Что написано пером

Гэвин нервничал. И это определённо было чем-то новеньким. Блядь, да он не волновался так перед свиданием, наверное, со времён средней школы! А может, вообще никогда. Ему всё ещё не верилось, что всё это на самом деле. Что это произойдёт — сегодня. Что они с Ричардом приедут к нему домой, как обычно, но вместо того, чтобы залипнуть в приставку, будут… Так. Хватит. Такие мысли за рулём были чреваты неприятными последствиями. Гэвин перестроился на соседнюю полосу, притормозил перед пешеходным переходом и покосился на Ричарда: сидит, спокойный весь из себя, с голубым диодом. Ему-то не надо в панике размышлять о том, не стоило ли с утра всё-таки побрить яйца. Гэвин-из-прошлого, выдавший Ричарду многообещающее сообщение про нагиб Империи и себя любимого, был явно решительнее и смелее Гэвина-из-настоящего, у которого всё глупо обмирало внутри. Зато член заинтересованно дёргался, стоило это представить. Интересно, как именно Ричард собрался… есть ли у его линейки половые органы? А если есть, то способен ли он сам ощутить настоящий оргазм? Так много вопросов, так мало ответов. Тут он, разумеется, покривил душой: Ричард, сидевший рядом, мог бы с лёгкостью развеять все его сомнения. Всего-то и требовалось, что словами через рот сказать. Но Гэвин не говорил. В этом было даже что-то волнующее, почти возбуждающее — в неопределённости. Он задался вопросом о том, изменит ли что-то факт наличия или отсутствия у Ричарда члена, и сам себе ответил: нет. Да даже если у них вообще ничего сегодня не будет, кроме сраного киномарафона и ярлычка «первое свидание done», Гэвин не разочаруется. Это же Ричи, в конце-то концов. Вроде как… стоит того. Быть с собой честным оказалось неожиданно легко. Приехали. Гэвин припарковался, отстегнулся, первым вылез из машины. Поднялся по ступенькам. Ричард следовал за ним безмолвной тенью. Нервничал ли он так же, как Гэвин? И будоражило ли его ожидание? Гэвин отпер дверь, приглашающе махнул рукой и первым делом потащился переодеваться и ужинать. Потом сгонял в душ. Всё это время Ричард коннектился в гостиной с телевизором, наверняка разыскивая первые части не в шакальном качестве. Не торопил, не подгонял и не окликал его. Это было славно. Славно — потому что Гэвин проторчал в ванной добрых полчаса, яростно орудуя мочалкой и ещё — критически пялясь на собственную небритую рожу в зеркале. — Я готов, — возвестил он наконец, появившись на пороге гостиной в одних домашних штанах. — Врубай давай. Ричард, уже устроившийся на диване, повернул к нему голову и странно дёргано кивнул. Гэвин, не мудрствуя лукаво, плюхнулся к нему, притёрся бедром к бедру, облокотился на твёрдое плечо — по глазам ударило лихорадочной алой вспышкой — и буркнул, когда Ричард не пошевелился: — Можно и обнять, знаешь ли. Парочки обычно сидят именно так. Парочки, сорвавшееся у него с языка случайно, прозвучало неожиданно органично. Типа… правильно. Так же чувствовалась и ладонь приобнявшего его за плечи Ричарда, свесившаяся Гэвину на голую грудь: расслабленные пальцы, почти касающиеся правого соска. Заиграл Имперский марш. На экране засуетились смешные и нелепые дроиды, какими их представляли себе киношники прошлого века; Гэвину хотелось как-нибудь про это пошутить, спросить у Ричарда, что он чувствовал, когда смотрел на своих кринжовых братьев меньших, но, повернувшись к RK, он врезался губами в чужие — мягкие, с тающим на них призраком полуулыбки. Гэвин собирался возмутиться. Заявить, что порядочные люди сосаться начинают только со второй половины фильма. Может, даже попенять на отсутствие интереса к великому творению Джорджа Лукаса. …и каким-то совершенно необъяснимым, незаметным для себя образом очутился на спине. С Ричардом, вжимающим его в диван всем своим весом; с Ричардом, жадно и нетерпеливо вылизывающим его рот; с Ричардом, губы которого — и ещё зубы и язык, мокро и остро, до вспышек под веками и дрожи