Рак.
— Мне жаль.
— И мне. Но знаете, что я понял? Жизнь продолжается. Даже когда кажется, что нет. И в ней есть место для нового. Для новых людей, новых чувств, новой музыки.
Он посмотрел на Чонгука долгим, тёплым взглядом.
— Вы очень талантливый, Чонгук. Я немного разбираюсь, слушал ваши записи — те, что в интернете есть. У вас дар, не закапывайте его.
Чонгук молчал, переваривая.
— Спасибо, — сказал он наконец.
Тот вечер он провёл с Тэхеном, как и все предыдущие. Они сидели на кухне, пили чай, и Чонгук рассказывал: о допросах, о морге, о Коулмане.
— Он хороший человек, — сказал Чонгук. — Странно, но я ему доверяю. Он не лезет в душу, но… он рядом. Понимаешь?
— Понимаю. — Тэхен помешивал чай. — Ты заслуживаешь добрых людей вокруг.
Чонгук смотрел на него и чувствовал, как тепло разливается по груди. Тэхен был идеальным — понимающим, принимающим, не ревнивым. Именно таким, какой нужен.
Он не видел, как Тэхен смотрит на дверь, за которой только что скрылся Чонгук. Не видел, как его лицо меняется — становится жёстким, холодным, почти звериным.
Хот-Спрингс, Арканзас, 21 декабря 2005 года, 13:40
Чонгук снова был в участке. Очередная формальность — подписать заключение о том, что тело опознано и может быть выдано для захоронения. Коулман встретил его в коридоре, улыбнулся.
— Заходите, Чонгук. Есть разговор.
В кабинете было тесно от бумаг. Коулман сел за стол, указал на стул напротив.
— Я хочу вам кое-что сказать, — начал он. — Это не совсем официально, так что вы можете отказаться слушать.
Чонгук насторожился.
— Дело вашего отца, — продолжил Коулман. — Я не имею права говорить подробности, но… мы не нашли убийцу. И, скорее всего, не найдём. Слишком мало доказательств.
— Я понимаю.
— Но я не об этом. — Коулман помолчал. — Я за вами наблюдал эти недели. И обратил внимание на то, что вы не такой, как другие. — Чонгук сглотнул. — Я хочу предложить вам свою помощь, Чонгук. Не как следователь, а просто… по-человечески. Если вам нужно будет поговорить, если станет тяжело — вы знаете, где меня найти.
— Почему? — спросил Чонгук. — Почему вы это делаете?
Коулман улыбнулся.
— Потому что я вижу в вас себя. Молодого. Тоже был одинок, тоже потерял близких. И мне тогда очень не хватало кого-то, кто просто сказал бы: «Я рядом». Вот я и говорю.
Чонгук смотрел на него долго, потом кивнул.
— Спасибо.
Они вышли из кабинета вместе. В коридоре Коулман положил руку ему на плечо — легонько, почти невесомо.
— Берегите себя, Чонгук.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Тэхена: «Как прошло? Тебя забрать?»
Чонгук улыбнулся, набирая ответ.
— Он предложил мне дружбу, — рассказывал Чонгук, сидя на кухне и попивая травяной чай. — Представляешь? Просто так.
— Почему просто так? — Тэхен наливал чай в свою кружку. — Тебе как никогда нужны надёжные люди.
— Но он следователь. Ему нельзя.
— Людям много чего нельзя, но они всё равно это делают. — Тэхен сел напротив. — Он тебе нравится?
Чонгук задумался.
— Нравится. Он… другой, не такой, как все.
Тэхен кивнул, губы растянулись в мягкой улыбке.
— Я рад, что ты нашёл такого человека.
Ничего, — подумал Тэхен, глядя, как Чонгук пьёт чай, улыбаясь своим мыслям. — Скоро это кончится.
Чонгук всегда засыпал быстро в этом доме — тело само отключалось, чувствуя безопасность. Спал он теперь часто — слишком часто, как показалось бы любому другому. Но Тэхен замечал всё: тени под глазами, пальцы, чуть подрагивающие, когда Чонгук брал чашку, взгляд, иногда уходящий в никуда.
Чонгук говорил, что это последствия стресса, что ему просто нужно время. Тэхен кивал, соглашался, гладил по голове и ждал.
Сейчас он сидел в кресле в гостиной, глядя в стену. Свет был выключен, только уличный фонарь пробивался сквозь шторы, рисуя на полу длинные, причудливые тени. В доме было тихо — так тихо, что Тэхен слышал собственное дыхание и дыхание Чонгука наверху.
Он закрыл глаза.
Детектив Коулман.
Имя отдавало горечью во рту, как недозрелый плод. Тэхен пробовал его на вкус, перекатывал на языке, и с каждым разом оно становилось всё более мерзким, всё более чужим.
«Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь».
