Pietra

      Чуда не случилось. Тэхёна на следующий день, как всегда, вызвали на работу под вопли об увольнении такого наглого работника, которого взял такой замечательный дядечка, не стоящего и мизинца на левой ноге Кима. Но Тэхён всё ещё отец, ему всё ещё нужны деньги. Он, как и прежде, целует спящего Гуа в лоб, пока за окном расплетает свои косы солнце. Сын остаётся сегодня на Муне, а тот лишь рад посидеть с мальчиком и обещает вовремя давать лекарства, но Тэхён почему-то уверен, что соскучившийся по ребёнку мужчина будет давать Гуа не только лекарства, и в конечном итоге вернёт его сына с диатезом.       — Да когда это было? — Изумляется Мун и Тэхён лишь потирает переносицу. — Вот скажи…       — В два года. — Тяжко вздыхает Ким, вспоминая те времена. — А потом в три. Я думал поседею раньше тебя, когда Гуа отправили на анализы. Будь разумнее, он всё ещё болеет. — Это последние слова перед тем, как Мун выталкивает его за порог дома.       Мун всё ещё остаётся единственным близким человеком для их семьи. Не то чтобы у Тэхёна отсохло желание, после пережитого, или язык. Напротив, он доблестно верит в где-то торжествующие доброту и адекватность, а болтать любит неимоверно, но почему-то не складывалось, ни у него, ни у Гуа. У Гуа ещё могли быть соседи по горшку — взять хотя бы Динхи: она девочка бойкая, не раз говорила Тэхёну, что Гуа задирают из-за мелочей, но она всё разруливает. Или Минсон, замкнутый в себе, но очень сильный и храбрый мальчуган на голову выше всех в группе, при этом играющий с девочками в магазин и всегда обнимается с Гуа на прощание. Гуа не рассказывает, но Тэхён сам становился свидетелем того, как взрослые люди, родители, говорили не общаться с ним, а на общих собраниях воротили носы и от самого Кима. У Тэхёна всё намного прозаичнее. Его ровесники ещё бегали по клубам, заканчивали высшее образование, только начинали свою взрослую жизнь и все еще позволяли себе прибегать обратно к матушке плакаться от того какой плохой парень попался, или девушка - стерва. Их лица ещё не отсырели, от постоянного нахождения в душном офисе, гуаша - маст-хэв бьюти блогинга, а не обязательный пункт списка покупок на новый учебный год. Нет, Тэхён, в целом, не настолько отстал от мира, но когда ты вместо пудры в двадцать два используешь детскую присыпку и вяжешь в декретном отпуске — остаётся какой-то осадок. Пока Тэхён учился менять подгузник, пеленать, растворять смеси, его бывшие одногруппники получали образование и выходили из университета высоко подбросив конфедератки.       Когда его зовут в турне по караоке, барам — Тэхён отказывает.       Выдается свободный день из-за праздников — он с Гуа, или помогает с отгрузками в магазинчик Муна.       И Киму совсем не горько отказываться, увиливать, врать — он рад сбежать от суеты в свою крепость, туда, где ему улыбается сын, восторгаясь новым героем, или ворчит Чон.       Почему-то именно сейчас ему выдаётся возможность посмотреть на медленно меняющийся вид за окном переполненного автобуса. Теперь в его жизни есть не один Чон. И эта мысль греет в это хмурое октябрьское утро. Возможно, это говорит в нём тот Тэхён, всё ещё молодой и полный сил, желающий кому-нибудь понравиться, может это тот папа Тэ, что видит только правильный пример каким мужчиной нужно быть, ведь сам он в обществе презираем. Ему не хочется верить в то, что он весь заинтересован и жаждет новых эмоций, знаний, лиц. Жизнь Тэхёна не стихает, кипит как супчик на медленном огне, но это всё ещё мало и слишком тихо.       Он мотает головой на свои мысли — это не то, о чём он должен думать. Тэхён слишком разогнался в демагогиях своих мыслей. Чонгук появился не у него и не для него — он лишь вернулся к отцу. Слишком близко к сердцу. Наверное, поэтому у него и нет никого в близком кругу общения, не все готовы к появлению Тэхёна и его проблемам, которыми он не готов делится. Чонгук, возможно, не хотел чтобы чужой человек беспокоил его не молодого и не здорового отца, а Тэхёна стало банально жаль?       От мыслей о банальной жалости сердце неприятно сжимается. Муну тоже стало его жаль, он говорил об этом ещё в самом начале, а потом Тэхёну некуда было деться после ссоры с родителями и он вернулся доставлять хлопоты и доставляет их до сих пор.       Тэхён прижимает руку к грудной клетке, где потрёпанное сердце кольнуло. Будь у него возможность вырвал бы, но сил нет, даже чтобы сжать ткань пальто.       Мысли и чувства всегда делали его уязвимым, причиняли только боль, без шанса на улучшение. И Тэхён возвращается свою рутину с Гуа, уходит всё дальше и отвлекается на лёгкий вдох.

