Catch me before I catch you

      Хот-Спрингс, Арканзас, 19 января 2006 года, 03:47       Чонгук проснулся от того, что не мог дышать. Сознание вынырнуло из темноты резко, будто его выдернули за волосы со дна глубокого омута. Ещё секунду назад была пустота — благословенная, тёплая пустота без снов, — а теперь лёгкие горели огнём, а грудь сдавило железным обручем, который кто-то невидимый затягивал всё туже и туже.       Он сел на кровати — рывком, не контролируя себя, — вцепившись в простыни побелевшими пальцами. Сердце колотилось где-то в горле, часто, беспорядочно, как птица, бьющаяся о прутья клетки в предсмертной агонии. Чонгук открыл рот, пытаясь вдохнуть, но воздух входил с трудом, со свистом, раздирая горло, и не давал облегчения. Казалось, лёгкие заполнены чем-то вязким, липким, не пускающим кислород.       В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу длинные, причудливые тени. Они тянулись от ножек стула, от спинки кровати, от брошенной на кресло одежды — и эти тени шевелились. Чонгук смотрел на них расширенными, мутными глазами, и тени росли, тянулись к нему чёрными пальцами, хотели схватить, утащить в свою темноту, где уже ждала голова Коулмана с её мутными глазами и булькающим голосом.       — Тэхен, — прошептал он, голос прозвучал хрипло, сипло, чужо. Не его голос – это голос человека, который уже одной ногой в могиле. — Тэ... хен...       Никто не ответил. Тишина давила на уши, и в этой тишине Чонгук слышал, как стучит его сердце — слишком быстро, слишком громко, как барабан перед казнью. Тэхен спал внизу, в своей спальне, за толстыми стенами старого дома, и не мог слышать его шёпота.       Чонгук попытался встать и мир взорвался.       Он даже не успел понять, что случилось. Просто вдруг каждая клетка его тела закричала. Боль пронзила его — не одна, а тысячи маленьких болей, каждая в своём нерве, в каждом мускуле, в каждой кости. Мышцы свело судорогой — ноги вытянулись, спину выгнуло дугой, пальцы скрючило так, что ногти впились в ладони. Он закричал, но крик вышел не громче сдавленного хрипа, потому что лёгкие отказывались работать, а диафрагма свелась спазмом.       А потом началось то, что он не мог контролировать. Тело затрясло — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой клацали зубы и ходуном ходила кровать. Его вырвало — резко, без предупреждения, желчью, прямо на пол, на ковёр, на свои босые ноги. Горькая, обжигающая жидкость брызнула изо рта, затекла в нос, смешалась со слезами, которых он не чувствовал. Он сполз с кровати — не сам, тело просто перестало слушаться, — и упал на четвереньки прямо в лужу собственной рвоты. Руки подломились, и он ткнулся лицом в мокрый, липкий ковёр, вдохнул запах собственной желчи, и его вырвало снова.       Спазмы рвали желудок, выворачивали наизнанку, не оставляя ничего, кроме сухих, мучительных позывов, от которых темнело в глазах и хотелось умереть. Он давился, захлёбывался, кашлял, и сквозь кашель прорывались всхлипы — жалкие, скулящие звуки, которых он стыдился, но не мог остановить.       — Тэхен... — прохрипел он в ковёр, выплёвывая желчь и слюну.       Он попытался ползти к двери, руки скользили по мокрому ковру, отказывались держать, подламывались в локтях. Он прополз, наверное, с метр — бесконечно долгий метр агонии, — и снова рухнул, прижавшись щекой к ворсу, в котором уже пропитался запах его болезни.       Тело горело. Кожа стала липкой от пота, волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, а внутри, под кожей, будто бегали тысячи муравьёв. Они кусали, жалили, прогрызали ходы в мышцах, забирались под ногти, в уши, в глаза. Чонгук закричал — дико, нечеловечески, захлёбываясь собственным криком, потому что это было невыносимо. Это было хуже, чем отец. Хуже, чем голова Коулмана. Хуже, чем всё, что он пережил.       — Чонгук!       Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и, кажется, треснула. Тэхен влетел в комнату — бледный, как сама смерть, взлохмаченный, в одной белой футболке, которая облепила его тело, и в пижамных штанах. Секунду он стоял в дверях, вглядываясь в темноту, пока глаза не привыкли. А когда увидел Чонгука — на полу, в луже рвоты, скорчившегося, дрожащего, с лицом, залитым слезами и желчью, — на его лице не дрогнул ни один мускул.       Но Чонгук, даже в своём полубессознательном состоянии, заметил, как на секунду глаза Тэхена стали чёрными. Абсолютно чёрными, без белков, без света. Или показалось?       — Чонгук! — Тэхен упал на колени рядом с ним, прямо в липкую лужу, даже не заметив этого. Схватил за плечи, приподнял, прижал к себе. Руки его были горячими, сильными, живыми. — Что с тобой? Что случилось, Мon Аnge?       Чонгук смотрел на него мутными, расширенными глазами, в которых зрачки занимали почти всю радужку. Он пытался ответить, но губы тряслись, зубы стучали, выбивая дробь, и из гортани вырывались только нечленораздельные звуки.       — Бо... больно... — выдавил он наконец. — Всё... всё болит... не могу... помоги...       Тэхен прижал его к себе крепче, гладя по спине, по голове, по мокрым от пота волосам. Его руки двигались быстро, но бережно, пытаясь унять дрожь. Но дрожь не унималась, она становилась только сильнее, переходя в конвульсии.       — Я здесь, я здесь, — шептал Тэхен, и голос его был ровным, хотя внутри у него всё кипело. — Я с тобой. Сейчас, сейчас...       Он подхватил Чонгука на руки — легко, будто тот ничего не весил, — и понёс в ванную. Чонгук обвис в его руках, как тряпичная кукла, голова моталась, руки безжизненно болтались. Только дрожь — непрекращающаяся, выматывающая.       В ванной Тэхен посадил его на край, включил холодную воду. Схватил полотенце, намочил, начал прикладывать ко лбу, к шее, к груди. Холод обжигал, но Чонгук чувствовал только, как внутри продолжает гореть огонь.       — Что это? — спросил Тэхен, вглядываясь в его лицо. Он не показывал паники, но голос его стал жёстче.       — Не знаю... — Чонгук зарыдал — сухо, без слёз, одними всхлипами, которые вырывались из груди вместе с хрипами. — Мне кажется... я умираю...       — Не смей так говорить. — Тэхен взял его лицо в ладони, сжал так, что стало больно, заставил смотреть в глаза. В его глазах горело что-то тёмное, пугающее. — Ты не умрёшь. Слышишь? Я не позволю.       Чонгук смотрел на него, и в глазах его была такая бездна боли, такая мольба, такая детская беспомощность, что у Тэхена перехватило дыхание.       — Помоги... — прошептал Чонгук одними губами. — Пожалуйста... помоги...       Тэхен молча кивнул. Он поднял Чонгука снова и понёс обратно в спальню, там он перестелил постель — быстрыми, чёткими движениями, — уложил Чонгука на чистое бельё, укрыл одеялом. Снова приложил холодное полотенце к его голове.       — Я рядом, — сказал он. — Я не уйду. Дыши, Мon Аnge, просто дыши.       Но Чонгук не мог дышать, тело сводило судорогой снова и снова, и он только скулил, вцепившись в руку Тэхена с такой силой, что ногти, наверное, оставляли синяки.       Следующие два часа были адом. Чонгук не помнил их целиком — только обрывки, вспышки, выхваченные из темноты сознания.       Вот его бросает в жар, и он срывает с себя одеяло, раздирает пижаму, царапает грудь ногтями, потому что кожа горит, а под кожей — огонь.       Вот бросает в холод, и он трясётся так, что кровать ходуном ходит, зуб на зуб не попадает, и Тэхен укрывает его всеми одеялами, какие есть в доме, и ложится рядом, обнимает, греет своим телом.       Вот он кричит — зовёт маму, которую не помнит, зовёт отца, которого боится, зовёт Тэхена, который единственный здесь.       Вот его рвёт снова — желчью, потому что не чем больше, и Тэхен держит его голову, вытирает лицо, поит водой, от которой его выворачивает снова.       Вот он пытается встать, куда-то идти, что-то сделать, но ноги не держат, и Тэхен ловит его, укладывает обратно, гладит по голове, шепчет что-то успокаивающее — на французском, на английском, на каком-то другом языке, которого Чонгук не понимает, но от которого становится легче.       В какой-то момент Чонгук очнулся и увидел, что лежит на кровати, а Тэхен сидит рядом на стуле, держит его за руку и смотрит на него. Глаза у Тэхена были красными — то ли от недосыпа, то ли от слёз, Чонгук не знал.       — Ты здесь, — прошептал Чонгук. Голос звучал еле слышно, как шорох листьев.       — Я здесь, — ответил Тэхен. Он поднёс его руку к губам, поцеловал пальцы — каждый по отдельности. — Я всегда здесь.       К утру Чонгук вымотался настолько, что просто лежал, глядя в потолок мутными, расширенными глазами, и тихо скулил. Скулёж этот был неосознанным, животным — так скулит побитая собака, у которой нет сил даже на то, чтобы зализывать раны.       Тело его всё ещё трясло, но уже не так сильно. Он похудел за эти несколько часов ещё больше — кожа обтягивала череп, скулы заострились до безобразия, глаза провалились в глазницы, окружённые фиолетовыми кругами. Он был похож на узника концлагеря, на скелет, обтянутый кожей, на призрак самого себя.       — Тэхен... — прошептал он, и голос его был едва слышен. — Что со мной? Почему... почему мне так плохо?       Тэхен смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то чёрное, тяжёлое. Он не знал, что это. Он никогда не видел ничего подобного, но он знал одно: это неправильно. Это не просто стресс, не просто кошмары. Это что-то другое. Что-то, что кто-то сделал с его Чонгуком.       — Я отвезу тебя к врачу, — сказал он, голос его был ровным, но в нём звучала сталь. — Сейчас же.       