где-то в животе — переместились вдруг на его шею, прихватили кожу, оттянули, наверняка останется отметина, и Гэвин подозревал, что к утру окажется весь испятнан следами чужих поцелуев. — Бля… — пробормотал он, каким-то чудом найдя в себе силы для вдоха, и вцепился Ричарду в волосы. — Буду… иметь в виду, что твоё представление об объятиях нуждается в… с-сука… уточнениях. Ричард, в это самое мгновение запустивший ладонь ему в штаны и обхвативший пальцами уже затвердевший член, вскинул брови: — Возражения? Гэвин поперхнулся воздухом и прохрипел: — Только одно. Сними эту сраную водолазку. Ричард отстранился — маленький разряд тока, почти непреодолимое желание притянуть его к себе обратно, — выпрямился, сжал коленями бёдра Гэвина. Взялся за края водолазки и потянул её вверх. Гэвин завис, бессмысленно глядя на дюйм за дюймом обнажающееся тело: твёрдый даже на вид безволосый живот, широкую грудь, резкие выступы ключиц. Ёбаная порно-звезда. — Детектив? — в голосе Ричарда прозвучало что-то новое, что-то, чего Гэвин ещё ни разу в нём не слышал. — М-м? — сосредоточиться на чём-то ещё, кроме родинки возле его левого соска, было трудно. Ричард навис над ним. Тронул дрогнувший кадык Гэвина губами. Прошептал: — Вы пялитесь. И ещё — с новым движением вернувшейся на его член руки: — Мне нравится. Мне нравится, когда вы смотрите на меня вот так, Гэвин. — Сука… — Гэвин запрокинул голову и ударился затылком об подлокотник. Кто прикрутил этой модели протокол на dirty-talk? Кем бы ни был этот комнатный извращенец, Гэвин готов был лично пожать ему его натруженную ладошку. Его руки скользнули по груди Ричарда — безупречной и гладкой, ни единого намёка на вчерашнее ранение; человек не сумел бы восстановиться так быстро; у человека остался бы шрам; Ричард человеком не был, и этот факт внезапно показался Гэвину принципиально важным и ещё — очень, очень возбуждающим. Его дрогнувшие пальцы соскочили ниже, на живот, легли на ширинку строгих форменных брюк… Гэвин сглотнул. — Какого… — начал он беспомощно; Ричард, вжавшийся губами в его ключицу, неопределённо хмыкнул и повёл бёдрами; толкнулся — навстречу его руке. У Ричарда был член. Это было охуеть как странно. И дико. И вообще. И Гэвин сжал пальцы чуть сильнее, а Ричард дёрнулся и едва не прокусил ему плечо. Всё. Финиш, аут, до свидания, блядь. — В спальню, — приказал Гэвин срывающимся голосом. RK мигнул диодом, и экран телевизора погас. Дорога до кровати заняла несколько бешеных ударов сердца, два поворота и тысячу торопливых поцелуев. А потом был матрас под лопатками, полумрак комнаты и Ричард, Ричард, Ричард — лихорадочно блуждающий ладонями по его телу, выискивающий (и находящий) все без исключения чувствительные точки, целующий и вылизывающий горло, ключицы, соски, дрожащий напряжённый живот… Бёдра. Штаны исчезли совершенно незаметно, но Гэвин точно не собирался оплакивать эту потерю. Когда чужой влажный язык прошёлся по выступу бедренной косточки, он поперхнулся стоном. Ричард — красный отблеск диода, потемневшие глаза, движение пальцев по члену — поднял голову. Улыбнулся. Гэвина тряхнуло от возбуждения, он открыл рот, чтобы что-то сказать, что-нибудь вроде «ну же, Ричи» или «господи, блядь, какой же ты». Но Ричард широко и мокро вылизал внутреннюю поверхность его бедра, прикусил, оставил болезненную и пульсирующую метку, и Гэвина хватило только на беспомощный жалобный скулёж. — Вы такой отзывчивый, детектив, — прошептал Ричард, теперь почти касаясь губами головки. — Так чутко реагируете на всё, что я делаю. — Пошёл ты… — прошипел Гэвин сквозь спазм. Уставился невидящим взглядом в потолок. И — практически заорал, когда его член погрузился в упругую горячую узость чужого горла. Это. Был. Пиздец. Ричард задумал свести его с ума или довести до сердечного приступа (и не то чтобы Гэвин был против того, чтобы помереть от оргазма). Он взял торопливый, почти рваный ритм, то отстраняясь, то