Дом

      — Гуа, счастье моё, вставай. — За словами следует мягкий поцелуй в лоб от отца, утром во вторник. Всё возвращается в привычное русло тихо ускользающей жизни. Тэхён заканчивает дела, собирает сумку в садик и собирается разложить гладильную доску, когда мимо него пролетает ещё сонный Гуа. Он быстро выскальзывает из комнаты и хлопает дверью туалета. Тэхён машет головой в разные стороны с лёгкой улыбкой — что-то остаётся неизменным. Пока Тэхён, проснувшийся раньше сына, гладит вещи, Гуа приводит себя в порядок в ванной: чистит зубы, расчёсывается — так, по мелочи. Делает он это почему-то очень быстро, почти не разлепив глаза, через минуту уже сидит на диване перед отцом с задравшейся штаниной и полузаправленной рубашкой пижамы, волосы будто корова лизнула.       — К чему такая спешка, дорогой? — Тэхён убирает утюг на подставку и подходит к сыну поправляя мокрые волосы, чтобы они не зафиксировались так после высыхания.       — Чонгук говорил, что в армии они за минуту со всем справляются, всё-всё быстро делают. — говорит монотонно Гуа из-за убаюкивающих рук отца и не по-солдатски старается прильнуть щекой к бедру. — Я сейчас, чуть-чуть совсем и оторвусь, — бубнит не совсем окрепший после болезни мальчик, отвыкший вставать рано. Он сильнее проваливается в сон, но как только его голова сползает с мягкого места, он распахивает глаза и убирает руку папы. — Вырасту и буду денс... дисп... дисциплинированным, совсем как супергерой, тебя защищать буду.       Тэхён хмурит брови, закусывает губу в попытке не сказать лишнего или нервно рассмеяться. Это не совсем то, что он ожидал услышать — не о Чонгуке. Ким опускается к Гуа на диван, смотрит на взъерошенного сына, на дурацкую задранную штанину, на стоящую гладильную доску. На минуту в голове поднимается ревностный бунт от страха чужого влияния, затем какая-то злость на чужое влияние, а только потом смирение на переключение центра внимания Гуа. Возможно, Тэхён понапрасну паникует и это «первый чужой взрослый», тот самый из книжек по воспитанию, но внутри что-то щёлкает. Он выдыхает — Чонгук не худший пример для подражания.       — Гуа, — тихо обращается Ким, сын поднимает на него взгляд, — понимаешь, к этому нужно привыкать, когда ты уже полностью здоров. Я ведь говорил тебе, что Чонгук уехал сейчас? Так вот, он подготавливает новичков к такому, всё это начинают делать спустя множество тренировок и при полном порядке с физическим и моральным здоровьем. А ты только с больничного, не зря врач прописывает освобождение от физической нагрузки на время. — Гуа понятливо кивает, за что получает поцелуй в лоб. — Поэтому в следующий раз начни с обычной своей скоростью, посмотри как всё будет выглядеть в конечном итоге, запомни последовательность, а потом наращивай свою любимую скорость.