Он процитировал это почти беззвучно, одними губами. Слова Писания всегда успокаивали его, придавали действиям смысл.
Коулман не был чистым. Он был грешником. Он посягнул на то, что принадлежало Тэхену. На то единственное, что имело значение в этом грязном мире.
«Не прелюбодействуй. Не желай дома ближнего твоего… ничего, что у ближнего твоего».
Тэхен усмехнулся в темноте.
Коулман желал. Он желал Чонгука — может быть, не в плотском смысле, но в каком-то другом, не менее опасном. Он желал его внимания, его доверия, его благодарности. Он воровал те крохи тепла, которые Чонгук должен был отдавать только ему.
— Ничего, — повторил Тэхен вслух.
В голове начали всплывать картины. Он не звал их — они приходили сами, яркие, детальные, почти осязаемые.
Вот Коулман сидит в своём кабинете, пьёт кофе, улыбается своей тёплой, отеческой улыбкой. Тэхен входит — бесшумно, как тень. Коулман не успевает даже обернуться. Проволока на шее — тонкая, стальная. Одно движение, второе, третье. Глаза выкатываются, лицо синеет, язык вываливается — так же, как у отца Чонгука. Только быстрее. Чище. Почти милосердно.
Нет. Милосердным Господь будет и без его услужения.
Другая картина: Коулман привязан к стулу в подвале. Тэхен не торопится. Он говорит с ним — тихо, спокойно, почти ласково. Объясняет, за что тот умрёт. За каждую минуту, украденную у Тэхена. За каждый взгляд, которым он посмел смотреть, за каждое «доброе» слово.
Коулман плачет, просит пощады, обещает всё что угодно. Тэхен берёт нож. Не тот, которым пользовался для отца. Другой — тонкий, длинный, похожий на хирургический скальпель. Он режет медленно, сантиметр за сантиметром, смакуя каждое мгновение, каждый звук, каждый запах, аккуратно снимает кожу с его дряхлого лица.
Он начнёт с пальцев — тех самых, которыми Коулман прикасался к плечу Чонгука. Потом перейдёт к глазам — тем самым, которые посмели смотреть на его ангела. Потом…
Тэхен открыл глаза. В комнате было темно. Фонарь за окном мигнул и погас. Тишина стала ещё гуще, почти осязаемой.
Он перевёл взгляд на потолок, туда, где спал Чонгук. И в голову пришла другая картина.
Чонгук лежит на той же кровати, в той же комнате с запахом лаванды. Но он не спит. Лицо спокойное, безмятежное, такое же, как во сне, только бледнее. Никаких ран, никакой крови — просто тишина. Вечная тишина.
Тэхен стоит рядом, смотрит на него и чувствует… покой. Полный, абсолютный покой. Чонгук больше никогда не уйдёт. Никогда не будет смотреть на других. Никогда не будет говорить об этом детективе. Он будет здесь — вечно, неизменно, идеально.
«Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».
Чонгук чист. Самый чистый из всех, кого Тэхен встречал. И если он умрёт сейчас, он сразу узрит Бога. Он будет в раю, в безопасности, в вечном покое. А Тэхен останется здесь — один, в тишине, с воспоминаниями.
Тэхен сжал подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипнуло.
Чонгук должен жить, потому что его смерть — это тишина, а его жизнь — это музыка. И Тэхен не готов отказаться от музыки.
Он встал, бесшумно поднялся на второй этаж, заглянул в комнату. Чонгук спал — свернувшись калачиком, обняв подушку, чуть нахмурившись во сне. Тэхен смотрел на него долго, очень долго, запоминая каждую чёрточку, каждую тень, каждое движение ресниц. Потом закрыл дверь и вернулся вниз.
В гостиной он снова сел в кресло, снова уставился в стену. В голове крутились обрывки фраз, картин, желаний.
Хот-Спрингс, Арканзас, 22 декабря 2005 года, 08:15
Утро началось с запаха кофе. Чонгук спустился по лестнице босиком — ступни бесшумно ступали по тёплому дереву, пальцы скользили по перилам. Он был в той самой большой футболке, которая висела на нём мешком, с рукавами, закрывающими кончики пальцев, и спутанными после сна волосами.
Тэхен уже был на кухне. Стоял у плиты, переворачивая омлет.
— Доброе утро, — сказал Тэхен, не оборачиваясь. — Ты как раз вовремя.
Чонгук подошёл ближе, встал за его спиной, почти вплотную. Тэхен чувствовал его тепло, слышал дыхание — ещё сонное, медленное. Чонгук уткнулся носом ему между лопаток и замер.
— Ты пахнешь кофе, — пробормотал он. — И ещё чем-то… домашним.
— Это омлет, — ответил Тэхен. — Садись за стол, сейчас будет готово.
