Ова: Мара

      В большом городе, где столько домов и людей, что не всем хватает места хотя бы на маленький садик, а потому большинству жителей приходится довольствоваться комнатными цветами в горшках, жили двое бедных детей, и садик у них был чуть побольше цветочного горшка. Они не были братом и сестрой, но любили друг друга, как брат и сестра.       Родители их жили в каморках под крышей в двух соседних домах. Кровли домов сходились, и между ними тянулся водосточный желоб. Здесь-то и смотрели друг на друга чердачные окошки от каждого дома. Стоило лишь перешагнуть через желоб, и можно было попасть из одного окошка в другое.       У родителей было по большому деревянному ящику, в них росла зелень для приправ и небольшие розовые кусты — по одному в каждом ящике, пышно разросшиеся. Родителям пришло в голову поставить эти ящики поперек желоба, так что от одного окна к другому тянулись словно две цветочные грядки.       Зелеными гирляндами спускался из ящиков горох, розовые кусты заглядывали в окна и сплетались ветвями. Родители позволяли мальчику и девочке ходить друг к другу в гости по крыше и сидеть на скамеечке под розами. Как чудесно им тут игралось!       Зима клала конец этой радости. Окна зачастую совсем замерзали, но дети нагревали на печи медные монеты, прикладывали их к замерзшим стеклам, и сейчас же оттаивало чудесное круглое отверстие, а в него выглядывал веселый ласковый глазок — это смотрели, каждый из своего окна, мальчик и девочка, Кай и Герда. Летом они одним прыжком могли очутиться в гостях друг у друга, а зимою надо было сначала спуститься на много-много ступеней вниз, а потом подняться на столько же вверх. На дворе перепархивал снежок.       — Это роятся белые пчелки! — говорила старая бабушка.       — А у них тоже есть королева? — спрашивал мальчик. Он знал, что у настоящих пчел есть такая.       — Есть! — отвечала бабушка. — Снежинки окружают ее густым роем, но она больше их всех и никогда не присаживается на землю, вечно носится в черном облаке. Много чудес в ее дворце на далеком Севере. Есть в нем ледяное зеркало. Снежная Королева глядит в него и видит все свои владения. Бескрайние снежные поля, замерзшие моря. Часто по ночам пролетает она по городским улицам и заглядывает в окошки, вот оттого-то и покрываются они морозными узорами, словно цветами.       — Видели, видели! — говорили дети и верили, что все это сущая правда.       — А сюда Снежная королева не может войти? — спрашивала девочка.       — Пусть только попробует! — отвечал мальчик. — Я посажу ее на теплую печку, вот она и растает.

***

      Наблюдавшая за ними из своих владений Мара не стерпела такой дерзости, пусть даже и от очередной реинкарнации своей последней родной души. Она частенько позволяла себе подобную слабость, приглядывая за своей бывшей парой. Даже если тот ее презирает и ненавидит, она все равно считала себя обязанной следить за тем, чтобы он не угробил себя раньше времени и не пришел капать ей на мозги, обвиняя Смерть в том, что это она не дала ему опять спокойно дожить до старости. Как будто это она виновата, что у ее Найтива (дайм. Родная Душа) шило в одном месте постоянно чешется и он вечно лезет во всевозможные авантюры, заканчивающиеся для него плачевно.       Однако, какое у него на этот раз говорящее имя. Руна «Ка» — человек с поднятыми руками, подбрасывающий вверх солнце символ воскресшего из мёртвых (незнающих, профанов), инициированного, возродившегося к весенней жизни, к Новому циклу. Прямо, не имя, а приглашение какое-то.       Мара лишь на короткий миг ослабила контроль над своими эмоциями и ударила по зеркалу, разбивая его на множество мелких осколков. Вот же… Опять его чинить.       Глядя на осколки артефакта, успокоившаяся богиня Зимы уже хотела убрать беспорядок, как вдруг ее посетила «гениальная» идея. Она знала, что Найтив ненавидит Смаут Диви и всех ее копий, включая саму Морану за то, что те не только проморгали вторжение, но и самолично вырезали все свое родовое древо, оставив лишь его одного. Вот последнее он им никогда не простит. Ни Диви, ни Кали, ни Хела никак не оправдывались за совершенный поступок, упирая на то, что иного выбора не было. Павших было уже не спасти, и лучше их было уничтожить пока те были самими собой, чем позволять тем превратиться в монстров. Мара разделяла их мнение, но была не такой сильной и беспристрастной, как ее «старшие». Ей было жалко своего последнего выжившего родственника, потому как если в мире больше не оставалось ни одной родственной души, то ее Найтив обречен на вечное одиночество. Он будет из жизни в жизнь искать свою единственную и не находить, потому что той, что ему предначертана, НЕ СУЩЕСТВУЕТ. Единственный доступный ему вариант — это любая из версий Диви, в которых он почует отпечатки личности родственницы и инстинктивно к ним потянется. Если бы он только их не презирал… Погодите-ка. Но ведь, пока Найтив жив, то вся память о его прежних перерождениях заблокирована! А Мара — не Диви, которой было запрещено иметь какие-либо связи и привязанности, которые могли бы отразиться на качестве ее работы и пристрастности в суждениях. Следовательно, если он ничего не помнит и не будет ее отталкивать, то можно с ним немножко «поиграть»!