Чонгук попытался возразить, открыл рот, но сил не было. Он только кивнул и закрыл глаза. Тэхен одевал его, как ребёнка. Натягивал штаны на ватные ноги, засовывал руки в рукава свитера, застёгивал пуговицы куртки. Чонгук висел на нём, не в силах стоять самостоятельно, и только мычал что-то нечленораздельное.       — Потерпи, — шептал Тэхен, подхватывая его на руки. — Вс будет хорошо.              Частная клиника доктора Чон Хосока находилась на окраине города — небольшое двухэтажное здание из светлого кирпича, утопавшее в зелени даже зимой. Голые ветки деревьев сплетались над крышей в причудливый узор, а на клумбах под окнами темнела пожухлая трава, припорошённая инеем.       Тэхен припарковался у самого входа, заглушил двигатель и вышел. Открыл дверцу со стороны Чонгука, помог ему выбраться. Чонгук еле держался на ногах — ноги подкашивались, тело клонило вперёд, и он повис на Тэхене, как тряпичная кукла, как сломанная марионетка, у которой обрезали нитки.       Внутри клиники было светло и чисто. Белые стены, светлый кафель на полу, мягкий свет ламп, спрятанных за подвесным потолком. Пахло не больницей — не хлоркой и лекарствами, — а чем-то домашним, уютным. Корицей? Ванилью? Чонгук не мог понять, но этот запах ударил в нос, и на мгновение ему показалось, что он не в клинике, а на кухне у Этель. От этой мысли его снова чуть не вырвало.       На ресепшене сидела миловидная девушка с русыми волосами, собранными в аккуратный хвост. При их появлении она вскочила, глаза её расширились при виде Чонгука — бледного, дрожащего, висящего на Тэхене.       — Можем мы видеть доктора Чона? — спросил Тэхен. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась такая сила, такая сталь, что девушка, кажется, испугалась. — Срочно.       — Доктор Чон сейчас... — начала она, но в этот момент дверь кабинета в конце коридора открылась, и на пороге появился он. Чон Хосок.       Чонгук, даже в своём полуобморочном состоянии, даже сквозь пелену боли и тошноты, заметил, какой он яркий. Словно кто-то включил свет в тёмной комнате.       Высокий, стройный, с открытым, улыбчивым лицом, которое, казалось, не умело хмуриться. У него были тёплые карие глаза, в которых, словно солнце, всегда светилась жизнь, и лёгкая, чуть смущённая улыбка. На нём был белый халат, небрежно накинутый поверх обычной одежды — потёртых джинсов, мешковатого свитера и ярких кед. Он был похож не на врача, а на студента-старшекурсника, который случайно забрёл в клинику и теперь делает вид, что работает. Но при виде Чонгука лицо его мгновенно стало серьёзным. Улыбка исчезла, глаза сузились, оценивая, сканируя, ставя диагноз ещё до того, как он подошёл.       — Что случилось? — спросил он, подходя ближе быстрыми, но спокойными шагами. Он сразу увидел Чонгука, его состояние, синеву под глазами, трясущиеся руки, запах болезни, который исходил от него. — Заносите его в процедурную, быстро.       Тэхен занёс Чонгука в светлую комнату, усадил на кушетку, обитую клеёнкой. Хосок уже был тут как тут — ловко, профессионально, но без суеты. Мерил давление, щупал пульс, заглядывал в глаза, подсвечивая маленьким фонариком.       — Давно это у него? — спросил он, не оборачиваясь.       — С вечера. — Тэхен стоял рядом, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Сегодня ночью стало хуже. Рвота, судороги, галлюцинации. Он не спал, не ел, его трясло.       Хосок кивнул, продолжая осмотр. Его пальцы, тёплые и уверенные, касались кожи Чонгука, и от этих прикосновений боль отступала, совсем чуть-чуть, но отступала.       Чонгук смотрел на него мутными глазами и чувствовал, как этот человек — такой яркий, такой живой, такой настоящий — вытягивает из него боль одним своим присутствием. От него исходила такая жизненная сила, что даже воздух вокруг, казалось, вибрировал.       — Чонгук, — сказал Хосок мягко, наклоняясь к нему. В его глазах не было жалости — только внимание и желание помочь. — Ты меня слышишь?       Чонгук кивнул, движение далось с трудом.       — Сейчас я тебе помогу, хорошо? Немного уколю — и станет легче. Потерпи.       Он сделал укол быстро и почти безболезненно — Чонгук даже не почувствовал, настолько всё тело болело. И через несколько минут дрожь начала утихать. Спазмы отпустили железную хватку. Дышать стало легче — воздух входил в лёгкие почти свободно, без свиста и хрипов.       Хосок взял кровь на анализ — наполнил несколько пробирок, ловко, профессионально, потом поставил капельницу. Чонгук лежал, глядя в белый потолок, и чувствовал, как по венам растекается тепло. Жидкость из капельницы была холодной, но почему-то согревала изнутри, разливалась по телу жидким огнём, прогоняющим тьму.       — Побудьте здесь, — сказал Хосок Тэхену, голос его был спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, что Тэхен прочитал безошибочно. — Я быстро.       Он вышел, и Тэхен остался с Чонгуком один. Сел рядом на стул, взял его за руку. Рука Чонгука была холодной, влажной, но пальцы уже не тряслись так сильно.       — Ты как? — спросил Тэхен тихо.       — Легче, — прошептал Чонгук. Это была правда — легче, впервые за много часов легче. — Намного легче.       — Хорошо.       Тэхен поднёс его руку к губам, поцеловал. Закрыл глаза на секунду, когда открыл, в них было что-то такое, от чего Чонгук поёжился, несмотря на тепло.       Хосок вернулся через полчаса. Чонгук за это время успел задремать — провалиться в тягучую, липкую полудрёму, в которой не было снов, только темнота и покой. Проснулся от того, что дверь открылась.       Хосок вошёл с бумагами в руках. Лицо его было серьёзным, почти суровым — не таким, как при встрече. Тёплый, солнечный доктор исчез, остался только профессионал с тяжёлыми новостями.       Он посмотрел на Чонгука, на Тэхена, и сказал:       — Нам нужно поговорить, наедине.       — Говорите при нём, — сказал Тэхен, твёрдым, как стальная пластина, голосом. — Он имеет право знать.       Хосок помолчал, глядя на Тэхена долгим, внимательным взглядом.       — Хорошо. — Он присел на край кушетки, повернулся к Чонгуку. — Чонгук, у тебя наркотическая зависимость. Судя по анализам, ты принимал их регулярно, последние несколько недель. Доза увеличивалась постепенно. Сейчас у тебя острая абстиненция — ломка.       Чонгук смотрел на него и не верил, не мог поверить.       Слова входили в уши, но мозг отказывался их принимать. Они повисали где-то в воздухе, не долетая до сознания.       — Что? — прошептал он еле слышно. — Но я... я ничего не принимал. Я никогда... я не...       — Я верю, что ты не принимал, — сказал Хосок, его глаза смотрели прямо, честно, без осуждения. — Но следы в крови есть и это факт. Морфин, кодеин, следы героина.       Тишина повисла в комнате. Тяжёлая, как свинец. Густая, как смола. Она заполнила всё пространство, втекла в уши, в рот, в лёгкие, не давая дышать.       Тэхен замер, лицо его стало белым, как бумага. Чонгук смотрел на него и видел, как на скулах заходили желваки — Тэхен сжимал челюсть так сильно, что, казалось, зубы сейчас раскрошатся.       — Кто? — спросил он. Хоть голос и звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось что-то страшное. Что-то, от чего у Чонгука кровь застыла в жилах. — Кто это мог сделать?       — Я не знаю. — Хосок покачал головой. — Это предстоит выяснить вам. И полиции, но вам нужно подумать. Кто был рядом с ним в последние недели? Кто мог подсыпать что-то в еду или питьё? Кто имел доступ?       Чонгук смотрел в одну точку на стене, перед глазами поплыло.       Пирожки Этель. Тёплые, домашние, с яблоками и корицей. После которых всегда становилось так хорошо. Так спокойно и так легко. Кошмары отступали, тревога таяла, и можно было просто сидеть на её кухне и пить чай.       «Кушай, милый, кушай. Это тебе на здоровье».       — Нет, — прошептал он. — Не может быть.       — Чонгук? — Тэхен повернулся к нему резко, схватил за плечи. — Ты знаешь? Кто?       Чонгук зажмурился, замотал головой. Слёзы брызнули из глаз — горячие, солёные, бессильные.       — Нет. Не знаю, я не знаю.       Он не мог сказать, не мог поверить, что добрая старушка, которая кормила его пирожками, рассказывала о внуке, улыбалась ему такой тёплой, материнской улыбкой, могла так поступить. Это было невозможно. Это был кошмар. Это был сон, из которого он никак не мог проснуться.       — Я положу его в стационар, — сказал Хосок. — Недели на две, минимум. Капельницы, детокс, наблюдение. Организм молодой, справится, если вовремя помочь. И нужно сообщить в полицию – это уголовное дело. Отравление — это покушение на убийство.       — НЕТ! — выкрикнул Чонгук. Он рванулся в кровати, чуть не выдернув капельницу. — Не надо в полицию. Пожалуйста! Не надо!       Хосок посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, потом перевёл глаза на Тэхена.       — Решать вам, — сказал он. — Но я как врач обязан сообщить, если вы не хотите проблем — а для него это сейчас лишний стресс, — лучше расскажите всё сами, когда он окрепнет.       Тэхен молчал. Он смотрел на Чонгука — на его бледное, измученное лицо, на руки, которые всё ещё дрожали, хоть и слабее, на глаза, полные слёз и мольбы. Смотрел и чувствовал, как внутри него закипает такая ярость, какой он не испытывал никогда в жизни.       Она была чёрной, горячей и всепоглощающей.       Она требовала выхода, требовала крови.       Но он сдержал её, спрятал глубоко внутри, за семью печатями, за маской спокойствия и заботы.       — Я разберусь, — сказал он наконец. — Я найду того, кто это сделал и позабочусь о том, чтобы он больше никогда не смог причинить тебе вред.       Чонгук посмотрел на него, и в этом взгляде была такая благодарность, такое доверие, такая детская вера в то, что Тэхен спасёт его, защитит, сделает всё правильно, что у Тэхена сжалось сердце.       — Спасибо, — прошептал Чонгук. — Спасибо, Тэхен.       — Отдыхай, Мon Аnge, я рядом.              Чонгука положили в отдельную палату на втором этаже клиники. Комната была светлой, чистой, с высокими окнами, выходящими в маленький сад. За стеклом виднелись голые ветки деревьев, усыпанные снегирями, которые красными пятнами горели на сером зимнем небе. Белые стены, белый потолок, белое постельное бельё — всё здесь дышало стерильностью и покоем.       Капельницы стояли одна за другой. Прозрачная жидкость текла по тонким трубкам в вены, вымывая яд, который копился неделями. Чонгук лежал и смотрел, как капли падают вниз, одна за другой, одна за другой, отсчитывая время, которое тянулось бесконечно.       Первые дни были самыми тяжёлыми. Ломка не отпускала — она только меняла форму. Вместо судорог и рвоты пришла апатия. Глубокая, всепоглощающая апатия, когда не хочется ничего: ни есть, ни пить, ни двигаться, ни жить. Он спал почти круглые сутки, проваливаясь в чёрную пустоту без снов, и просыпался только для того, чтобы медсестра сменила капельницу или Хосок заходил проверить состояние.       Тэхен был рядом каждый день. С утра до вечера он сидел в кресле у окна — в том самом, на которое Чонгук смотрел, когда просыпался. Иногда читал книгу — Чонгук видел томик Блейка, Библию, какие-то медицинские справочники, которые приносил Хосок. Иногда просто смотрел на Чонгука — долгим, спокойным взглядом, от которого становилось тепло. Иногда брал его за руку — просто держал, гладил большим пальцем костяшки, и это прикосновение было лучшим лекарством.       — Ты не обязан сидеть здесь всё время, — сказал Чонгук однажды, когда очнулся после долгого сна и увидел Тэхена в том же кресле. Голос его был слабым, но уже не таким мёртвым. — У тебя есть дела, работа.       — Моё дело — ты, — ответил Тэхен просто. — Моя работа — заботиться о тебе.       Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри все трепещет, а по груди разливается приятное тепло. Не то, искусственное, от пирожков Этель – настоящее то, от которого хотелось жить.       — Почему? — спросил он тихо. — Почему ты... зачем тебе это? Я же просто... я никто.       Тэхен наклонился ближе, взял его лицо в ладони — бережно, как самую дорогую вещь.       — Ты не никто, — сказал он. — Ты — всё. Ты — моя душа, Мon Аnge. Моя жизнь, моё искупление.       Чонгук не понял этих слов, но тепло, которое шло от рук Тэхена, было важнее любых слов.              На третий день в палату пришли полицейские. Чонгук дремал, когда дверь открылась и вошли двое. Мужчина и женщина, в форме, с серьёзными, казёнными лицами. Мужчина — грузный, с красным лицом и усами, женщина — худая, с острым взглядом и собранными в пучок волосами.       — Мистер Чон? — спросила женщина, подходя к кровати. Голос у неё был резким, профессиональным.       Чонгук моргнул, пытаясь проснуться, Тэхен, сидевший в кресле, поднялся, встал между полицейскими и кроватью.       — Он болен, — сказал он ровно. — Ему нельзя волноваться.       — Мы ненадолго, — сказал мужчина, доставая удостоверение. — Детектив Моррисон, отдел убийств, это детектив Парк. Мы расследуем убийство детектива Майкла Коулмана.       Чонгук вздрогнул, имя ударило под дых, выбило воздух из лёгких.       — Вы были последним, кто видел его живым, — продолжал Моррисон, глядя на Чонгука в упор. — И части тела... голова... были обнаружены у двери вашей квартиры, нам нужно задать вам несколько вопросов.       Чонгук сжался под одеялом. Руки его снова начали дрожать — мелко, противно. Тэхен бросил на полицейских быстрый взгляд, полный ледяного спокойствия.       — Он в тяжёлом состоянии, — повторил он. — Врач запретил любые волнения.       — Мы ненадолго, — повторила женщина, Парк. Она подошла ближе, игнорируя Тэхена. — Просто уточним детали. Мистер Чон, вы помните вечер одиннадцатого января?       Чонгук кивнул. Помнил ли он? Этот вечер стоял перед глазами всегда, стоило закрыть глаза. Голова на полу, мутные глаза, булькающий голос всплывали в памяти.       — Вы видели детектива Коулмана в тот вечер?       — Видел, — прошептал Чонгук. — Он заходил... в магазин. Купил кофе. Сказал... сказал, что зайдёт на днях.       — Это было во сколько?       — Не знаю, вечером. Около десяти.       — И больше вы его не видели?       Чонгук покачал головой, ложь обожгла горло.       — Не видел, — повторил он.       Полицейские переглянулись.       — Мистер Чон, — сказал Моррисон, — голова детектива была найдена у двери вашей квартиры. Рядом с ней лежали... другие части тела. Вы знаете, как они там оказались?       — Нет, — прошептал он. — Не знаю.       — Кто-то хотел, чтобы вы это увидели, — сказала Парк жёстко. — Кто-то хотел вас напугать. Или предупредить? Или обвинить? У вас есть враги, мистер Чон?       Враги… Чонгук подумал об отце, но отец мёртв. Подумал о тех, кто бил его в школе, кто плевал вслед, кто называл педиком и мусором. Но они остались в прошлом, в другом городе, в другой жизни. Подумал об Этель.       — Нет, — сказал он. — У меня никого нет.       — А вы, мистер... — Моррисон повернулся к Тэхену. — Вы кто?       — Я его друг, — в ответе Тэхена чувствовалось что-то, от чего у полицейского бровь поползла вверх. — Я забочусь о нём.       — Вы живёте вместе?       — Да.       — Где вы были в ночь убийства?       — Дома, спал.       — Кто-то может подтвердить?       Тэхен улыбнулся очень мягко, очень спокойно.       — Я живу один, кроме Чонгука, у меня никого нет. Так что подтвердить некому, кроме Бога.       Полицейские переглянулись снова, Парк что-то записала в блокноте.       — Мы ещё вернёмся, — сказала она. — Мистер Чон, если вспомните что-то важное — звоните.       Они ушли, Чонгук выдохнул — оказывается, он всё это время не дышал.       Тэхен сел рядом, взял его за руку.       — Всё хорошо, — сказал он. — Ты всё правильно сказал.       — Я соврал, — прошептал Чонгук. — Я видел... утром... я видел...       — Ты в шоке, Мon Аnge. — Тэхен погладил его по голове. — Ты не обязан ничего им рассказывать. Полиция не поможет, они только навредят.       Чонгук кивнул, проваливаясь в сон. Ему снилась голова Коулмана. Она висела в воздухе и улыбалась, но улыбка была не страшной — грустной.              Хосок заходил каждый день. Он был неизменно бодр, весел, сыпал шутками и анекдотами, заставлял Чонгука улыбаться. От него исходила такая жизненная сила, что даже стены палаты, казалось, светлели, когда он появлялся на пороге.       — Ну как наш больной? — спрашивал он, появляясь в дверях с улыбкой до ушей. — Ещё не сбежал?       — Нет, доктор, — слабо улыбался Чонгук.       — Анализы лучше. Кризис миновал, ещё неделька — и будешь как новенький. — Хосок садился на край кровати, проверял пульс, смотрел зрачки, поправлял капельницу. — Организм у тебя сильный, парень. Другой бы на твоём месте уже ноги протянул, а ты держишься.       Чонгук смотрел на него и чувствовал, как этот человек вытягивает из него тьму. Не вампирским способом, а наоборот — наполняет светом.       — Выздоравливай, — говорил Хосок. — У тебя ещё вся жизнь впереди. Будешь ещё на виолончели играть, девок с ума сводить.       — Я не по девкам, — улыбался Чонгук.       — Ну, парней значит. — Хосок подмигивал. — Неважно, главное — живи, играй, люби и будь счастлив.       Тэхен при этих разговорах сидел молча в своём кресле. Но Чонгук замечал, как его взгляд теплеет, когда Хосок уходит. Или не теплеет? Чонгук не мог понять.       — Он хороший, — сказал Чонгук однажды, когда Хосок вышел. — Доктор Хосок. Очень светлый…       — Да, — ответил Тэхен, он смотрел на дверь, за которой скрылся врач, и лицо его было непроницаемым. — Он чистый.              Спустя время Чонгук пошел на поправку. Капельницы делали своё дело, организм очищался, силы возвращались. Он уже мог сидеть в кровати, есть самостоятельно — правда, без аппетита, но Хосок заставлял, — даже читать книги, которые приносил Тэхен. Руки дрожали всё меньше, глаза становились яснее, а кошмары — тише. Они всё ещё приходили, но уже не каждую ночь, и Чонгук научился просыпаться без крика.       В палате было уютно, Тэхен привёз из дома его виолончель — поставил в углу, чтобы Чонгук мог на неё смотреть. Иногда Чонгук просил дать инструмент, проводил пальцами по струнам, слушал тихий, чистый звук, и на душе становилось легче.       Тэхен сидел рядом, слушал, и глаза его темнели от удовольствия.       — Ты прекрасен, когда играешь, — сказал он однажды. — Ты становишься не от мира сего.       Чонгук улыбнулся впервые за долгое время — искренне.       На десятый день Чонгука выписали. Хосок провёл последний осмотр — долгий, тщательный, — и удовлетворённо кивнул.       — Анализы в норме, токсинов нет. Организм молодой, сильный, справился. — Он похлопал Чонгука по плечу. — Молодец, парень.       — Спасибо, доктор.       — Но советую тебе, Чонгук, не работать какое-то время. — Хосок посерьёзнел. — Отдохни, смени обстановку. Съезди куда-нибудь за город, подыши воздухом. Тебе сейчас покой нужен, как никому другому. Стресс — твой главный враг.       — Спасибо, доктор, — повторил Чонгук.       — Обращайся. — Хосок протянул руку, пожал его ладонь — крепко, по-мужски. — И будь осторожен, если что — сразу ко мне. И с полицией... — он замялся, — ты подумай. То, что с тобой сделали, — это преступление.       Чонгук кивнул, но ничего не ответил. Они вышли из клиники. Зимнее солнце ударило в глаза, слепящее, холодное, но такое живое после больничного полумрака. Чонгук зажмурился, вдохнул морозный воздух — чистый, свежий, без запаха лекарств и ванили.       — Поехали домой, — сказал Тэхен, открывая дверцу машины.       