Чонгук не сдвинулся с места. Ещё несколько секунд стоял, прижимаясь, потом вздохнул, отстранился и плюхнулся на стул, поджав под себя босые ноги. Тэхен поставил перед ним тарелку — омлет с зеленью, помидоры черри, тост с маслом. Всё, как Чонгук любил.
— Ого, — Чонгук уставился на тарелку круглыми глазами. — Ты меня балуешь.
— Ты заслуживаешь.
Чонгук взял вилку, отломил кусочек омлета, отправил в рот и зажмурился от удовольствия. Тэхен смотрел, как двигаются его губы, как он облизывается, как на щеках появляется лёгкий румянец.
— Божественно, — выдохнул Чонгук. — Ты точно колдун.
— Точно, — согласился Тэхен, садясь напротив со своей чашкой кофе.
Чонгук ел с аппетитом, иногда поглядывая на Тэхена поверх тарелки. В этих взглядах не было ничего, кроме тепла и благодарности.
— Знаешь, — сказал Чонгук, прожевав очередной кусок, — мне сегодня снова в участок. Коулман сказал, что нужно подписать какие-то бумаги.
— Надолго?
— Не думаю. На час, может, два. — Чонгук отпил кофе. — Он вчера опять кофе принёс. Представляешь, каждый раз носит. Говорит, ему приятно меня угощать.
Тэхен кивнул, помешивая свой кофе.
— Он хороший человек, — продолжал Чонгук. — Странно, да? В полиции, а хороший.
— Бывает, — ответил Тэхен.
— Ты не ревнуешь? — Чонгук посмотрел на него с лёгким беспокойством. — Я понимаю, если ревнуешь. Ты столько для меня сделал, а я тут с каким-то детективом кофе пью…
Тэхен поднял на него глаза. Улыбнулся — мягко, открыто.
— Я не ревную, Mon Ange. — Голос звучал ровно, тёпло. — Я рад, что у тебя есть кто-то, кроме меня. Ты заслуживаешь добрых людей вокруг.
Чонгук смотрел на него несколько секунд, потом улыбнулся в ответ — той самой редкой, робкой улыбкой.
— Спасибо, — сказал Чонгук. — Ты лучший, правда.
Он доел завтрак, встал из-за стола, подошёл к Тэхену и — быстро, почти робко — чмокнул его в макушку. Тэхен замер, чувствуя, как тёплые губы касаются волос, как рука Чонгука на мгновение ложится ему на плечо.
— Я скоро, — сказал Чонгук и ушёл собираться.
Тэхен сидел неподвижно, смотрел в одну точку на стене. Слышал, как Чонгук ходит наверху, как шуршит одеждой, как напевает что-то под нос — ту самую мелодию, что играл вчера.
Рука сжала чашку так, что костяшки побелели.
«Не ревнуй злодею, и не завидуй делающим беззаконие».
— Я не ревную, — прошептал Тэхен. — Я просто наведу порядок.
Чонгук спустился через десять минут — одетый, причесанный, пахнущий свежестью. Остановился в дверях, посмотрел на Тэхена.
— Я пошёл?
— Иди.
— Вернусь — доиграем ту мелодию, ладно? Я хочу тебе показать, что дальше.
— Хорошо.
Чонгук улыбнулся, махнул рукой и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком. Тэхен остался один.
Он подошёл к окну, посмотрел, как Чонгук идёт к автобусной остановке. Лёгкая куртка развевается на ветру, волосы растрепались, но он их не поправляет — просто идёт, глядя в небо, улыбаясь своим мыслям.
Автобус подъехал. Чонгук обернулся, помахал рукой — прямо в окно, будто знал, что Тэхен смотрит.
Тэхен помахал в ответ. Чонгук засмеялся, запрыгнул в автобус, и дверь закрылась.
Тэхен долго стоял у окна, глядя на опустевшую улицу. Потом перевёл взгляд на чашку, которую всё ещё сжимал в руке. Фарфор был тёплым, гладким, идеальным. Как и всё, что должно окружать Чонгука.
— Я позабочусь о тебе, — сказал он пустой комнате. — Я позабочусь, чтобы в твоей жизни снова стало спокойно.
Хот-Спрингс, Арканзас, 22 декабря 2005 года, 14:30
Днём Тэхен поехал в город. Просто хотелось двигаться, видеть лица, слышать звуки. В машине он включил радио — классика, Бах, та же сюита, которую Чонгук играл в первые дни. Музыка лилась, заполняя салон, успокаивая. Пальцы Тэхена постукивали по рулю в такт.
Он припарковался у кофейни, той самой, из которой Коулман носил кофе. Зашёл, купил американо, сел у окна. Наблюдал за прохожими, за их суетой, за их пустыми жизнями. Женщина с коляской, старик с собакой, двое подростков, смеющихся над чем-то на экране телефона. Все они жили в своём мире, не подозревая, что за стеклом сидит человек, для которого их жизни — просто пыль.