***

      Вечером того же дня, когда Кай был дома и почти совсем разделся, собираясь лечь спать, он вскарабкался на стул у окна и поглядел в оттаявший на оконном стекле кружочек. За окном порхали снежинки. Одна из них, побольше, упала на край цветочного ящика и начала расти, расти, пока наконец не превратилась в женщину. Ее темные волосы были убраны под высокую корону, а сама она была закутана в тончайший белый тюль, сотканный, казалось, из миллионов снежных звездочек. Она была так прелестна и нежна, но словно изо льда. Из ослепительно сверкающего льда, и все же живая! Глаза ее сияли, как две ясных звезды, но не было в них ни теплоты, ни покоя. Она кивнула мальчику и поманила его к себе рукой. Кай испугался и спрыгнул со стула. А мимо окна промелькнуло что-то похожее на большую птицу. Наверное, померещилось, не иначе!

***

      Вот как? Добровольно не хочет к ней идти? Наверное, еще не дорос, чтобы она могла у него вызывать определенный интерес. Ладно, значит придется изловчиться. И не забыть, для отчетности перед муженьком, попутно побольше напакостить, чтобы людишки не расслаблялись.       Мара повела рукой над разбитым зеркалом, начав напитывать их своей энергией. Покрытое наледью стекло воспарило над полом и начало кружиться вокруг нее, смешиваясь со сверкающими снежинками в зарождающейся метели.       — Я заклинаю вас, осколки ледяные! Я заклинаю вас моей волшебной властью! Летите прочь! И в диком шуме ветра летите над землею и впивайтесь в глаза и сердца людишек этих глупых! И тот, кому осколок в глаз вонзится — пусть видит всюду лишь одно дурное! А тот, кому стекло вопьется в сердце — пусть станет злым и станет зло творить всегда!       Вот так, а то что-то маловато в Яви стало навьев, надо бы их поголовье увеличить так, чтобы не приходилось открывать Чистилище. Теперь можно пойти похвастаться перед Мотом задумкой, а то муженек давно жалуется, что она обленилась и никак ему не помогает в планах по сокращению численности населения.       Сильнейшая метель пронеслась по всей планете. Со временем она утихла, но переносимые с ветром «подарки» еще не один месяц осыпались на землю.