Домой. Чонгук посмотрел на него, на это прекрасное лицо, обрамлённое чёрными волосами, на янтарные глаза, в которых светилась забота. И почувствовал, что слово это — «домой» — звучит правильно.       — Ты слышал, что сказал доктор? — спросил Чонгук, садясь в тёплый салон. — Надо бы отдохнуть, сменить обстановку, но у меня же долги, кредиты, работа...       — Забудь, — перебил Тэхен. Он повернулся к Чонгуку, взял его лицо в ладони. — Забудь о долгах, о кредитах, обо всём. Сейчас важно только твоё здоровье – только ты.       — Но я не могу просто так...       — Можешь. — Голос Тэхена был мягким, но твёрдым, не терпящим возражений. — Я позабочусь обо всём. У меня есть деньги, есть дом, есть возможность дать тебе то, что тебе нужно, а ты поедешь со мной.       — Куда? — спросил Чонгук, и в голосе его впервые за долгое время прозвучало любопытство. Живое, человеческое любопытство.       — Увидишь.       Тэхен улыбнулся — загадочно, тепло, обещающе. Завёл двигатель и выехал со стоянки.       Чонгук смотрел в окно на проплывающие дома, на серый зимний город, на редких прохожих, кутающихся в пальто. Смотрел и чувствовал, как внутри разливается странное чувство, но такое приятное. Он не знал, куда они едут. Не знал, что ждёт его впереди. Не знал, кто на самом деле Тэхен и что скрывается за его прекрасными глазами. Но одно он знал точно: с Тэхеном он в безопасности.       Машина выехала за город, и Хот-Спрингс остался позади — серый, холодный, полный кошмаров, которые Чонгук надеялся никогда не вспоминать. Он закрыл глаза и провалился в сон. Тэхен посмотрел на него, на его безмятежное лицо, и улыбнулся.       — Отдыхай, Мon Аnge, — прошептал он.       

***

      Дорога петляла между холмами, покрытыми снегом. Чонгук смотрел в окно на проплывающие мимо деревья — голые, чёрные, с ветвями, похожими на скрюченные пальцы. Раньше такие образы заставили бы его сердце биться чаще, разбудили бы тот липкий страх, который жил внутри с детства. Но сегодня они не пугали. Сегодня в них было что-то успокаивающее, почти родное. Как будто лес признал своего, как будто деревья склонялись не угрожая, а приветствуя.       Он проспал почти всю дорогу — сказалась больничная слабость и долгие недели истощения. Сон наваливался тяжёлыми, тёплыми волнами, утягивая на дно, где не было ни снов, ни кошмаров. Просыпался только на мгновения: чтобы увидеть мелькнувший за окном просвет, чтобы почувствовать тепло руки Тэхена на своём колене — тяжёлое, успокаивающее присутствие, которое говорило громче любых слов, — и снова провалиться в дремоту.       Рука Тэхена, она успокаивающе лежала на его колене всю дорогу. Иногда пальцы чуть сжимались, будто проверяя, здесь ли он, не исчез ли. И Чонгук, даже сквозь сон, отвечал на это пожатие лёгким движением — я здесь, я никуда не делся.       — Мы почти на месте, — услышал он голос Тэхена сквозь сон.       Голос проник в дремоту, как луч света в тёмную комнату. Чонгук открыл глаза, потёр лицо ладонями. Кожа была горячей со сна, веки слипались, но он заставил себя проснуться.       За окном уже не было города. Вокруг простирался лес — высокие сосны, чёрные на фоне белого снега, берёзы с обледеневшими ветвями, которые звенели на ветру, как тысячи крошечных колокольчиков. Сугробы, в которых утопали стволы, были такими глубокими, что казалось, будто деревья растут прямо из молочного моря. Дорога стала уже — две колеи, едва различимые под свежим снегом, и машина медленно пробиралась вперёд, оставляя за собой ровный, чёткий след.       — Где мы? — голос ещё хрипел со сна, был низким и каким-то детским одновременно.       — Моё убежище, — ответил Тэхен, улыбнувшись. Улыбка была мягкой, почти застенчивой. — Место, где я отдыхаю от города.       Чонгук посмотрел на него. Тэхен вёл машину сосредоточенно, но на лице его было то самое выражение — спокойное, тёплое, почти беззащитное. Таким Чонгук видел его редко. Только в самые интимные моменты: когда Тэхен думал, что на него никто не смотрит, когда убаюкивал Чонгука, когда целовал его руку.       — У тебя есть убежище? — Чонгук мягко улыбнулся. — Ты как супергерой – прячешься в секретной базе от мира.       — Скорее как затворник, — Тэхен свернул на ещё более узкую дорогу, которая вела вглубь леса. Ветки деревьев скребли по крыше машины, осыпая её снежной пылью. — Мне иногда нужно побыть одному, подальше от людей, от шума, от всего.       Последние слова он добавил тише, почти про себя, но Чонгук услышал.       — А сейчас? — Чонгук почувствовал, как сердце пропустило удар. В груди стало тесно от вопроса, который он боялся задать. — Сейчас тебе не нужно быть одному?       Тэхен посмотрел на него долгим взглядом — таким, от которого хотелось одновременно спрятаться и никогда больше не отводить глаз, потом снова перевёл взгляд на дорогу.       — Сейчас мне нужно быть с тобой. — Просто – без пафоса, как самую очевидную истину в мире.       Чонгук отвернулся к окну, чтобы Тэхен не заметил, как вспыхнули щёки. Жар поднялся откуда-то изнутри, залил лицо, уши, даже шею. Снег за окном искрился на солнце тысячами крошечных бриллиантов, и от этого света на душе становилось легко. Впервые за долгое, очень долгое время.              Машина остановилась у небольшого деревянного дома. Он стоял на опушке леса, окружённый высокими соснами, которые, казалось, охраняли его от всего мира. Крыша была покрыта толстым слоем снега, из трубы торчала и лениво вилась тонкая струйка дыма — прозрачная, тающая в морозном воздухе, как дыхание.       — Здесь кто-то есть? — удивился Чонгук, вглядываясь в окна, в них горел тёплый, жёлтый свет.       — Я попросил соседа протопить, — Тэхен заглушил двигатель. Тишина упала на них внезапно, оглушительная после гула мотора. — Чтобы мы не замёрзли, чтобы ты не замёрз.       Они вышли из машины. Воздух обжёг лицо — морозный, чистый, до звона в ушах прозрачный. Он пах хвоей и снегом, и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только в настоящем лесу — смолой, прелыми листьями под снегом, свободой. Чонгук вдохнул полной грудью и почувствовал, как лёгкие наполняются чем-то живым. После больничной стерильности, после запаха лекарств и хлорки это было как глоток жизни.       — Идём, — Тэхен взял его за руку.       Дом внутри оказался именно таким, каким и должен был быть — уютным до мурашек. Большая комната с камином из дикого камня, в котором уже потрескивали дрова, отбрасывая на стены живые, пляшущие тени. Старый диван, обитый тёмно-зелёным плюшем — такой мягкий, что в него хотелось упасть и не вставать. Пара кресел у камина, деревянный стол у окна с видом на заснеженный лес. На стенах висели фотографии в деревянных рамках — горы, озёра, лес в разное время года. И в углу, прислонённая к стене, стояла его виолончель.       Чонгук замер, сердце пропустило удар, потом ещё один.       Тэхен привёз её. Пока он спал, пока был беспомощным и слабым, Тэхен нашёл время, чтобы взять этот инструмент, погрузить в машину, привезти сюда, для него.       — Ты и её захватил? — Чонгук подошёл к виолончели, провёл пальцем по грифу. Дерево отозвалось знакомым теплом, вибрацией, которую чувствовали только его пальцы.       — Ты без неё как без рук, — ответил Тэхен. Он стоял на коленях перед камином, разжигая огонь, и свет пламени играл на его лице. — Садись, грейся. Я принесу вещи.       Чонгук сел на диван, продавленный, уютный, пахнущий деревом и дымом, протянул руки к огню.       Пламя плясало, выплёскиваясь наружу, лизало поленья, превращая их в угли. Тени метались по стенам, но это были не страшные тени — живые, тёплые, уютные. С улицы доносился лёгкий шум ветра в ветвях, и от этого становилось ещё уютнее. Как в детстве, когда за окном метель, а ты под одеялом с чашкой какао.       Тэхен вернулся с сумками. Быстро, привычно разобрал вещи — словно делал это сотни раз. Достал пледы, огромные, мягкие, пахнущие домом и лавандой, подошёл к Чонгуку и накрыл его плечи.       — Замёрз?       — Нет, — Чонгук покачал головой. Плед был тёплым, тяжёлым, пах Тэхеном. — Здесь тепло.       — Хорошо, — повторил Тэхен, присаживаясь рядом.       Диван прогнулся под его весом, и Чонгук невольно качнулся к нему, прижался плечом. Они сидели в тишине, смотрели на огонь и это было правильно.       Чонгук чувствовал тепло, идущее от камина — сухое, жаркое. И тепло, идущее от Тэхена — другое, глубокое, проникающее под кожу. И внутри разливалось то самое чувство, которому он не мог подобрать названия. Оно было похоже на благодарность, но глубже. На доверие, но сильнее. На тоску по дому, который он никогда не имел, и одновременно на ощущение, что этот дом — вот он, рядом.       — Спасибо, — сказал он тихо, голос дрогнул.       — За что? — Тэхен повернул голову.       — За всё. За то, что вытащил меня. За то, что привёз сюда. За то, что ты есть.       Тэхен помолчал, потом взял его руку в свою. Пальцы переплелись — естественно, будто всегда так и было.       — Ты не должен меня благодарить, — сказал он. — Я делаю это не из благодарности.       — А из чего?       Тэхен помолчал, огонь освещал его лицо с одной стороны, оставляя другую в глубокой тени. Чонгук смотрел на этот профиль — идеальный, точеный, как у статуи в старом соборе, — и чувствовал, как сердце бьётся быстрее. Гулко, сильно, почти больно.       — Из любви, Мon Аnge, — ответил Тэхен, голос его был низким, чуть хриплым. — Только из любви.       Слово повисло в воздухе. Тяжёлое и лёгкое одновременно, как снежинка, которая ничего не весит, но может вызвать лавину.       Любовь.       