«Все уклонились, сделались равно непотребными; нет делающего добро, нет ни одного».
Коулман считал себя добрым. Он носил кофе, улыбался, говорил правильные слова. Он думал, что он хороший, что он помогает, но Тэхен знал правду.
Коулман не помогал. Он крал. Он крал время, внимание, доверие, которые принадлежали только одному человеку.
Чонгук мой. Мысль пульсировала в голове, как сердцебиение.
Он допил кофе — горький, обжигающий, идеальный — и вышел на улицу. Прошёл мимо полицейского участка, замедлил шаг, посмотрел на окна. Где-то там, за одним из них, сидел Коулман. Улыбался своей тёплой улыбкой, пил кофе, думал о Чонгуке.
Тэхен улыбнулся в ответ той улыбкой, которой не видел никто из живых.
Чонгук вернулся не уставшим — оживлённым. Тэхен услышал его шаги ещё на лестнице — лёгкие, быстрые. Ключ повернулся в замке, дверь распахнулась, и в прихожую влетел Чонгук — раскрасневшийся с мороза, с блестящими глазами и улыбкой, которая делала его лицо почти детским.
— Я дома! — крикнул он, стаскивая шапку и тряхнув головой, отчего тёмные волосы рассыпались в беспорядке.
Тэхен вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. На мгновение замер, глядя на Чонгука. Таким он его ещё не видел — живым, настоящим, почти счастливым.
— Ты сегодня рано, — сказал Тэхен.
— Ага! — Чонгук скинул куртку, повесил на крючок и, не снимая ботинок, протопал на кухню. — Чем пахнет? Умираю, есть хочу.
Тэхен пошёл за ним, наблюдая, как Чонгук заглядывает в кастрюли, приподнимает крышки, нюхает, морщит нос — совсем по-детски.
— Твоим любимым супом, — ответил он, останавливаясь в дверях. — Куриный с лапшой.
— Гениально! — Чонгук плюхнулся на стул, положил подбородок на сложенные руки и уставился на Тэхена сияющими глазами. — Ты мой спаситель. Во всех смыслах.
Тэхен усмехнулся, разливая суп по тарелкам.
Ты даже не представляешь, насколько, Mon Ange.
Он поставил тарелку перед Чонгуком, сел напротив. Чонгук сразу принялся за еду — с аппетитом, которого давно не было. Ложка так и мелькала, а Чонгук прикрывал глаза от удовольствия, жмурился, как сытый кот.
— М-м-м, — промычал он с набитым ртом. — Это что-то невероятное. Ты колдун?
— Просто умею готовить, — ответил Тэхен, глядя, как двигаются его губы, как блестит бульон на нижней губе, как Чонгук вытирает рот тыльной стороной ладони.
— Не просто умеешь, — Чонгук зачерпнул ещё ложку. — Ты творишь чудеса.
Они ели в тишине, но это была не та тишина, что давит. Это была тишина уюта. Чонгук иногда поглядывал на Тэхена и улыбался — просто так, без причины. И от каждой такой улыбки у Тэхена внутри что-то обрывалось и тут же срасталось заново, но уже по-другому.
Когда тарелки опустели, Чонгук откинулся на спинку стула, положил руку на живот и довольно выдохнул.
— Объелся, — сообщил он. — Прости, что не оставил тебе.
— Я не голоден. — Тэхен собрал тарелки, отнёс в раковину. — Смотреть на тебя — уже сытость.
Чонгук фыркнул.
— Ты сегодня какой-то… поэтичный.
— Просто честный.
Чонгук встал, подошёл к окну, посмотрел на вечерний город. Тэхен видел его отражение в стекле — тёмный силуэт на фоне закатного неба, тонкий, хрупкий, такой беззащитный.
— Знаешь, — сказал Чонгук, не оборачиваясь, — Коулман сегодня сказал, что дело могут закрыть. Доказательств и свидетелей нет. Скорее всего, так и останется нераскрытым.
— Ты расстроен?
— Нет. — Чонгук помолчал. — Наверное, даже хорошо. Я бы не выдержал суда. Не хочу знать, кто это сделал.
— Почему? — Тэхен подошёл ближе, остановился за его спиной.
— Потому что… — Чонгук вздохнул. — Потому что, если я узнаю, что это кто-то, кого я знаю… или кто сделал это ради меня… я не знаю, что буду чувствовать.
Сердце Тэхена пропустило удар.
Он знает? Нет. Не может знать. Просто боится правды.
Он положил руки Чонгуку на плечи — легонько, почти невесомо. Чонгук не отстранился, наоборот, чуть откинулся назад, прислоняясь спиной к его груди.
— Не думай об этом, — сказал Тэхен. — Не сейчас.