принимая на полную длину, и у него было просто изумительное, бесподобное, невероятное горло, тесное, будто бы созданное для его, Гэвина, члена, а когда дрожащие пальцы Гэвина вплелись в его волосы, Ричард позволил ему задать темп, и от одного этого Гэвина подбросило на кровати. Его лихорадило, он задыхался, давился стонами и невнятными требованиями — сдавленным «ещё», ломаным «ну же», умоляющим «пожалуйста». По глазам било красным. Как он ощущался для Ричарда, этот каскад системных ошибок? Было ли ему хорошо? Было ли ему так же неописуемо, невозможно охуенно, как Гэвину? Он собирался задать этот вопрос и почти сумел. В последний момент слова во рту превратились в кашу, в мешанину загнанного дыхания, в глухой всхлип: в эту самую секунду Ричард пропустил член в горло особенно глубоко и, блядь, завибрировал. Гэвин заскулил, заелозил задницей на кровати, беспомощно подаваясь навстречу. Ему было слишком, слишком классно, он будто бы мог сдохнуть в любой момент. Ричард шлёпнул его по бедру — хлопок вышел неожиданно громким и звонким, — и это едва не подтолкнуло Гэвина к краю; это — и первый проникший в него смазанный палец, как удобно быть ёбаным андроидом, которого сначала было чересчур много, а потом — сразу же — стало недостаточно. Как и второго. Дышать было нечем. Сердце колотилось в горле, и его лихорадочный стук перемежался со сдавленными стонами Гэвина. Ричард добавил третий палец, сжал его своим восхитительным податливым горлом, Гэвин всхлипнул, задрожал, вскинул бёдра, готовый кончить… И разочарованно заскулил — Ричард пережал его член у основания. Отстранился. Погладил Гэвина по трясущемуся колену свободной ладонью. Шепнул — откровенно сбоящим и фальшивящим голосом: — Тс-с… не так быстро, Гэвин. — С-сука… — с Гэвина пот лил градом, сердце бешено и сбивчиво скакало по рёбрам, а яйца пульсировали. И вся эта ядерная смесь превратилась в нём в бездумное, ломаное, частящее: — Трахни меня уже, Ричи, ну пожалуйста… Осёкся. Ричард вышиб из него весь воздух — подтянулся выше, навалился всем весом, сжал бёдра пальцами и вгрызся в губы — жадно, словно они не целовались целую вечность. Гэвин мазнул трясущимися пальцами по его ширинке, но расстегнуть её никак не выходило; совместными усилиями удалось наконец стянуть с Ричи брюки и бельё, а дальше Гэвин пропал. Потерялся в том, что видел и что ощущал. Корпус у Ричарда был горячий, практически обжигающий, а скин — было заметно даже в полумраке спальни — сбоил и то и дело пропадал. Это было жутко, это было откровенно стрёмно, если по существу. Это было — ещё одной волной мучительного жара в его теле и нетерпеливым движением, с которым он стиснул бёдра Ричарда коленями, раскрываясь и приглашая. Ричард издал странный механический звук. На мгновение вжался пылающим лбом Гэвину в шею. Его мелко потряхивало, и он явно перегревался. Когда он приставил крупную головку ко входу и надавил, проминая сопротивление мышц, Гэвин тоже — перегрелся. Умер. Перестал существовать. — Гэвин? — Ричард остановился; нет нет нет нет; его диод встревоженно мигнул алым. — Всё в по… — Всё заебись, — прохрипел Гэвин, жмурясь до рези в глазах и наугад ловя его губы своими, пересохшими и дрожащими. — Про… с-с-сука… продолжай. И — подтолкнул его пятками, когда Ричард вздумал с ним нежничать. Опять полыхнуло красным; очередной поцелуй сделался жадным и бешеным, практически яростным — так, что Гэвин совершенно не удивился, ощутив металлический привкус во рту; зато Ричард наконец-то пошевелился. И — вошёл на всю длину одним размашистым толчком. Гэвин захлебнулся воем. Это было невыносимо остро, и ярко, и самую чуточку больно; это было — вспышкой под веками, комом в горле, взрывом в животе; это было — дрожащими «ну же» и «дай мне ещё», которые он повторял, елозя короткими ногтями по плечам и спине Ричарда. И Ричард — дал. Длинные толчки до звёздочек перед глазами, лихорадочные поцелуи, болезненную, практически