Садик

      Тэхён приводит сына в сад одним из самых первых. Возможно некоторые воспитатели его за это недолюбливали, но госпожа О всегда была лишь рада помощнику в лице Гуа. Киму никогда не удается забрать Гуа вовремя или привести его чуть позже, поскольку жили они далеко от центра и ехать Киму до офисных зданий целую жизнь и пару остановок, а детский сад в соседнем дворе. Даже сейчас Гуа наперевес с рюкзаком шагал впереди по пешеходной дорожке в раннее утро и Тэхён улавливал всё умиротворение этого мира: его здоровый и пышущий жизнью сын и спокойный семейный квартал, с пробегающими спортсменами и медитирующими собачниками. Спешка где-то там, далеко в центре, начинающаяся за окном общественного транспорта.       — Гуа, подожди меня. — Сын на просьбу останавливается и протягивает руку.       По Гуа Тэхён не всегда может понять нравится ему это или нет, неважно в чём это заключалось: поход в магазин, детский сад. Сын не скрывает если его что-то не устраивает или ему некомфортно, Тэхён воспитывает в нём стержень и здоровую самооценку, которую имел сам и наблюдал в людях. Они разговаривают о потребностях по возможности восполняют пробелы. Гуа задаёт правильные вопросы, что Ким иногда теряется и не врёт ему, что знает ответ, но они обязательно находят выход и вместе со всем разбираются, — и почему небо голубое, и где зимуют раки. Но в моментах, когда сын протягивает ему руку, шагает в полупустое учебное учреждение, сбивая ход под отцовский, совсем притихший — он не понимал, что думает его сын. Если Тэхён правильно догадывался, для Гуа это такая же работа, он набирается опыта, но насколько ему тяжело быть собой в этом месте. Порой Гуа судорожно вздыхал, когда отец приходил за ним, казалось ещё немного и тот расплачется, но почему-то лишь обнимал крепче и просил купить ему чего-нибудь сладкого. Тэхён никогда не запрещал ему плакать.       Гуа дёргает отца за руку, когда сам просачивается в приоткрытую дверь. Тэхёна накрывает воспоминаниями из детства и запахом еды. Мысли он откладывает на долгую дорогу на работу, когда ему ничего кроме как думать и не приходится делать. Гуа разувается на пороге, берёт ботинки в правую руку и наблюдает как отец задвигает обувь к стенке. Ощущается недосказанность, когда Тэхён встречается взглядом с ним, от чего Гуа первый начинает подниматься по ступенькам. В группу открыта дверь, внутри горит свет и гудит тишина, что так не привычна для этого места что сейчас утопает в спокойствии. Мальчик смелеет и проходит на носочках в группу до своего шкафчика, и когда дверь с глухим стуком закрывается, он оборачивается с надеждой в глазах и трепещущим сердцем. Тэхён расстёгивает нижние пуговицы пальто и садится рядом на скамейку. Обычно бы ушёл, будь тут воспитатель, но сейчас его накрывает необходимость провести с сыном чуть больше времени.       — Боюсь спросить, что ты сейчас чувствуешь, — мягко озвучивает свои мысли Тэхён.       — А что я могу чувствовать, — бубнит Гуа и снимает шапку, звучит он как-то разочарованно, словно обижен на такие слова от отца. — Иногда очень хочется побежать за тобой, потому что все так делают, — он прерывается на куртку, без помощи её расстегивает и убирает в шкафчик. — Иногда просто злюсь, реже хочется расплакаться, не знаю из-за чего больше, обиды или злости.       Тэхён на это ничего не отвечает. Гуа и не нужно, ему хватает виновато опущенных глаз, поджатых губ. Он не любит, когда отец извиняется перед кем-то, а уж тем более перед ним — Гуа хватает знания, что сейчас он старается для него.       Мальчишка поворачивается к шкафчику и проводит рукой по верхней полке, там обычно лежит его спортивная форма, поднимается на носочках откуда-то выуживает листочек не стандартного размера.       Дверь в группу открывается снова и наконец появляется воспитательница.       Тэхён выходит из детского сада с горьким послевкусием и серостью на языке. Почему-то сразу надоедает и этот уютный квартал такой далёкий от городского шума, и собачники со спортсменами. Мир будто перестал доставлять столько радости. Гуа несомненно достоин поблажек в виде выходного в середине недели или летних каникул — как у всех. Озвученным остаётся многозначительное «но».       Тэхён достаёт из кармана рисунок.        Возможно, Гуа и был счастлив, но он всё ещё рисовал улыбающегося отца в поле ромашек и если раньше там был только он, потом появился Мун. Тэхён не знал как реагировать на появившегося сейчас Чонгука.       Быть может, получись оно всё по другому, родись Гуа в других обстоятельствах, они были бы полностью счастливы.