— А о чём думать? — Чонгук повернул голову, посмотрел на него снизу вверх. В этом взгляде было столько доверия, что у Тэхена перехватило дыхание.
— О музыке, — ответил он. — Ты давно не играл для меня.
Чонгук улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
Чонгук отстранился, подошёл к виолончели, стоящей в углу гостиной. Провёл пальцами по струнам — бережно, почти благоговейно. Потом сел, закрыл глаза, и пальцы сами нашли мелодию.
Это была не та музыка, что он играл обычно. Не Бах, не Бетховен. Это было что-то новое, рождающееся прямо сейчас. Медленная, тягучая мелодия, как мёд, как слёзы, как кровь из неглубокой раны.
Тэхен стоял в дверях, прислонившись к косяку, и слушал. Музыка проникала в каждую клетку, заполняла пустоту, о которой он даже не подозревал. Она была о боли, которую Чонгук носил в себе. О надежде, которую он всё ещё хранил где-то на дне души. О любви, которую он начинал чувствовать.
Когда последняя нота замерла в воздухе, в комнате повисла тишина. Та самая, которую Тэхен любил больше всего, — тишина после музыки, когда звук ещё живёт в воздухе, вибрирует, не желая исчезать.
Чонгук открыл глаза, посмотрел на него. В глазах блестели слёзы — не пролитые, а те, что стоят на грани.
— Это было… — Тэхен не договорил.
— Я не знаю, что это было, — Чонгук улыбнулся сквозь слёзы. — Оно само пришло.
— Значит, оно настоящее.
Чонгук отложил виолончель, встал, подошёл к Тэхену. Остановился в шаге, глядя снизу вверх своими огромными, тёмными глазами. Тэхен протянул руку, коснулся его щеки — осторожно, почти невесомо. Кожа была тёплой, чуть влажной от выступивших слёз.
— Ты сегодня светишься, — сказал он.
— Правда? — Чонгук чуть наклонил голову, прижимаясь щекой к его ладони. — Наверное, от того, что рядом с тобой.
Сердце Тэхена пропустило удар, потом ещё один. В груди стало тесно, горячо, почти больно.
— Иди сюда, — сказал он тихо.
Они сели на диван. Чонгук опустился рядом — не на край, как в первые дни, а близко, почти вплотную, положив голову Тэхену на плечо. Рука Тэхена легла ему на спину, поглаживая между лопаток. Чонгук вздохнул, расслабляясь, и прикрыл глаза.
— Ты не представляешь, как мне хорошо с тобой, — прошептал он.
— Представляю, — ответил Тэхен. — Потому что мне с тобой так же.
Они сидели в тишине, слушая дыхание друг друга. За окном темнело, город зажигал огни — далёкие, чужие, не имеющие значения. В комнате было тепло и спокойно.
Тэхен чувствовал тепло Чонгука, его вес, его присутствие.
Коулман хочет отнять его. Коулман носит ему кофе, улыбается, говорит правильные слова. Коулман каждый день крадёт кусочек того, что принадлежит тебе.
Рука на спине Чонгука чуть сжалась — самую малость, на долю секунды. Чонгук не заметил, только вздохнул во сне? Нет, он не спал. Он просто лежал, расслабленный, доверчивый, беззащитный.
Коулман должен умереть.
Мысль пришла сама, без спроса, тёмная и липкая, как патока. Тэхен закрыл глаза, позволяя ей разворачиваться.
Он будет резать его губы. Те самые, которые произносили те гадости. Сначала верхнюю — медленно, смакуя каждый миллиметр. Коулман будет кричать, но крики никто не услышит. Потом нижнюю. Кровь зальёт подбородок, шею, рубашку. Он захлебнётся собственной кровью, но не умрёт — не сразу.
— Нет, — прошептал Тэхен почти беззвучно.
— Что? — Чонгук поднял голову, посмотрел на него заспанными глазами. — Ты что-то сказал?
— Ничего, Mon Ange. — Тэхен улыбнулся, погладил его по голове, убирая прядь со лба. — Просто думаю, как мне повезло.
Чонгук улыбнулся в ответ — сонно, доверчиво, счастливо — и снова уткнулся носом в плечо. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Он засыпал — не проваливался в беспамятство, как раньше, а именно засыпал, медленно и спокойно.
Тэхен смотрел в стену. Перед глазами стояла картина: Коулман, привязанный к стулу. Кровь на губах, язык на столе, пустые, мёртвые глаза.
Он провёл рукой по волосам Чонгука, заправил выбившуюся прядь за ухо. Чонгук во сне улыбнулся — чуть заметно, уголками губ.
Ты — моя паства. Мой храм, моя музыка.
А он — скверна. И скверна должна быть очищена.
За окном опускалась ночь. Тэхен сидел в темноте, гладил спящего Чонгука и ждал. Ждать осталось недолго.