***

      На другой день было ясно и морозно, но потом настала оттепель, а там и весна пришла. Заблистало солнце, проглянула зелень, строили гнезда ласточки. Окна растворили, и дети опять могли сидеть в своем садике в водосточном желобе над всеми этажами.       Розы в то лето цвели пышно, как никогда. Дети пели, взявшись за руки, целовали розы и радовались солнцу. Ах, какое чудесное стояло лето, как хорошо было под розовыми кустами, которым, казалось, цвести и цвести вечно!       Как-то раз Кай и Герда сидели и рассматривали книжку с картинками — зверями и птицами. На больших башенных часах пробило пять.       — Ай! — вскрикнул вдруг Кай. — Меня кольнуло прямо в сердце, и что-то попало в глаз!       Девочка обвила ручонкой его шею, он часто-часто моргал, но в глазу как будто ничего не было.       — Должно быть, выскочило, — сказал он.       Бедняжка Кай! Теперь его сердце должно было стать как кусок льда. Боль прошла, но осколки остались.       — О чем ты плачешь? — спросил он Герду. — Мне совсем не больно! Фу, какая ты некрасивая! — вдруг крикнул он. — Вон ту розу точит червь. А та совсем кривая. Какие гадкие розы! Не лучше ящиков, в которых торчат.       И он пнул ящик ногою и сорвал обе розы.       — Кай, что ты делаешь! — закричала Герда, а он, видя ее испуг, сорвал еще одну розу и убежал от милой маленькой Герды в свое окно.       Принесет ли теперь ему Герда книжку с картинками, он скажет, что эти картинки хороши только для грудных ребят; расскажет ли что-нибудь старая бабушка — придерется к ее словам. А то дойдет даже до того, что начнет передразнивать ее походку, надевать ее очки, говорить ее голосом. Выходило очень похоже, и люди смеялись. Скоро Кай научился передразнивать и всех соседей. Он отлично умел выставлять напоказ все их странности и недостатки, и люди говорили:       — Удивительно способный мальчуган!       А причиной всему были осколки, что попали ему в глаз и в сердце. Потому-то он и передразнивал даже милую маленькую Герду, а ведь она любила его всем сердцем. И забавы его стали теперь совсем иными, такими мудреными. Раз зимою, когда шел снег, он явился с большим увеличительным стеклом и подставил под снег полу своей синей куртки.       — Погляди в стекло, Герда, — сказал он.       Каждая снежинка казалась под стеклом куда больше, чем была на самом деле, и походила на роскошный цветок или десятиугольную звезду. Это было так красиво!       — Видишь, как хитро сделано! — сказал Кай. — Гораздо интереснее настоящих цветов! И какая точность! Ни единой неправильной линии! Ах, если б только они не таяли!       Немного спустя Кай явился в больших рукавицах, с санками за спиною, крикнул Герде в самое ухо: «Мне позволили покататься на большой площади с другими мальчиками!» — и убежал.       На площади каталось множество детей. Кто посмелее, привязывал свои санки к крестьянским саням и катился далеко-далеко. Это было куда как занятно. В самый разгар веселья на площади появились большие сани, выкрашенные в белый цвет. Их несла двойка коней, но какие это были кони! Настоящие чудовища, крупнее всех виденных им лошадей почти вдвое, под чьими копытами лед разбивался с оглушительным треском, а из ноздрей валил густой пар. В них сидел кто-то укутанный в белую меховую шубу и в такой же шапке. Сани объехали вокруг площади два раза. Люди в панике разбегались прочь от нагонявших суеверный ужас коней, угрожающих затоптать насмерть любого, кто встанет у них на пути. Образовалось пустое пространство вокруг остановившихся саней, чем мальчик, не долго думая, тут же воспользовался. Кай живо привязал к ним свои санки и покатил. Большие сани понеслись быстрее, затем свернули с площади в переулок. Сидевший в них человек обернулся и приветливо кивнул Каю, точно знакомому. Кай несколько раз порывался отвязать свои санки, но человек в шубе все кивал ему, и он продолжал ехать за ним.       — Куда же ты?! — кричала вслед перепуганная Герда. — Не надо, Кай!       Вот они выбрались за городские ворота. Снег повалил вдруг хлопьями, и стало темно, хоть глаз выколи. Мальчик поспешно отпустил веревку, которою зацепился за большие сани, но санки его точно приросли к ним и продолжали нестись вихрем. Кай громко закричал — никто не услышал его. Снег валил, санки мчались, ныряя в сугробы, перескакивая через изгороди и канавы. Кай весь дрожал.       