Офис

      Сказать, что Тэхён чувствовал себя не на своём месте, особенно сейчас, ничего не сказать. Тэхён не имел профессии и связей,завязанных в стенах учебных заведений. Он в месте далеком, от его прошлой жизни, изредка напоминает о ней направлениями на плановый медосмотр.       Это была не работа мечты, скорее стабильный доход и попытка быть нормальным. Не всё у него было сладко и гладко, он всё ещё не имел образования и являлся больше мальчиком на побегушках, нежели вторым лицом после менеджера. Будь Тэхён чуть менее сговорчив и имел бы хоть каплю самоуважения, ему бы не приходилось бегать покупать кофе в свой обеденный перерыв, а по выходным его бы не вырывали на срочное и не терпящих отлагательств отчёты. В какой-то момент Тэхён оглянулся назад и заметил ненавистников, кучу слухов и не пойми откуда косые взгляды. Ему и раньше говорили, что он тут только из-за смазливого личика, красивого голоса и умения расположить к себе, по-видимому, располагать он умел только клиентов. Как и коллеги, его не терпело и начальство, не все хотели себе такую обузу как персонал с ребёнком, тем более одиночку, у которого нет лишних рук и времени засиживаться внерабочее время или оставаться на праздники. Ему даже не доплачивали за переработки. Тэхён не ждал другого.       Сейчас у Кима и подавно не было желания работать. Рисунок вчерашнего дня мелькал перед глазами и Тэхён уходил в меланхолию, задерживал ответы клиентам, медлительно выполнял поручения аналитиков. Аналитики люди не терпящие, их время дорогое, что они сразу высказали кому-то выше и начальство угрожало лишением премии. Даже при этом Тэхён возвращался к своим запросам, читал текст и терялся, будто впервые на рабочем месте. Все мысли были о его жизни, веяло каким-то ранним кризисом средних лет. Пока файлы приходили на его почту, он смотрел в сторону фотографии Гуа, не звонившего телефона и окно. Ноябрь подкрался незаметно и прятал солнце гнетущими облаками, из-за чего люминесцентные лампы гудели над головой и днём, вводя в транс по серпантину мыслей.       Перед Тэхёном опускается стаканчик кофе. Не сказать, что это был любимый напиток, но терпимый в особых моментах. На него снисходительно смотрел старший маркетолог, скрывая половину лица за стаканчиком той же фирмы. Чимин был человеком, только так мог отозваться о нём Ким. Пока все шушукались за спинами обсуждаемых персон, он опускал всё, что не касалось работы, оставался с подчиненными на расстоянии вытянутой руки, не позволяя раскрасить его яркими оттенками слухов. Слухи были, но лишь отдалённо напоминали их. Чимин опирался на рабочий стол Тэхёна бедром. Наверное, он долго молчит и смотрит, как всегда.       — Спасибо, Чимин-щи. — В ответ на это морщатся и не заинтересовано открывают крышку своего кофе, нехитрыми движениями перемешивая содержимое. — Что-то не так?       — Уже обеденный перерыв, — Чимин никогда не был близок с кем-то из коллектива и Тэхён даже воспрял на рабочем месте, выпрямляя спину и выглядывая за рабочий монитор, никого действительно нет, только заставки погасших дисплеев говорили о ещё рабочем дне. — А ты помимо того что не ел, так ещё и второй час с пустым открытым файлом.       Чимин был очень наблюдательным и часто жутко бесил этим всю команду, но страх перед этой чуткостью заставлял их быть тише и ниже, казалось он знал про всех больше чем те хотели и лишний раз узнавать возможности старшего маркетолога не хотелось. Кто-то сказал, что он имеет больше власти нежели генеральный директор. Тэхён относился к нему всегда ровно, сколько был немым наблюдателем, Чимин зла никому не желал или оставлял это при себе. Пак даже сейчас разговаривал с ним в отсутствие персонала, поскольку замечал их неравнодушие и прибавлять ко всем прочим легендам новую было не в его интересах.       Тэхён меняет вкладку на панели задач под чужим взглядом и виновато косится. Он почти ничего не знал про Чимина, лишь пару раз наблюдал за выполнением поручения по его просьбе, сказать тоже ничего о нём не мог, только восхищался его умением разграничивать личное от рабочего.       — Как сын? — Тэхён в сомнении поднимает на старшего почти ошеломлённый взгляд, на что ему только кивают, мол, не послышалось. Он нарушил устоявшийся образ вокруг и не выглядел при этом недовольным или вынужденным.       — Нормально. — На грани слышимости. И всё это выходит слишком скованно, что заставляет Пака горько усмехнуться. — А как… вы?       — Не знаю. — Чимин пожимает плечами.       Чимин не ёрничал, давал лишь то, что заслуживали и никогда не тратил время на то, что делает сейчас. Тэхёна перестаёт подсвечивать экран компьютера, кофе тоже остывает. Чимин не мнётся, переживание выдаёт молчание и взгляд. Сказать было нечего. Они не особо знали друг о друге, перебивались общими собраниями или заданиями, никогда не привлекая особого внимания, Чимин даже не работал в этом офисе, изредка заглядывал по своей компетенции. Но они всё ещё здесь.       — Чимин-щи, если есть, что сказать - не молчите, обед не резиновый.       Молчание изводило и отвлекало от мыслей, коих было больше обычного, Тэхён не мог выдать свою нервозность, но и скрыть её особо не получалось. Пак Чимин, будто бы хотел быть замеченным и дальше потупил взгляд.       — Иди домой, если не собираешься работать. — Безэмоционально выразился Чимин, поджимая губы. — Или можешь найти место в моём кабинете, там хоть за это порицать не будут.       Тэхён не имел и малейшего представления о мотивах пребывания здесь Чимина, не имел понятия и что он тут уже с начала рабочего дня, даже пытался завести с ним диалог с утра, но был проигнорирован. Тэхён многое игнорировал в последнее время. Чимин ведёт бровью, ждет хоть какой-нибудь реакции, время действительно поджимало.       — А как же работа? — Тэхён двигает мышку и свет озаряет лицо.       Чимин усмехается. Действительно. Тэхён поджимает губы и снова смотрит на кофе — безнадежно остыл — потрачены деньги. Нервно выдыхает. Он закрывает все вкладки на рабочем компьютере, тянется за сумкой и сбрасывает все свои личные вещи, почти комкает рисунок мешающий целый день.       — Я договорюсь с Рисой. — Парирует Чимин, закрывая мелькнувший вопрос в голове.       Тэхён поднимается из-за рабочего места вместе с открывающейся дверью. Смех и голоса затихают, стоит первым остановиться. Тэхён тормозит, уставился брошенным зверем — их поймали. Почему-то это кажется сродни пытки, под проницательными взглядами, он стоит, если не обнажённым, то точно порицаемым преступником. Такое ожидаемое осуждение, будто чужого мужа уводит, а не с таким же сотрудником перемещается куда-то во время обеда.       Тишину ломает старший маркетолог, прихватывает чужой кофе со стола и буднично выкидывает его в мусорку, толкает Кима в район лопаток и тот переступает свои ледяные оковы, сбрасывает чужой ненавистный взгляд, спешно выходит из кабинета с невысоким Паком и низкими поклонами его коллег в спину. Тэхёну перемоют кости.       — А у вас довольно уютно. — Тэхён приветливо машет такому же помощнику, как и он сам, вроде Юнги, сияет в ответ.       — Проходи, не стесняйся. — Мягко предлагает Юнги, указывая по левую сторону от себя на диване. — Чай скоро занесут коллеги, надеюсь, ты не против. Можешь даже поспать, стеллаж с книгами или ноутбук, если решишь поработать, в твоём распоряжении. — помощник неспешно посвящает в их особенности, указывая на разные места, и не перестаёт мягко улыбаться. — Если я увижу, что ты не спишь, могу побеспокоить тебя и сесть рядом, у меня просто проблемы со спиной, не могу долго сидеть.       — Да, нет проблем, я не буду вам мешать. — Тэхён кланяется в знак благодарности.       Чимин с Юнги переглядывается, ненадолго отвлеклись на пришедшего Кима и снова погружаются в работу, Тэхён располагается на диване с ноутбуком на ногах в попытках собраться и работать, но снова и снова глотал чай спутавшись с калейдоскопом в голове.       