***
Чонгук заговорил об этом не сразу. Они сидели на кухне, в той самой тишине, которая стала для них обоих родной. За окном медленно опускались декабрьские сумерки, и комната наполнялась мягким, синеватым полумраком. Горел только маленький светильник над столом, выхватывая из темноты два силуэта, две чашки с остывающим чаем, руки Чонгука, нервно сжимающие кружку. Тэхен видел, как он собирается с мыслями. Как губы сжимаются в тонкую линию, как взгляд уходит в сторону, возвращается, снова уходит. Как пальцы гладят край чашки — туда-сюда, туда-сюда, в каком-то своём, только ему понятном ритме. — Ты хочешь что-то сказать, — произнёс Тэхен тихо. Чонгук поднял на него глаза. В них плескалось что-то сложное — вина, благодарность, страх. И ещё что-то, чему Тэхен не мог подобрать названия. — Тэхен, — начал он, и голос его дрогнул. — Я… я думал эти дни. Тэхен молчал, только смотрел — спокойно, внимательно, давая пространство. — Ты дал мне так много, — продолжал Чонгук, и слова падали в тишину тяжёлые, как камни. — Крышу, еду, заботу. Ты… ты спас меня. В прямом смысле спас. Он замолчал, сглотнул. Кадык дёрнулся на тонкой шее. — Но я не могу вечно жить у тебя. — Чонгук сжал кружку так, что костяшки побелели. — Я должен попробовать сам. Понять, могу ли я… жить по-нормальному. Понимаешь? Тишина стала вязкой, почти осязаемой. Тэхен сидел неподвижно, и только в глубине его янтарных глаз мелькнуло что-то — быстрое, тёмное, тут же спрятанное. — Твоя квартира? — спросил он. Голос его звучал ровно, мягко, без тени обиды или удивления. — Ты хочешь вернуться туда? — Да. — Чонгук выдохнул, будто сбросил тяжесть. — Я понимаю, что это звучит глупо. Там… там столько всего было, но это моё место. Я должен попробовать… Тэхен молчал долго. Так долго, что Чонгук уже начал бояться — вдруг он обиделся? Вдруг он думает, что Чонгук неблагодарный? Вдруг… — Хорошо, — сказал Тэхен. Чонгук замер. — Что? — Хорошо, — повторил Тэхен, и на его губах появилась та самая мягкая, тёплая улыбка, от которой у Чонгука всегда оттаивало внутри. — Я понимаю. Ты должен попробовать жить сам – это правильно. — Ты… не против? — Чонгук. — Тэхен протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. Пальцы у него были тёплые, сухие, надёжные. — Я за тебя, всегда. Если ты хочешь вернуться — значит, так надо. Я помогу тебе с переездом. У Чонгука защипало в глазах. Он быстро заморгал, отворачиваясь. — Спасибо, — прошептал он. — Ты… ты не представляешь, как много это для меня значит. — Представляю, — тихо ответил Тэхен. — Потому что ты для меня значишь не меньше. Он поднялся, обошёл стол, сел рядом. Просто сел — близко, почти вплотную. Чонгук сам не заметил, как прильнул к нему, уткнулся лбом в плечо, вдохнул знакомый запах — чистый, чуть терпкий, успокаивающий. — Я буду скучать, — прошептал Чонгук в ткань его свитера. — Я всегда рядом, — ответил Тэхен, гладя его по голове. — Всего один звонок. В любое время дня и ночи. — Знаю. — И ты будешь приходить – играть мне. Без тебя мне будет тоскливо. Чонгук усмехнулся, шмыгнул носом, прижимаясь к мужчине еще ближе. Они сидели так долго — в темноте, в тишине, чувствуя тепло друг друга. Чонгук вдыхал запах Тэхена, слушал биение его сердца, и ему казалось, что даже если он уйдёт, он всегда сможет вернуться сюда. В это тепло, в эту безопасность. — Когда хочешь ехать? — спросил Тэхен в макушку. — Можно… послезавтра? — Чонгук поднял голову, посмотрел на него снизу вверх. — Завтра хочу ещё днём поиграть тебе. Напоследок. — Не на последок, — поправил Тэхен. — До скорого. — До скорого, — согласился Чонгук и улыбнулся. Два дня пролетели незаметно. Чонгук играл — много, самозабвенно, будто пытался вместить в эти часы всю благодарность, которую не мог выразить словами. Тэхен слушал, сидя в своём любимом кресле, закрыв глаза, и музыка текла сквозь него, заполняя каждую клетку, каждую пустоту. Наутро третьего дня в доме Тэхена началась бурная деятельность. Он помогал собирать вещи — аккуратно, бережно, будто каждое движение имело значение. Сложив одежду, упаковал книги, особо тщательно обернул виолончель мягкой тканью. — Она не должна пострадать, — сказал он, заметив взгляд Чонгука. — Это же твой голос. Чонгук смотрел, как Тэхен заботливо укладывает инструмент в