Снежные хлопья все росли и обратились под конец в больших белых кур. Вдруг они разлетелись в стороны, большие сани остановились, и сидевший в них человек встал. Это была высокая, стройная, ослепительно белая женщина — Снежная королева; и шуба и шапка на ней были из снега.       — Так ты хотел посадить меня на горячую печку? — обратилась она к своему попутчику с приветственной полуулыбкой.       Кай не ответил, сильно дрожа и обхватив себя руками. Мара заметила это и ее улыбка сползла с лица, снова делая ее бесчувственной. От неконтролируемого смертельного дыхания зимы все вокруг покрывалось корочкой наледи. Такими темпами ее Найтив в очередной раз помрет. И кто будет виноват?       — Ты совсем замерз, — заключила она, понимая, что в который раз позабыла о слабости и хрупкости ущербной человеческой оболочки. — Иди ко мне, — потянулась она к мальчику, чтобы закутать его в свою шубу и хоть как-то отогреть.       Белоснежные бурки (это были не лошади) нетерпеливо пританцовывали на месте и оглядывались на хозяйку, взглядом спрашивая, когда вынужденная остановка завершится и снова можно будет нестись в родные просторы Нави.       — Все еще мерзнешь? — богиня приласкала Кая и поцеловала в лоб (как покойника).       У! Поцелуй ее был холоднее льда, он пронизал его насквозь и дошел до самого сердца, а оно и без того уже было наполовину ледяным. Каю показалось, что еще немного — и он умрет…       — Мне холодно! — всхлипнул он. — И больно… Вот здесь, — коснулся своей груди.       Но это ощущение продлилось только на минуту, а потом, напротив, ему стало так хорошо, что он даже совсем перестал зябнуть.       Морана сверкнула глазами, улыбаясь, а после засмеялась вслух, чтобы скрыть тревогу, посетившую ее от этого заявления.       «Ошибочка вышла», — подумала про себя, заметив в нем ею же и сотворенное проклятье. — «Хотя, мне же на руку»       — Больше не буду целовать тебя, — сказала она. — Не то зацелую до смерти.       Кай взглянул на нее. Как она была хороша! Лица умней а прелестней он не мог себе и представить. Теперь она не казалась ему ледяною, как в тот раз, когда сидела за окном и кивала ему.       Он совсем не боялся ее и рассказал ей, что знает все четыре действия арифметики, да еще с дробями, знает, сколько в каждой стране квадратных миль и жителей, а она только улыбалась в ответ. И тогда ему показалось, что на самом-то деле он знает совсем мало.       В тот же миг Снежная королева взвилась с ним на черное облако. Буря выла и стонала, словно распевала старинные песни; они летели над лесами и озерами, над морями и сушей; студеные ветры дули под ними, выли волки, искрился снег, летали с криком черные вороны, а над ними сиял большой ясный месяц.       — Доверься мне, мой мальчик, — нашептывала Мара, дуреющая от осознания того, что ее милый к ней тесно прижимается в поисках тепла и смотрит на нее завороженно, без капли злости. — Мы отсюда умчимся в удивительное царство. Попав туда, ты обо всем забудешь. Холодной льдинкой сделается сердце. Не будет в нем ни радости, ни горя. Но лишь покой и холод, — он станет почти мертвым, живым в Чистилище сложно, но ей хватит сил и опыта, чтобы не дать ему испустить дух и вернуть себе память. — Это счастье.       Для нее — так точно. Потому как ее память никуда не делась, а она за столько веков соскучилась по его вниманию. Самообман так сладок. Вот бы это длилось вечность.       Прошла зима, но Кай не возвращался. Напрасно ждала его маленькая Герда. Попавшего в царство Снежной королевы Кая, родные считают погибшим. Решили, что он умер, утонул в реке, протекавшей за городом. А когда, наконец, наступила весна Герда одела свое самое лучшее платье и новые красные башмачки, поцеловала спящую бабушку и отправилась на поиски пропавшего друга. Смелая маленькая Герда…       Стенами чертогам замка на вершине ледяной горы были вьюги, окнами и дверями буйные ветры. Сто с лишним зал тянулись здесь одна за другой так, как наметала их вьюга. Все они освещались северным сиянием, и самая большая простиралась на много-много миль. Как холодно, как пустынно было в этих белых, ярко сверкающих чертогах! Веселье никогда и не заглядывало сюда. Никогда не устраивались здесь медвежьи балы с танцами под музыку бури, на которых могли бы отличиться грацией и умением ходить на задних лапах белые медведи; никогда не составлялись партии в карты с ссорами и дракою, не сходились на беседу за чашкой кофе беленькие кумушкилисички.       