Чонгук думал об этом слове. Кто-то любил его? Мать — да, но сейчас это ощущается так, будто было в другой жизни. Её любовь пахла молоком и чем-то сладким, была тёплой и безопасной. Но она ушла. Отец? Никогда. Отец умел только бить и требовать. Друзья? Их не было.       А тут — Тэхен, который смотрел на него сейчас с такой нежностью, что хотелось плакать.       — Я не знаю, что это такое, — прошептал Чонгук. — Любовь, я не уверен, что умею её чувствовать.       — Ты умеешь, — Тэхен поднёс его руку к губам. Поцеловал каждый палец — медленно, бережно, словно причащая. — Ты просто забыл, как это делается, но я напомню. Я буду напоминать тебе каждый день, пока ты не поверишь.              Первая ночь в домике прошла спокойно. Чонгук спал на диване, укрытый двумя пледами — такими тёплыми, что казалось, лежишь в облаке, а Тэхен — в кресле рядом. Он не лёг в спальню, хотя там была настоящая кровать с периной и горой подушек. Сказал: «Я должен быть рядом на случай, если тебе станет плохо». И Чонгук чувствовал это присутствие даже во сне — как маяк, как путеводную звезду, как обещание, что утром всё будет хорошо.       Ломка отступила, оставила после себя только слабость — ту самую, когда тело кажется чужим, тяжёлым, неповоротливым. И пустоту, глубокую, выжженную пустоту внутри, которую теперь нужно было чем-то заполнять. Чем — Чонгук не знал, но чувствовал, что Тэхен знает.       Утром он проснулся от запаха еды. Сначала сознание ухватилось за этот запах, как за спасательный круг. Яйца, масло, что-то зелёное, свежее — укроп, петрушка. Хлеб, который поджаривался до хрустящей корочки. Настоящая еда, а не больничные пюре из пакетиков.       Чонгук открыл глаза и замер. Тэхен стоял у плиты. Он был в простом сером свитере, слишком тёплом для жара от плиты, но в доме всё ещё чувствовалась утренняя прохлада, иней на окнах. Рукава были небрежно закатаны до локтей, открывая сильные предплечья с чётко прорисованными венами. Он что-то помешивал на маленькой старой сковороде, и от этого движения — обыденного, домашнего, такого человеческого — у Чонгука сжалось сердце.       Солнце, пробившееся сквозь заиндевевшие окна, золотило его волосы, делало их похожими на нимб. Тени от ресниц лежали на щеках. Он был прекрасен, до боли прекрасен.       — Доброе утро, — сказал Тэхен, не оборачиваясь. Он, кажется, всегда знал, когда Чонгук просыпался. Чувствовал кожей, что тот открыл глаза. — Как спалось?       — Хорошо, — Чонгук сел, потянулся. Тело отозвалось приятной ломотой — не той, страшной, от которой хотелось выть, а той, что бывает после долгого, глубокого сна, когда мышцы отдыхали и теперь просыпались. — Вкусно пахнет.       — Омлет с сыром и зеленью. — Тэхен наконец обернулся, и на губах его играла мягкая, тёплая улыбка. — Твой любимый.       Твой любимый.       Он не помнил, чтобы говорил Тэхену о своих предпочтениях, но Тэхен знал. Он всегда знал. Какую температуру воды любит Чонгук, какой чай пьёт по утрам — с двумя ложками сахара и капелькой молока, какую музыку ставит, когда думает, что никто не слышит. Он впитывал эту информацию, как губка, как сухая земля впитывает дождь, и теперь возвращал её в таких мелочах, от которых внутри разливалось нестерпимое, жгучее тепло.       — Спасибо, — прошептал Чонгук. И это слово значило гораздо больше, чем просто «спасибо за завтрак».       Тэхен ничего не ответил, только улыбнулся шире и отвернулся к плите, чтобы перевернуть омлет.       Они позавтракали в тишине, но эта тишина была не той, гнетущей, от которой хочется говорить что угодно, лишь бы заполнить пустоту. Она была уютной, полной, как хорошее одеяло. Чонгук ел и чувствовал, как еда возвращает ему силы. Настоящая еда, приготовленная с заботой, с любовью.       Каждый кусочек таял во рту. Яйца, сыр, зелень — просто, но так вкусно, что хотелось закрыть глаза и мычать от удовольствия. Чонгук и не знал, что обычный омлет может быть таким.       — Вкусно? — спросил Тэхен, хотя и так видел ответ.       — Очень, — Чонгук облизал вилку и тут же смутился. Краска залила щёки. — Прости. Я просто...       — Не извиняйся, — Тэхен смотрел на него с такой нежностью, что хотелось провалиться сквозь землю — и одновременно никогда не отводить взгляд. — Мне нравится смотреть, как ты ешь. Как тебе нравится то, что я приготовил.       После завтрака Тэхен укутал его в большой пушистый плед — такой мягкий, что Чонгук утонул в нём почти с головой, остались только глаза и нос. Вывел на крыльцо, усадил на деревянную лавку, сам сел рядом.       Снег падал. Он падал медленно, крупными, ленивыми хлопьями, которые кружились в воздухе, прежде чем опуститься на землю. Лес стоял тихий, задумчивый, укрытый белым, искрящимся покрывалом. Ни ветра, ни звуков — только тишина и снег. И где-то далеко-далеко стучал дятел — мерно, успокаивающе.       Чонгук смотрел на это и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, что было заморожено годами. Может быть, душа. Может быть, сердце. Он не знал, как это называется, но чувствовал — становится легче.       — Ты не замёрзнешь? — спросил он, глядя на Тэхена. Тот сидел рядом в одном свитере, без шапки, без перчаток, и, кажется, совсем не чувствовал холода. Снежинки падали ему на волосы, на плечи, таяли, оставляя крошечные капельки, похожие на слёзы.       — Нет, — ответил Тэхен. Он повернулся к Чонгуку, и в его глазах было что-то такое, от чего сердце пропустило удар. — Мне тепло, когда ты рядом.       Чонгук почувствовал, как краска в который раз за утро заливает щёки. Горячая, предательская волна поднялась откуда-то изнутри и затопила лицо, уши, шею. Он быстро отвернулся, делая вид, что рассматривает снежинки на перилах крыльца. Но краем глаза всё равно следил за Тэхеном.       Тэхен смотрел на него, не отрываясь, не мигая. Смотрел так, будто Чонгук был самым прекрасным зрелищем в этом заснеженном лесу. Будто ничего важнее не существовало. Будто весь мир мог рухнуть, а он бы и не заметил, потому что смотрит на Чонгука. И от этого взгляда внутри становилось и жарко, и страшно, и сладко одновременно.       День тянулся медленно и сладко. Они гуляли по лесу. Тэхен вёл Чонгука за руку — потому что снег был глубоким, потому что Чонгук всё ещё был слаб, потому что можно было поскользнуться на невидимой ледяной корке. А может просто потому, что хотелось держать его за руку.       Чонгук чувствовал тепло его ладони. Сухое, сильное, надёжное и от этого тепла по телу разливалась странная истома, от которой слабели колени и хотелось прижаться ещё ближе.       Снег хрустел под ногами. Дыхание вырывалось облачками пара и тут же таяло в морозном воздухе. Ветки деревьев, отяжелевшие от снега, склонялись над ними, образуя причудливые арки.       — Смотри, — сказал Тэхен, останавливаясь.       Чонгук поднял глаза. Перед ними была поляна. Совершенно белая, нетронутая, идеально ровная. Ни одного следа, ни одной помарки — только чистый, девственный снег, искрящийся под солнцем. В центре стояла высокая сосна, и её ветви, отяжелевшие от снега, склонялись до самой земли, образуя шатёр, под которым можно было спрятаться от всего мира.       — Красиво, — выдохнул Чонгук.       — Да, — ответил Тэхен, но смотрел он не на поляну.       Чонгук почувствовал этот взгляд кожей. Обернулся — и утонул. Тэхен смотрел на него, в его янтарных глазах отражался снег, отражалось солнце, отражался сам Чонгук — маленький, укутанный в плед, с раскрасневшимися от мороза щеками и снежинками в волосах. И в этом взгляде было столько... Чонгук не знал, как это назвать. Обожания? Поклонения? Любви?       — Пойдём дальше, — сказал Тэхен, отводя глаза, и Чонгук выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание.       Вечером Тэхен снова разжёг камин. Огонь плясал, отбрасывая на стены тёплые, живые тени. В комнате было жарко, и Чонгук скинул кофту, оставшись в одной футболке. Тэхен сидел на диване, Чонгук, сам не заметил, как оказался рядом. Прижался к его плечу, укрытый одним пледом на двоих.       Они молчали, слушали, как потрескивают дрова, смотрели, как огонь пожирает полено за поленом.       — Хочешь поиграть? — спросил Тэхен, кивая на виолончель в углу.       Чонгук посмотрел на свои руки. Они лежали на пледе — бледные, худые, с проступающими венами, пальцы чуть подрагивали.       — Не знаю, — честно сказал он. — Они ещё дрожат, может, не получится.       — Попробуй, — голос Тэхена был мягким, но в нём чувствовалась та спокойная уверенность, которая всегда заставляла Чонгука верить. — Не обязательно играть идеально. Просто играй, для себя и для меня.       Чонгук встал, подошёл к виолончели и провёл пальцем по грифу — знакомое дерево, знакомые струны, знакомый вес, когда взял инструмент в руки. Сел на стул, поставил виолончель между колен, взял смычок.       Руки дрожали. Пальцы не слушались, скользили, не находили нужной позиции. Чонгук зажмурился на секунду, собираясь с духом. И провёл смычком по струнам.       Звук родился не сразу. Сначала хриплый, неуверенный, дрожащий, но потом, когда Чонгук перестал думать о том, как это звучит, и просто позволил музыке течь, — полилось.       Он играл не то, что учил когда-то. Не Бах, не Вивальди, не то, что положено играть на концертах. Он играл то, что шло изнутри. Простую, грустную мелодию, похожую на плач, на молитву, на что-то очень личное, что он никогда не смог бы сказать словами.       Мелодия лилась медленно, как талый снег. Как слёзы, которые он не мог выплакать годами. Как всё то, что копилось внутри и не находило выхода. В ней была боль, и одиночество, и тоска по чему-то несбыточному. Но в ней было и что-то новое — светлое, тёплое, только-только зарождающееся.       Когда он закончил, в комнате было тихо. Только огонь потрескивал, нарушая тишину.       