машину, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Такой простой, такой обыденный жест — а значил он так много. В машине они снова молчали, но это молчание было другим — не тяжёлым, не напряжённым, а тёплым, почти домашним. Тэхен иногда поглядывал на Чонгука, и в этих взглядах было столько всего, что слова были просто не нужны. Квартира встретила их запахом сырости и холода. Чонгук остановился на пороге, вдохнул этот аромат — и вдруг почувствовал, как внутри всё сжалось. Столько всего здесь было. Столько боли, столько страха. — Я приберусь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Сейчас включу отопление, станет тепло. Тэхен прошёл внутрь, огляделся. Подошёл к окну, провёл пальцем по запотевшему стеклу. — Здесь холодно, — сказал он. — Очень холодно. — Ничего, я привык. — Ты не должен привыкать к холоду. — Тэхен повернулся к нему. — Я привезу тебе обогреватель и ещё одеяло. У меня есть тёплое, шерстяное. — Тэхен, не надо… — Надо. — Он подошёл ближе, взял Чонгука за плечи. — Ты не один, слышишь? Я рядом, и я буду заботиться о тебе, даже если ты здесь. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как защипало в глазах. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. Тэхен чуть наклонился, коснулся губами его лба. Совсем легко, почти невесомо. — Я позвоню вечером, — сказал он. — Если что-то понадобится — сразу звони. — Хорошо. Тэхен ушёл. Чонгук стоял посреди комнаты, слушая, как затихают шаги, как хлопает дверь подъезда, как заводится машина. Потом подошёл к окну, увидел, как Тэхен садится в автомобиль, как смотрит наверх — прямо на него. Чонгук помахал рукой, Тэхен помахал в ответ. Чонгук остался один. Первые дни были трудными. Чонгук пытался обустроиться — мыл полы, протирал пыль, раскладывал вещи. Тэхен привёз обогреватель, как и обещал, и тёплое шерстяное одеяло, которое пахло его домом, его заботой. Чонгук заворачивался в него по ночам и чувствовал себя почти в безопасности. Но кошмары не уходили. Каждую ночь одно и то же — лица, руки, запахи, крики. Чонгук просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем, и долго сидел, обхватив колени руками, пытаясь отдышаться. Иногда плакал — беззвучно, открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег. Тэхен звонил каждый вечер. Голос в трубке был тёплым, спокойным, таким родным. — Как ты? — Нормально, — отвечал Чонгук. — Справляюсь. — Ты что-то неважно звучишь. Устал? — Немного, кошмары. — Я так и думал. — Пауза. — Может, тебе стоит вернуться? Хотя бы на пару дней. — Нет. — Чонгук сжимал телефон. — Я должен попробовать сам. Ты же понимаешь. — Понимаю. — Голос Тэхена звучал мягко, без давления. — Но знай: моя дверь всегда открыта. — Знаю, спасибо, Тэхен. Хот-Спрингс, Арканзас, 29 декабря 2005 года, 13:20 Она появилась на лестничной клетке, когда Чонгук возвращался из магазина. Маленькая, сухонькая старушка в старом пальто и вязаной шапке, съехавшей набок. Она пыталась поднять тяжёлую сумку с продуктами, кряхтела, перебирала ногами, но сумка не поддавалась. Чонгук остановился. — Давайте помогу. Старушка подняла глаза. Морщинистое лицо, выцветшие голубые глаза, добрая, чуть растерянная улыбка. — Ой, спасибо, милый, а то я совсем старая стала, сил нет. Чонгук взял сумку — тяжёлую, набитую банками и крупой. Донёс до двери этажом ниже, подождал, пока она откроет. — Вы здесь живёте? — спросила она. — Я что-то вас раньше не видела. — Я недавно вернулся, — ответил Чонгук. — Переехал обратно. — А-а. — Она кивнула, разглядывая его с добрым любопытством. — Ну заходите, молодой человек. Чайку попьёте? Я пирожков напекла. Чонгук хотел отказаться, честно хотел. Но запах — тёплый, домашний, забытый — ударил в нос, и слова застряли в горле. — Заходите, заходите, — повторила она, открывая дверь. — Не стесняйтесь. Меня Этель зовут. Квартира у неё была маленькая, но чистая. Старая мебель, вязаные салфетки на тумбочке, фотографии на стене. На одной — молодой мужчина в военной форме, на другой — мальчик-подросток с грустными глазами. — Садитесь, — Этель суетилась у плиты, ставила чайник, доставала тарелки. — Вы как раз вовремя. Я сегодня с утра пекла, думала — ну кому теперь это всё? А тут вы. Чонгук сел на старый диван, пружины жалобно скрипнули. Этель поставила перед ним тарелку с пирожками — румяными, пышными, пахнущими