Холодно, пустынно, грандиозно! Северное сияние вспыхивало и горело так правильно, что можно было точно рассчитать, в какую минуту свет усилится, в какую померкнет. Посреди самой большой пустынной снежной залы находилось замерзшее озеро. Лед треснул на нем на тысячи кусков, таких одинаковых и правильных, что это казалось каким-то фокусом. Посреди озера сидела Снежная королева, когда бывала дома, говоря, что сидит на зеркале разума; по ее мнению, это было единственное и лучшее зеркало на свете.       Кай совсем посинел, почти почернел от холода, но не замечал этого — поцелуи Снежной королевы сделали его нечувствительным к холоду, да и самое сердце его было все равно что кусок льда. Кай возился с плоскими остроконечными льдинами, укладывая их на всевозможные лады. Есть ведь такая игра-складывание фигур из деревянных дощечек, — которая называется китайской головоломкой. Вот и Кай тоже складывал разные затейливые фигуры, только из льдин, и это называлось ледяной игрой разума. В его глазах эти фигуры были чудом искусства, а складывание их — занятием первостепенной важности. Это происходило оттого, что в глазу у него сидел осколок волшебного зеркала. Складывал он и такие фигуры, из которых получались целые слова, но никак не мог сложить того, что ему особенно хотелось, — слово «вечность». Снежная королева сказала ему: «Если ты сложишь это слово, ты будешь сам себе господин, и я подарю тебе весь свет и пару новых коньков». Но он никак не мог его сложить. Кай хотел постичь мир, не понимая, что это невозможно сделать без чувств, одним холодным, пусть и абсолютным, разумом.       — Они интереснее живых цветов, — заметил мальчик, перебирая ледышки под внимательным взглядом Мары.       — Ты прав, Кай, — одобрительно кивала ему наследница Смерти.       — Такая точность! Ни одной неправильной линии!       — Ты стал очень умным, Кай.       Мара была довольна. Ее избранник разделял ее интересы, а план по захапыванию Найтива в единоличное пользование работал, как часы.       — Да! Но они… — мальчик замялся, — совсем не пахнут.       Так, а вот этого ей не надо! В чем дело? Этот парень почти что мертвец, его не должно тянуть обратно в мир живых! Отставить размышления в данном направлении!       «Моё!» — подняла голову собственническая часть ее сущности.       — Кай, — Мара постучала пальцами по подлокотнику своего кресла, привлекая к себе его внимание. — Я много раз говорила тебе, что аромат цветов, красота, радость, стихи поэтов и любовь — их не существует. Ты должен забыть все это.       — Да, забыть… — слабо повторил за ней тот.       Он выглядел грустным и подавленным, отчего богиня смягчилась и склонилась к нему с интригующим выражением лица:       — Ты знаешь, что такое радость?       — Нет, — отозвался Кай.       — А красота? — сверкнула она глазами.       — Нет, не знаю.       — Ты помнишь, что такое любовь?       Ей действительно было интересно. Ведь сама она ничего подобного уже давно не испытывала и совсем забыла о том, что значит быть живой. Было бы замечательно, если бы ей напомнили, что хотя бы надо испытывать при этих явлениях.       — Любовь? — мальчик задумчиво поднял глаза к потолку. — Не знаю…       «Теперь мы в одной лодке», — довольно щурилась Мара. — «И ничто не мешает нам быть вместе. Правда, я хорошо придумала?»       — Я помню! — внезапно прервал поток ее мыслей Кай, у которого глаза загорелись еще не потухшей в нем жизнью. — Герду!       — Герду?! — Мара аж подскочила от такой новости, позабыв про всю свою ледяную маску.       Такого она, если честно, не ожидала.       — Да! — кивнул Кай.       — Ты помнишь Герду? — уточнила Снежная хозяйка, подумав, что ей послышалось.       — Да! — не оставил ей вариантов мальчик.       Мара засмеялась, хотя даже постороннему стало бы ясно, что ее смех наигранный и нервный.       — Ничего, — села она обратно на свое место. — Ты забудешь и это. Скоро твое сердце станет совсем ледяным.       — Теперь я полечу в теплые края, — сказала Снежная королева спустя некоторое время. — Загляну в черные котлы.       Так она называла кратеры огнедышащих гор — Этны и Везувия.       — Побелю их немножко. Это хорошо для лимонов и винограда.       Она запрягла своих бурок и улетела, а Кай остался один в необозримой пустынной зале, смотрел на льдины и все думал, думал, так что в голове у него трещало. Он сидел на месте, такой бледный, неподвижный, словно нежилой. Можно было подумать, что он совсем замерз.       В это-то время в огромные ворота, которыми были буйные ветры, входила Герда. И перед нею ветры улеглись, точно заснули. Она вошла в огромную пустынную ледяную залу и увидела Кая. Она тотчас узнала его, бросилась ему на шею, крепко обняла его и воскликнула:       — Кай, милый мой Кай! Наконец-то я нашла тебя!       Но он сидел все такой же неподвижный и холодный. И тогда Герда заплакала; горячие слезы ее упали ему на грудь, проникли в сердце, растопили ледяную кору, растопили осколок.       — Как… Горячо! И больно…       Кай взглянул на Герду и вдруг залился слезами и плакал так сильно, что осколок вытек из глаза вместе со слезами. Осколки дьявольского зеркала удаляются в обратном порядке, сначала — из сердца, затем — из глаза. Сначала исцеляется эмоциональная сфера — восстанавливается способность испытывать и высказывать истинные чувства, затем — способность «видеть» и «узнавать» других. Для выздоравливающей психики сначала восстанавливается внутренний мир, а потом — внешний. И при этом возникает полноценное ощущение себя и мира. Тогда он узнал Герду и обрадовался:       — Герда! Милая Герда!.. Где же это ты была так долго? Где был я сам? — он оглянулся вокруг. — Как здесь холодно, пустынно!       И он крепко прижался к Герде. А она смеялась и плакала от радости. И это было так чудесно, что даже льдины пустились в пляс, а когда устали, улеглись и составили то самое слово, которое задала сложить Каю Снежная королева. Сложив слово — ВЕЧНОСТЬ, Кай становится «сам себе господин». Еще он должен был получить коньки, которые можно рассматривать, как символ превосходства человека над льдом. Коньки Кай не получил. Но, встреча с Гердой не только избавила Кая от осколков зеркала, но и привела к тому, что задание, данное Снежной Королевой, выполнилось само собой, так как при соединении разума, представленного Каем и эмоций, воплощенных в Герде, человек становится целостным, и все поставленные им цели становятся легко достижимыми. И слово «ВЕЧНОСТЬ» стало означать не вечную смерть, а вечную жизнь, спасение.       Нынешняя хозяйка мира мертвых появилась совершенно бесшумно. Лишь ледяной ветер, взъерошивший волосы живых детей заставил их перестать кружиться со смехом по залу и посмотреть на мрачную Мару, холодно взиравшую на них сверху вниз немигающим взглядом.       «Эта девчонка… Как она попала сюда? Яга пустила?»       — Бежим отсюда! — запоздало вскрикнула Герда, на что Кай убитым тоном ответил:       — Поздно. Она уже здесь.       Люди попятились от горящего взгляда Снежной Королевы, которая почему-то не двигалась и лишь сердито щурилась на них, застыв, словно ледяная статуя.       — Оставь нас! — крикнула ей в лицо Герда, заслоняя собой перепуганного мальчика. — Кай больше не твой!       Мара слегка повернула голову и прикрыла глаза, молчаливо соглашаясь с поставленным перед ней фактом.       — Я не отдам его тебе! — еще сильнее распалялась девочка в отчаянии. — Не отдам!.. Ну что же ты молчишь? — так и не добившись никакой реакции, спросила она.       — Уйди! Слышишь?! Уйди! — в голосе Герды появилась угроза и она собственически положила руку на грудь не вмешивающегося Кая.       «Ну и проваливайте в свою Явь», — молча поднялась Мара со своего ледяного кресла, одновременно с этим вышвыривая живых из своего царства. — «Раз уж у него такая защитница нарисовалась… Что же, возможно, в следующий раз попытка будет более удачной…»