Чонгук повернулся к Тэхену, тот сидел, закрыв глаза. На его лице застыло выражение такого покоя, такой нежности, такой абсолютной, ничем не замутнённой любви, что у Чонгука перехватило дыхание.       — Это было прекрасно, — сказал Тэхен, открывая глаза. — Ты прекрасен, Чонгук.       Чонгук смотрел на него, на это лицо, освещённое огнём с одной стороны и оставленное в тени с другой. На эти глаза, в которых плескалось что-то такое глубокое, что можно было утонуть. На эти губы, которые сейчас были чуть приоткрыты.       Внутри поднималось что-то новое. То, чего он не знал раньше. То, что пугало и манило одновременно. То, от чего сердце билось быстрее, а дыхание сбивалось.       Тэхен подошёл, сел рядом на диван, взял его за руку. Его пальцы переплелись с пальцами Чонгука — естественно, будто так и должно быть.       — Ты устал? — спросил он тихо.       — Немного, — прошептал Чонгук.       — Ложись.       Чонгук послушался, лёг на диван, положив голову Тэхену на колени. Тэхен накрыл его пледом — вторым, потому что первого было мало. Начал гладить по голове, медленно, нежно, успокаивающе.       Его пальцы перебирали волосы Чонгука, массировали кожу головы. От каждого прикосновения по телу разбегались мурашки. Тёплые, приятные, убаюкивающие.       — Спи, Мon Аnge, — шепнул Тэхен. — Я рядом.              Прошло несколько дней. Чонгук набирался сил медленно, но верно. Он уже мог есть больше без отвращения — даже с аппетитом, когда Тэхен готовил что-то особенно вкусное. Мог гулять без одышки — они обходили всю поляну, забирались дальше в лес, находили новые тропы. Мог даже смеяться — редко, но искренне, когда Тэхен рассказывал что-то забавное или когда снег неожиданно падал с ветки прямо за шиворот.       В этот вечер они снова сидели у камина. Тэхен читал книгу — какую-то старую, в потёртом кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами. Чонгук просто смотрел на огонь, позволяя мыслям течь свободно, ни за что не цепляясь.       В комнате было жарко. Камин пылал, как маленькое солнце, и Чонгук чувствовал, как пот выступает на лбу.       Тэхен снял свитер. Просто стянул через голову, бросил на спинку кресла и остался в простой белой футболке, облегающей тело.       Чонгук замер. Он видел Тэхена без одежды и раньше. Когда тот помогал ему в ванной, вытирал после мытья, укладывал спать. Но тогда он был слишком слаб, слишком погружён в свою боль и ломку, чтобы замечать. Тогда тело Тэхена было просто телом — тёплым, надёжным, но не больше.       Сейчас было по-другому. Сейчас Чонгук смотрел и не мог отвести взгляд. Футболка туго обтягивала широкие плечи — те самые, на которые он опирался, когда не мог идти. Ткань ложилась на грудь, прорисовывая рельеф мышц — не перекачанных, а естественных, сильных, как у человека, который много работает телом. Когда Тэхен переворачивал страницу, на руке выступали вены, и Чонгук проследил взглядом их рисунок до самых пальцев — длинных, красивых, которыми Тэхен так нежно гладил его по голове.       Вырисовывалась сильная шея — Чонгук вдруг подумал, как было бы прижаться губами к тому месту, где бьётся пульс. Ключицы выступали над вырезом футболки — и Чонгуку захотелось коснуться их. Провести пальцем, ощутить тепло кожи, почувствовать, как под пальцами бьётся жизнь.       Внутри разлился жар. Не тот, больной, от ломки. Другой, новый. Тот, от которого становилось тесно в груди, от которого пересыхало во рту, от которого хотелось одновременно смотреть и отвести взгляд, потому что это было слишком. Слишком много. Слишком сильно. Слишком впервые.       Тэхен, словно почувствовав этот взгляд, поднял глаза. Их взгляды встретились.       — Что? — спросил Тэхен тихо. В его голосе не было удивления, только мягкий, тёплый вопрос.       — Ничего, — Чонгук быстро отвернулся, чувствуя, как краска заливает щёки, уши, шею. Всё лицо горело огнём. — Просто... ничего.       Тишина повисла в комнате, Чонгук слышал только, как колотится его сердце — громко, предательски громко. И как потрескивают дрова в камине.       — Иди сюда, — сказал Тэхен.       Чонгук поднял глаза, Тэхен протягивал к нему руку — открытую, приглашающую. И в его взгляде было что-то такое, от чего все мысли вылетели из головы. Чонгук подошёл.       Тэхен усадил его рядом, обнял за плечи, притянул к себе. Чонгук прижался — сначала робко, неуверенно, потом крепче, позволяя себе утонуть в этом тепле. Запах Тэхена — чистый, чуть терпкий, с нотками древесного одеколона, дыма от камина и чего-то ещё, неуловимого, что было просто им, — заполнил лёгкие, закружил голову.       Они сидели так долго. Чонгук слушал, как бьётся сердце Тэхена — ровно, сильно, надёжно. Как тикают старые часы на стене. Как потрескивают дрова. И чувствовал, как его собственное сердце постепенно выравнивается, подстраивается под этот ритм, бьётся в унисон.       — Тэхен, — прошептал он.       — Что, Мon Аnge?       — Я... — Чонгук запнулся. Слова не шли, путались, рассыпались. — Я не знаю, что со мной.       Тэхен повернул его лицо к себе. Его пальцы легли на подбородок — бережно, почти невесомо, заставили смотреть в глаза.       — Расскажи, — сказал он мягко. — Расскажи мне всё.       — Я смотрю на тебя, и мне... — Чонгук сглотнул, пытаясь справиться с голосом, который дрожал и срывался. — Мне хочется быть ближе, ещё ближе. Я хочу... — Он замолчал, не в силах произнести это вслух.       — Что ты хочешь? — голос Тэхена был шёпотом. Шёпотом, который обжигал.       — Я хочу касаться тебя, — выдохнул Чонгук. — Всё время. Смотреть на тебя, слышать тебя, чувствовать тебя. Я не понимаю... это нормально?       Тэхен улыбнулся, улыбка была тёплой, понимающей, чуть грустной. В ней было что-то отцовское и что-то другое — то, от чего у Чонгука внутри всё переворачивалось.       — Ты начинаешь чувствовать, — сказал Тэхен. — Это нормально, это хорошо.       — Что чувствовать?       — Жизнь. — Тэхен провёл большим пальцем по его скуле, стирая несуществующую слезу. — Любовь. Меня. — Слово повисло в воздухе между ними.       Любовь.       Чонгук смотрел на Тэхена, на это прекрасное лицо, освещённое огнём. На эти глаза, в которых отражался свет камина и сам Чонгук. На эти губы, которые произнесли это слово так просто, так естественно. И впервые в жизни Чонгук не испугался.       — Можно я... — начал он и замолчал. Сердце колотилось где-то в горле, мешая говорить.       — Что можно, Мon Аnge? — Голос Тэхена был тихим, ободряющим.       — Можно я поцелую тебя?       Тишина стала абсолютной. Даже огонь, казалось, перестал потрескивать. Весь мир сжался до этой комнаты, до этого дивана, до этих двух людей, смотрящих друг на друга.       Тэхен смотрел на него долго. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Надежда? Страх? Чонгук не мог прочитать, но потом это что-то исчезло, сменившись бесконечной нежностью. Такой глубокой, такой всеобъемлющей, что можно было утонуть.       — Ты уверен? — спросил Тэхен тихо. Голос его дрогнул — впервые за всё время, что Чонгук его знал. — Ты действительно этого хочешь?       — Да, — прошептал Чонгук и повторил громче, твёрже, чувствуя, как решимость растёт внутри: — Да, впервые в жизни я в чём-то уверен.       Тэхен медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, чтобы дать Чонгуку возможность отступить, если он передумает, наклонился к нему. Чонгук закрыл глаза. Их губы встретились.       Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как прикосновение снежинки, как дуновение ветра, как первый луч солнца после долгой зимы.       Губы Тэхена были тёплыми, мягкими, чуть сухими. Они касались его губ с такой бережностью, с таким благоговением, будто Чонгук был сделан из тончайшего стекла и мог разбиться от одного неосторожного движения.       Чонгук чувствовал, как дрожит его собственное дыхание. Как сердце колотится где-то в горле. Как по всему телу разбегаются мурашки — не от холода, от чего-то другого.       Поцелуй длился всего несколько секунд, но для Чонгука это время растянулось в вечность — тёплую, сладкую, невозможную. Когда они отстранились, Чонгук открыл глаза.       Тэхен смотрел на него. В его глазах стояли слёзы — Чонгук видел их, видел, как они блестят в свете камина, как дрожат на ресницах, не решаясь упасть. И в этом взгляде было столько всего, что невозможно было описать словами.       — Это было... — начал Чонгук и замолчал, потому что слова кончились. Потому что не было слов для того, что он чувствовал.       — Да, — ответил Тэхен, голос его был хриплым, дрожащим. — Это было прекрасно.       Чонгук улыбнулся. Улыбкой, от которой глаза становятся щелочками, а на щеках появляются ямочки. И Тэхен улыбнулся в ответ — так, будто солнце взошло посреди ночи.       Они сидели, обнявшись, и смотрели на огонь. Чонгук чувствовал, как внутри разливается тепло. Не искусственное, от пирожков Этель. Не больное, от ломки – настоящее, живое. То, что он искал всю жизнь и нашёл только здесь, в этом маленьком домике в лесу, в руках человека, который спас его.       — Я люблю тебя, — сказал Тэхен тихо. Слова упали в тишину, как капли дождя. — Я люблю тебя, Чонгук. С первого мгновения, как увидел. Спасибо, что позволил мне познать прекрасное.       — Я не знаю, люблю ли я тебя, — честно сказал он. — Я никогда никого не любил. Я не знаю, как это.       — Ты узнаешь, — пообещал Тэхен. — Я научу тебя, я буду учить тебя каждый день, каждую минуту, каждое мгновение. И однажды ты проснёшься и поймёшь, что любишь.       Чонгук кивнул и снова прижался к нему, закрыл глаза. Слушал, как бьётся сердце Тэхена — ровно, сильно, вечно.       