сдобой и чем-то ещё, неуловимо знакомым. — Ешьте, ешьте, — приговаривала она. — Мой внук тоже такие любил. Очень любил. — Внук? — переспросил Чонгук, беря пирожок. Этель вздохнула, села напротив, глаза её стали влажными. — Был внук. — Она помолчала. — Не стало его. Два года уже. — Мне жаль, — тихо сказал Чонгук. — Служил, — продолжала Этель, глядя куда-то в стену. — Вернулся, а сам не свой. Всё молчал, по ночам кричал. А потом… — Она махнула рукой, не договорив. Чонгук смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он знал этот взгляд. Эту боль, эту пустоту. — Я понимаю, — сказал он. Этель посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. — Понимаешь, — повторила она. — Вижу, что понимаешь. У тебя все хорошо? Чонгук не ответил. Откусил пирожок — мягкий, тёплый, с капустой. И вдруг почувствовал, как по щеке покатилась слеза, он не плакал. Это просто выступило само. — Вкусно, — прошептал он. Этель улыбнулась сквозь слёзы, протянула руку, погладила его по голове — как гладят маленьких. — Ешь, милый. Ешь, я ещё напеку. Чонгук стал заходить к ней почти каждый день. Сначала помогал по дому, потом заходил просто так, посидеть, поговорить. Этель оказалась удивительно лёгким человеком — она не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, просто была рядом. Грела чайник, доставала пирожки, рассказывала о своём муже, о внуке, о том, как жила одна после их смерти. Чонгук слушал. Иногда рассказывал о маме, о музыке, о том, как учился играть. О самом страшном молчал — но Этель и не спрашивала. Только смотрела своими выцветшими глазами, гладила по руке и приговаривала: — Хороший ты мальчик, светлый. После её пирожков Чонгуку становилось особенно тепло. Тревога отступала, кошмары становились тише, мысли переставали разбегаться в разные стороны. Он думал, что это просто от заботы. От того, что кто-то о нём помнит. Он не замечал, что с каждым днём ему хочется приходить к ней чаще. Что без её пирожков вечера становятся длиннее, а ночи — страшнее. Он не замечал, как меняется. Тэхен заметил изменения не сразу. Сначала ему показалось, что Чонгук просто устаёт. Меньше спит, больше играет, переживает из-за переезда, но с каждым днём что-то неуловимое менялось. Глаза. У Чонгука всегда были выразительные глаза — тёмные, глубокие, в которых можно было утонуть. Теперь они стали другими. Зрачки чуть расширены, взгляд иногда уходит в никуда, становится расфокусированным, будто он смотрит сквозь собеседника. Голос. Чуть замедленный, с паузами, которых раньше не было. Движения. Плавные, но какие-то… не свои. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Тэхен, когда они встретились в кафе. Чонгук позвал его сам — соскучился, сказал. — Да, нормально. — Чонгук улыбнулся, но улыбка вышла чуть рассеянной. — Просто устаю немного, кошмары всё ещё снятся. — Ты похудел. — Нет, мне кажется. — Я вижу. — Тэхен смотрел на него внимательно, слишком внимательно. — Ты точно хорошо питаешься? Не забываешь? — Да, я… — Чонгук запнулся, будто пытался вспомнить. — Да, нормально. У меня соседка есть, бабушка одна. Она пирожками кормит домашними. — Пирожками? — Ага, вкусные. — Чонгук снова улыбнулся. — Она добрая потеряла внука, теперь вот меня опекает. Тэхен кивнул, сделал глоток кофе. — Это хорошо, — сказал он. — Что у тебя есть кто-то рядом. — Да. — Чонгук зевнул, прикрыв рот ладонью. — Извини, что-то разморило. — Ты бледный. Может, тебе стоит показаться врачу? — Не надо. — Чонгук покачал головой. — Просто недосып, пройдёт. Тэхен смотрел на него и чувствовал, как внутри нарастает тревога, чистая, холодная, как лёд, что-то было не так. — Я позвоню тебе завтра, — сказал он, когда они прощались. — Если что-то понадобится — сразу звони. — Хорошо, — Чонгук обнял его на прощание — крепко, по-своему, доверчиво. — Ты лучший. Тэхен смотрел, как он уходит, чуть покачиваясь на ходу, как садится в автобус, как исчезает за мутным стеклом. Что-то было не так и Тэхен собирался это выяснить. В машине, по дороге домой, Тэхен прокручивал в голове каждую деталь. Он знал этот взгляд. Видел его раньше — у людей, которые пытались заглушить боль чем-то сильнодействующим. Он не мог. Он слишком чистый. Тэхен сжал руль. — Я узнаю, — прошептал он в темноту салона. — Я узнаю, что с тобой, Mon Ange.