невыносимую хватку искусственных пальцев на бёдрах, вибрирующие ломающиеся звуки, которые не могли быть ничем, кроме стонов… больше, чем можно было вынести. Ровно столько, сколько Гэвину было необходимо. — Ричи, Ричи, Ричи… — судорожно частил он в перерывах между поцелуями и всхлипами; если бы только у него была хоть крупица кислорода в лёгких, если бы только нашлись силы выдохнуть что-то кроме этого короткого имени; Гэвин сказал бы: «Я щас сдохну, как мне хорошо», и ещё: «Только не останавливайся, умоляю, не останавливайся», и ещё: «Как же потрясающе идеально ты меня трахаешь». Под его трясущимися пальцами, в очередной раз сжавшими чужие плечи, оказался горячий твёрдый пластик, Гэвин подавился скулежом, Ричард толкнулся в него особенно глубоко и сильно, особенно правильно, Гэвин, кажется, заорал или разрыдался… И его выломало, выкрутило, переебало — оргазмом. Всё было очень далёким и эфемерным, будто бы ненастоящим. Гэвин ощущал, как Ричард дёрнулся и замер в нём, как ткнулся сухими губами ему в висок, как выстонал-выхрипел механическое «Гэ-вин», выскальзывая из его тела, как чужой член влажно и липко шлёпнул по его животу… но ему потребовалась целая маленькая вечность на то, чтобы прийти в себя и вернуться в реальность. В реальности были ноющие бёдра, горящая огнём шея, на которой наверняка живого места не осталось, мокрое лицо, слабость в конечностях и Ричард, опирающийся на локти, чтобы не давить на него всем телом, и смотрящий — в упор. С алым диодом. — Бля… — Гэвин едва разлепил пересохшие губы. — Это был… — Пиздец? — предположил Ричард. Его голосовой модуль не до конца восстановился и ещё выдавал механические помехи, но скин вернулся полностью. …нет. Сполз, стоило ему коснуться пальцами щеки Гэвина, стирая слёзы. — Пиздец, — согласился Гэвин хрипло. — Тебе же, ну... Понравилось? Ричард помолчал. Помигал жёлто-алым диодом. Всё это время его губы практически касались губ Гэвина, и это было удивительно волнующе. — Я… думаю, что моя система окончательно и бесповоротно сломана, — тихо ответил он. И, заметив, каким напряжённым тут же сделался взгляд Гэвина, со смешком поцеловал его в подбородок. — В хорошем смысле. Это было… ярко. Ярко — и остро. Похоже на перезагрузку или смерть. Гэвин выдохнул, только теперь поняв, что всё это время не дышал. И отпихнул Ричарда от себя, нарочито раздражённо ворча: — Твои, блядь, поэтичные сравнения… Ричард тонко улыбнулся. Потом поднялся на ноги и, как был, обнажённый, вышел из комнаты. Гэвин проводил его задницу глазами и со стоном закрыл лицо руками. Его жизнь катилась кубарем, а он, похоже, вовсе даже и не возражал. Ричард вернулся быстро — с мокрым полотенцем и стаканом воды. Гэвин, нашедший в себе силы лишь для того, чтобы приподняться на локтях и прижаться спиной к изголовью кровати, благодарно сцапал стакан. Пока он пил — торопливо и жадно, больше обливаясь, чем проглатывая, — Ричард обтирал его живот и бёдра полотенцем, и это должно было ощущаться нелепо и неловко… но ощущалось хорошо. И что-то вдруг мелькнуло у Гэвина в голове: решение, родившееся уже давно, но оформившееся лишь теперь. — Эй, — пробормотал он, не глядя на Ричарда. — Оставайся. Пауза. — В смысле на ночь? — интересно, какого цвета у него сейчас был диод? Гэвин мог бы поклясться: не голубого. Он зажмурился и задержал дыхание, как пловец перед прыжком с вышки. Потом облизнул губы, отставил стакан в сторону, открыл глаза. Столкнулся взглядом с Ричардом, сидящим на краю кровати с полотенцем в руках. Подумал о том, что почти возненавидел его за стрёмную историю с письмами и сообщениями. О том, что ещё недавно не помышлял ни о чём большем, чем взгляды украдкой на его пластиковую задницу. О том, что считал его своим лучшим другом, и вот это — признание Ричарда; их сегодняшний секс; чувства, неожиданно сдавившие его, Гэвина, грудь — могло всё испортить. Пожал плечами: — В смысле навсегда. И Ричард остался.