Огонь догорал. За окнами падал снег — всё так же медленно, всё так же красиво. Он ещё не знал, что это только начало. Что Тэхен станет для него всем — и спасением, и проклятием, и любовью, и смертью. Что путь, на который он вступает, ведёт не только к счастью, но и к бездне. Но сейчас, в этот момент, ему было просто хорошо.              Снег пошёл с утра — густой, тяжёлый, застилающий весь мир белой пеленой. К обеду сугробы выросли до таких размеров, что тропинка, протоптанная к дому, исчезла бесследно, будто её никогда и не было.       Чонгук стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как снежинки кружатся в медленном, завораживающем танце. За три дня, проведённые в домике, он отъелся, отогрелся и начал походить на человека, а не на призрак самого себя. Щёки порозовели, под глазами исчезла мертвенная синева, и даже дрожь в руках появлялась только к вечеру, да и то едва заметная.       — Налюбовался? — раздался голос за спиной.       Чонгук обернулся, Тэхен стоял в дверях, закутанный в тёплый свитер, с кружкой дымящегося чая в руках. Он протянул кружку Чонгуку, и тот с благодарностью принял её, обхватив ладонями.       — Хочу гулять, — сказал Чонгук, делая глоток. Чай был с мёдом и имбирём — обжигающий, сладкий, идеальный.       — На улице метель, Мon Аnge.       — Я вижу. — Чонгук снова посмотрел в окно. — Я хочу в это, в снег, в лес. Я так устал сидеть в четырёх стенах.       Тэхен подошёл ближе, встал у него за спиной, положил руки на плечи. Чонгук чувствовал тепло его ладоней даже сквозь свитер.       — Ты ещё слаб, — сказал Тэхен, но в голосе не было запрета, только беспокойство.       — Я не слаб, — Чонгук повернулся к нему, заглянул в глаза. — Я с тобой не слаб, пожалуйста.       Тэхен смотрел на него долго, изучая, оценивая, потом сокрушенно вздохнул.       — Хорошо, но оденься тепло.       Через полчаса они вышли из дома. Тэхен укутал Чонгука так, что тот едва мог пошевелиться: тёплые штаны, свитер, ещё один свитер поверх, огромный пуховик, шапка, шарф, который Чонгук намотал чуть ли не до глаз, и варежки, в которых пальцы не сгибались.       — Я как капуста, — пожаловался Чонгук, пытаясь сделать шаг и чуть не упав в сугроб.       — Ты как мой самый ценный груз, который нужно беречь, — поправил Тэхен, подхватывая его под руку. — Идём.       Снег падал на них с неба, ложился на плечи, на шапки, таял на щеках. Лес стоял тихий, заворожённый, будто затаивший дыхание. Ветки деревьев гнулись под тяжестью снега, образуя причудливые арки, под которыми можно было пройти, только пригнувшись.       Чонгук шёл, проваливаясь в сугробы по колено, и чувствовал себя ребёнком. Снег хрустел под ногами, воздух обжигал лёгкие, а рядом был Тэхен — тёплый, надёжный, готовый подхватить в любой момент.       Они вышли к замёрзшему озеру неожиданно. Лес расступился, и перед ними открылась огромная белая равнина, уходящая к далёкому лесу на той стороне. Лёд блестел под серым небом, кое-где припорошенный снегом, и казался таким прочным, таким надёжным.       — Красиво, — выдохнул Чонгук, пар изо рта смешался со снежинками.       — Очень, — согласился Тэхен. — Но на лёд не выходи.       — Почему?       — Потому что опасно, не везде он достаточно толстый.       Чонгук кивнул, но глаза его уже горели тем огоньком, который Тэхен слишком хорошо знал. Любопытство, смешанное с упрямством.       Они пошли вдоль берега, любуясь заснеженными деревьями, отражающимися в матовой глади льда. Чонгук то и дело порывался сделать шаг на лёд, но Тэхен каждый раз отдёргивал его, качая головой.       — Ты как ребёнок, — сказал он, когда Чонгук в очередной раз попытался проверить лёд ногой.       — Я никогда не был ребёнком, — ответил Чонгук. — У меня не было детства. Может, сейчас хотя бы чуть-чуть?       Тэхен посмотрел на него — на этот горящий взгляд, на разрумянившиеся щёки, на снежинки в ресницах — и не выдержал.       — Только у самого берега, и только если я рядом.       Чонгук просиял. Он ступил на лёд осторожно, боязливо, но когда понял, что он держит, сделал шаг, другой. Лёд был скользким, и он пошатнулся, взмахнув руками, но устоял.       — Держишься? — спросил Тэхен с берега.       — Ага!       Чонгук прошёл ещё немного, удаляясь от берега метра на три. Лёд под ногами казался монолитным, нерушимым. Он посмотрел вниз, сквозь прозрачную толщу увидел тёмную воду, пузырьки воздуха, застывшие в толще льда, и на мгновение залюбовался.       — Чонгук, отойди оттуда. — Голос Тэхена был ровным, но Чонгук уловил в нём напряжение.       — Да тут всё нормально, — крикнул он, делая ещё шаг. — Смотри, как красиво...       И в этот момент лёд под ним треснул. Звук был такой, будто кто-то выстрелил из ружья — резкий, оглушительный в лесной тишине. Чонгук не успел ничего сообразить, просто провалился в ледяную воду мгновенно, с головой.       Холод обжёг, как огнём. Тысячи игл впились в тело сразу, везде, лишая дыхания, лишая мыслей, лишая способности двигаться. Чонгук вынырнул, судорожно хватая ртом воздух, закричал — и захлебнулся, потому что лёд крошился вокруг, вода заливала рот.       — Тэ... Тэхен... — прохрипел он, барахтаясь в полынье. Пальцы в варежках скользили по льду, не могли зацепиться, не могли найти опору.       — Я здесь! Держись!       Тэхен уже был рядом. Он лёг на лёд, распластавшись, чтобы распределить вес, и пополз к полынье. Его лицо было страшным — белым, с чёрными глазами, в которых плескалась такая бездна ужаса, что Чонгук на мгновение забыл о холоде.       — Хватайся!       Тэхен протянул руку, Чонгук вцепился в неё мёртвой хваткой, но пальцы не слушались, скользили.       — Не могу... — прохрипел он. — Руки...       Тэхен рванул ворот своей куртки, содрал её зубами вместе с варежкой, обнажая руку, и снова сунул ладонь Чонгуку.       — Хватайся за голую руку! Не отпускай!       Чонгук вцепился — в тёплую, живую плоть, впуская ногти. Тэхен дёрнул, подтягивая его к себе, и Чонгук выполз на лёд, мокрый, дрожащий, полуживой.       Тэхен не дал ему остановиться. Схватил в охапку, прижал к себе, вскочил и потащил к берегу, прочь от этого проклятого места. Чонгук чувствовал, как его трясёт — то ли от холода, то ли от страха, то ли от того и другого вместе. Зубы стучали, выбивая дробь, тело сводило судорогой.       — Я... я... — пытался сказать он, но губы не слушались.       — Молчи, — рыкнул Тэхен, не останавливаясь. — Молчи, молчи, молчи.       Он тащил его, почти нёс, не обращая внимания на сугробы, на ветки, хлещущие по лицу, на снег, забивающийся в глаза.       В дом ворвались через десять минут, которые показались Чонгуку вечностью. Тэхен захлопнул дверь ногой, усадил Чонгука на табуретку у камина и начал сдирать с него мокрую одежду с такой скоростью, будто от этого зависела жизнь.       Пуховик, свитера, штаны — всё летело на пол, впитывая воду в деревянные половицы. Чонгук сидел, трясясь, обхватив себя руками, и смотрел, как Тэхен мечется по комнате, хватая полотенца, пледы, растопку для камина.       — Зачем? — выдохнул Тэхен, набрасывая на него огромное махровое полотенце и начиная растирать с такой силой, что кожа горела. — Зачем ты пошёл дальше? Я же просил!       — Я... я не думал... — стучал зубами Чонгук.       — Ты никогда не думаешь! — Тэхен почти кричал, и в этом крике было столько страха, столько отчаяния, что Чонгук понял: это не злость – это ужас. Ужас потерять его.       Он растирал Чонгука полотенцем — спину, грудь, руки, ноги, каждую частичку ледяной кожи, пока та не начинала гореть румянцем. Потом накинул на него сухое бельё, рубашку, сверху два пледа и усадил прямо перед камином, в который уже летели новые дрова.       — Сиди, — приказал Тэхен. — Не двигайся, я сейчас.       Он выскочил в прихожую и вернулся через минуту уже без мокрой куртки, в одном свитере, с кружкой в руках. Протянул Чонгуку — горячий чай с мёдом и чем-то ещё, пахнущим спиртом.       — Пей медленно.       Чонгук пил, обжигаясь, чувствуя, как тепло разливается по телу, вытесняя ледяной ужас. Тэхен сел рядом на пол, прямо у его ног, и смотрел на него снизу вверх.       — Прости, — прошептал Чонгук. — Я дурак.       — Ты не дурак. — Голос Тэхена был тихим, уставшим. — Ты просто... Я понимаю.       — Я испугался. — Чонгук всхлипнул, и слёзы потекли по щекам — горячие, солёные, смешиваясь с каплями от растаявшего снега в волосах. — Я думал, что утону, что не выберусь, что не увижу тебя больше.       Тэхен взял его лицо в ладони, вытер слёзы большими пальцами.       — Ты меня ещё долго будешь видеть, — сказал он. — Очень долго, я не отпущу тебя.       Чонгук смотрел на него. На это лицо, такое родное, такое любимое. На глаза, в которых плескалась вся нежность мира. На губы, которые шептали сейчас такие важные слова. И вдруг, сам не понимая, что делает, он наклонился и поцеловал Тэхена. Не так, как в прошлый раз — робко, неуверенно. А по-настоящему, со всей благодарностью, со всем страхом, со всей любовью, которая вдруг заполнила его до краёв.       Тэхен замер всего на секунду, а потом ответил. Его руки обвились вокруг талии Чонгука, притягивая ближе, бережно, но настойчиво. Поцелуй углублялся, становясь жарче, отчаяннее, словно они оба только что пережили смерть и теперь хотели убедиться, что живы.       Чонгук чувствовал, как тепло разливается по телу — уже не от камина, от чего-то другого. Глубокого, томительного, нового. Его пальцы вцепились в свитер Тэхена, притягивая его ближе, ещё ближе, насколько это было возможно.       — Тэхен, — выдохнул он в перерыве между поцелуями. — Я хочу... я хочу тебя.       Тэхен замер, отстранился на миллиметр, заглядывая в глаза.       — Ты уверен? — голос его был хриплым, дрожащим. — Только что...       — Я никогда не был так уверен. — Чонгук смотрел прямо, не отводя взгляда. — Я хочу быть с тобой. По-настоящему…       Тэхен смотрел на него долго, изучая, читая в глазах правду. И, видимо, прочитав, улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука сердце пропускало удар.       — Иди ко мне, Мon Аnge, — прошептал он.       Он поднялся, взял Чонгука на руки — легко, будто тот ничего не весил — и понёс в спальню.       В спальне было прохладно, но Тэхен опустил Чонгука на кровать, укрытую пушистым одеялом, и навис над ним. Их губы снова встретились, и Чонгук потерял счёт времени.       Поцелуи были долгими, неторопливыми, сладкими. Тэхен целовал его так, будто у них была вечность. В уголки губ, в ямочку на щеке, в закрытые веки, в кончик носа. Чонгук таял под этими поцелуями, чувствуя, как внутри разгорается огонь.       — Ты дрожишь, — прошептал Тэхен.       — Я не замёрз, — ответил Чонгук. — Это не от холода, я весь сгораю…       Тэхен усмехнулся, и этот смех отозвался вибрацией где-то глубоко внутри. Пальцы Тэхена коснулись его шеи, провели по ключице, спустились ниже, к пуговицам на его сухой рубашке. Он расстёгивал их медленно, одну за другой, целуя открывающуюся кожу. Чонгук выгибался навстречу, чувствуя, как по телу бегут мурашки.       — Какая у тебя кожа, — шептал Тэхен между поцелуями. — Нежная, как лепесток.       — Ты говорил это, — выдохнул Чонгук.       — Я буду говорить это каждый день.       Рубашка упала на пол, Тэхен отстранился на секунду, чтобы полюбоваться, и в его глазах было столько восхищения, столько обожания, что Чонгук почувствовал, как краснеет.       — Не смотри так, — прошептал он.       — Как?       — Как будто я... как будто я самое прекрасное, что ты видел.       — Потому что так и есть.       Чонгук потянулся к нему, помогая стащить свитер, и вот они уже лежали друг напротив друга, обнажённые по пояс, разделённые только парой сантиметров воздуха, который, казалось, искрил от напряжения.       Тэхен протянул руку, коснулся его груди. Легко, едва ощутимо, провёл пальцами по коже, и Чонгук зажмурился от этого ощущения.       — Можно? — спросил Тэхен, замирая.       — Да, — выдохнул Чонгук. — Всё можно.       И Тэхен продолжил, его пальцы исследовали тело Чонгука, как картограф исследует новые земли — медленно, бережно, запоминая каждый изгиб, каждую ямочку, каждую родинку. Он касался его рёбер, выступающих, но уже не так сильно, как неделю назад. Живота, впалого, но уже начинающего наливаться здоровьем. Бёдер, узких, но таких желанных.       Чонгук стонал под этими прикосновениями, выгибался, тянулся к Тэхену, искал его губы. Когда они наконец избавились от остатков одежды и остались совсем голые, прижатые друг к другу, Чонгук почувствовал, как слёзы снова наворачиваются на глаза.       — Ты плачешь? — Тэхен коснулся его щеки.       — Это от счастья, только не останавливайся… — прошептал Чонгук.       Тэхен поцеловал его слёзы, одну за другой.       — Ты заслуживаешь всего счастья мира, — сказал он. — И я дам тебе его.       Он продолжал ласкать Чонгука — медленно, нежно, доводя до исступления. Его губы скользили по шее, по груди, по животу, ниже, ещё ниже. Чонгук вцепился в его волосы, выгибаясь и почти крича от наслаждения.       — Тэхен... — стонал он. — Пожалуйста... я хочу тебя... сейчас...       Тэхен поднялся, нависая над ним, и Чонгук впервые увидел его таким — с горящими глазами, с тяжёлым дыханием, с каждой мышцей, напряжённой от желания. В свете камина его тело казалось высеченным из тёплого мрамора — игра света и тени подчёркивала каждый изгиб, каждую линию. Но в этом взгляде не было хищности — только любовь, бесконечная, всепоглощающая.       Чонгук смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Ему было и немного страшно, и безумно хорошо. Страшно — потому что это было впервые. Хорошо — потому что это был Тэхен.       — Не бойся, — прошептал Тэхен, наклоняясь и целуя его в уголок губ. — Я буду очень осторожен.       — Я не боюсь, — выдохнул Чонгук, хотя в голосе дрожала неуверенность. — Я просто... я хочу, чтобы это было правильно.       — Всё будет правильно, mon ange. Всё будет так, как должно быть.       Тэхен потянулся к тумбочке, достал маленький пузырёк с маслом. Чонгук смотрел, как он открывает его, как аромат сладкого миндаля разливается в воздухе, смешиваясь с запахом дров и их тел. Он смотрел, как Тэхен смазывает пальцы — медленно, тщательно, будто совершает ритуал, — и внутри всё сжималось от предвкушения.       — Смотри на меня, — тихо сказал Тэхен. — Не отводи взгляд.       Чонгук послушно смотрел в его янтарные глаза, и в них было столько нежности, что страх почти исчез.       Первое прикосновение заставило его вздрогнуть. Холодное, скользкое, непривычное. Но Тэхен действовал медленно, осторожно, давая привыкнуть, расслабиться. Он целовал его — в губы, в щёки, в закрытые веки, в мочку уха, — шептал нежные слова, и Чонгук постепенно переставал бояться, доверяясь полностью.       — Всё хорошо? — спрашивал Тэхен каждые несколько секунд, и голос его был низким, хриплым от сдерживаемого желания.       — Да... да... — выдыхал Чонгук, чувствуя, как внутри разливается странное, тянущее тепло. — Не останавливайся.       Пальцы Тэхена двигались медленно, бережно, растягивая, подготавливая. Чонгук чувствовал каждое движение, каждое касание изнутри, и это было так интимно, так глубоко, что у него перехватывало дыхание. Он вцепился в плечи Тэхена, комкая кожу пальцами, и глухо стонал, уткнувшись носом в его шею.       — Ты такой узкий, — прошептал Тэхен, целуя его в висок. — Расслабься, любимый, дыши.       Чонгук пытался дышать, но дыхание сбивалось, вырывалось всхлипами. Ему казалось, что он сейчас взорвётся от переполнявших его ощущений — нежности, желания, доверия.       — Ещё немного, — шептал Тэхен, добавляя ещё один палец. — Потерпи.       Чонгук закусил губу, чувствуя лёгкое жжение, которое быстро сменилось тем же тянущим, сладким теплом. Он обвил Тэхена ногами, притягивая ближе, давая понять, что готов.       — Я готов, — выдохнул он. — Пожалуйста... я хочу тебя.       Тэхен замер, заглядывая ему в глаза. Он убрал пальцы, и Чонгук почувствовал пустоту — на мгновение, всего на мгновение. А потом Тэхен придвинулся ближе, и Чонгук ощутил у своего ануса горячую, твёрдую плоть.       — Смотри на меня, — повторил Тэхен.       Чонгук смотрел в глаза, полные любви, и в этом взгляде он тонул.       — Я люблю тебя, Mon Ange… — прошептал Тэхен и медленно, очень медленно начал входить.       Первое мгновение было странным — распирающее, чужеродное ощущение. Чонгук инстинктивно напрягся, и Тэхен замер, давая привыкнуть.       — Дыши, — шепнул он, целуя его скулу. — Дыши, любимый. Я подожду.       Чонгук сделал глубокий вдох, потом выдох, и вдруг понял, что это правильно. Что это именно то, чего он хотел. Чего ждал всю жизнь, сам не зная. Что Тэхен внутри него — это не больно, это... полнота, завершённость.       — Двигайся, — прошептал он. — Пожалуйста.       Тэхен начал двигаться. Медленно, плавно, в такт их дыханию, в такт бьющемуся сердцу. Чонгук чувствовал каждое движение, каждую вибрацию, каждый толчок, и это было невыносимо хорошо.       С каждым движением ощущения менялись. Чужеродность исчезала, уступая место чему-то глубокому, первобытному. Чонгук чувствовал, как Тэхен заполняет его, как их тела становятся одним целым. Он слышал его сбивчивое дыхание, чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в унисон с его собственным.       — Тэхен... — стонал он, впиваясь ногтями в его спину. — Ещё... пожалуйста... ещё...       Тэхен ускорился, и мир вокруг исчез. Остались только они двое, только жар тел, только этот ритм, только шёпот любви. Чонгук чувствовал, как внутри нарастает что-то горячее, неудержимое, как волна, готовая обрушиться.       — Я сейчас... — выдохнул он, не в силах контролировать голос. — Тэхен, я...       — Давай, любимый, — прохрипел Тэхен, двигаясь быстрее, глубже.       Чонгук кончил, выгибаясь дугой и выкрикивая имя Тэхена. Мир взорвался миллионом искр, и на мгновение он перестал чувствовать что-либо, кроме невыносимого блаженства.       И почти сразу почувствовал, как Тэхен напрягся внутри него, издав глубокий, гортанный стон, и горячая волна заполнила его. Несколько мгновений они лежали неподвижно, пытаясь отдышаться. Только их прерывистое дыхание нарушало тишину, только потрескивание дров в камине.       Потом Тэхен осторожно вышел и лёг рядом, притянув Чонгука к себе. Тот прижался, уткнувшись носом в его грудь, и чувствовал, как по телу разливается приятная истома.       — Ты как? — спросил Тэхен, целуя его в макушку.       — Я... — Чонгук не мог подобрать слов. — Это было... невероятно.       — Ты был прекрасен, — серьёзно ответил Тэхен. — Ты всегда прекрасен. А сейчас...       Он провёл пальцем по щеке Чонгука, стирая слезу, которую тот даже не заметил.       — Ты плакал?       — Не знаю... — Чонгук коснулся своего лица. — Наверное.       — Тебе было больно?       — Нет, я просто счастлив       Тэхен поцеловал его в лоб, в закрытые веки, в кончик носа, в губы.       — Отдыхай, — прошептал он. — Я рядом.       Чонгук закрыл глаза. В теле была приятная усталость, лёгкая боль внизу живота, но это была хорошая боль — та, что напоминала о случившемся. Он чувствовал, как Тэхен протирал его влажным полотенцем, гладил по спине, медленно, успокаивающе, и проваливался в сон. За окнами падал снег, в доме было тепло. И Чонгук впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему живым.       Впереди было будущее.       Каким оно будет — они не знали.       Но сейчас, в этот момент, им было хорошо.