Мир Тэхёна, кажется, лопнул. Юнги не выделяет его и ему от него никакой пользы, он вежливо общается как с необщительным начальником, так и с милой коллегой забежавшая с чаем на троих. Чимин лишь остаётся с холодной головой во время работы и чуток по отношению к людям вокруг него, создающие для него комфорт. Старший маркетолог поставил для своего помощника диван в кабинете и не напрягает его в соблюдении этикета, а Юнги выполняет свою работу с огромной отдачей, как показывают их высокие рейтинги по всей фирме. Они дружны всем коллективом, Тэхён тесно связан в общении между их командами. Прошлое ещё угнетает, но тут всё становится бессмысленным, зачем сравнивать то, что тебе приносит боль. Тэхён цепляет тонкую кожу на большом пальце. Он не знает почему, но всё больше свербит в носу. Стал бы Мун его продолжать тянуть наверх с одной жалостью и любить Гуа как своего сына. Чонгук мог разбудить его, а не развлекать сына до смеху, готовить с ним и заботливо вымывать после себя посуду.       Тэхёна так мучает его голова, что он не сразу замечает как рядом садится Юнги, опускает руку на плечо.       — Громко думаете. — Юнги хмурится, мужчина почти сгрыз палец и рубиновая капля крови тому в подтверждение.       — Извините.       — Не думал даже, — Юнги крутит головой в поисках салфеток и уходит обратно к своему столу, Тэхёна озадачивает пустующее место старшего, на что вернувшийся только улыбается. — Отошёл в другой отдел.       Тэхён смотрит на краснеющее пятно чистейшего платка. Он вроде взрослый, но сам не заметил, как становится ребёнком от опеки над собой.       — Тэхён-щи, а давайте дружить? — Тэхён даже решил посмотреть на человека с такими предложениями, Юнги как ни в чём не бывало смотрит на прижатую ткань и расплывшуюся капельку крови. — Вы кажетесь бесконечно одиноким, что мне даже холодно от вас становится.       Тишина в ответ его абсолютно не пугала, лишь интриговала. Ему не откажут, Юнги знает наверняка. Тэхён с порога выглядел как будто ему нужен друг, хотя бы жилетка на поплакать. И глаза за чашкой чая стали живее, наполнились тоской по чему-то далёкому. Юнги становился свидетелем нелестных слухов о нём, даже не представлял кто Тэхён такой, чтобы быть таким популярным. Честно, он ожидал большего от него, а не мужчину с широкими плечами и среднестатистическим печальным взглядом. Тэхён был впечатляющим: симпатичен и немного мягок, манера говорить с клиентами заставляла слушать и если он указывал на что-то, это брали, неважно нужно это или нет, за что был любим начальством. На фоне других к нему тянулись, от работы Тэхён не увиливал, старался сделать всё, что в его силах и то, что не по силам тоже. С Тэхёном хотелось говорить и молчать, он наполнял комнату необъяснимым теплом, если не думал о тяжёлом. Юнги понимает злые языки — завидовать есть чему, к нему проникся даже Чимин, человек без лишних чувств.       — Юнги, — помощник отвлекается и встречается с тёплой улыбкой, — я совсем не одинок, у меня есть сын. — Тэхён откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза, спать он сегодня нормально не мог, усталость брала своё. — Мне сейчас немного тяжело. — Юнги протягивает многозначительное «м». — Я не против, только не знаю как нужно дружить.       До Юнги не сразу доходит чужое согласие, но улыбка снова трогает аккуратные губы и щёки розовеют, он вытирает ладонь о джинсы и протягивает её в знак начала их дружеских взаимоотношений.       — Мин Юнги, помощник старшего маркетолога, по совместительству студент, двадцать три года. — Тэхён сжимает руку и улыбается в ответ.       — Ким Тэхён, помощник старшего менеджера, по совместительству отец, двадцать пять годиков. — Юнги подносит ко рту свободную ладонь и начинает хихикать, его плечи забавно трясутся в такт издаваемым звукам, а глаза закрываются, Тэхён на это притворно хмурится. — Чего хихикаешь на хёна?       Их прерывает Чимин. Тэхён смущается сплетённых рук и деликатно высвобождается от костистых пальцев. Юнги на это не сопротивляется, лишь закусывает кончик языка.       — Чимин-хён, — непринуждённо отвлекает Юнги своего, вроде как, начальника, на него обращают внимание, он готов слушать. — Знакомься с нашим новым другом.       Чимин указал пальцем на себя и его бровь вопросительно выгибается, Юнги сощурился, кивает.       — Рад познакомиться с тобой, Тэхён. — И улыбается из-за экрана, достаточно для того, чтобы Юнги прыснул тихим смешком.       — И я, Чимин-хён. — Мужчина кивает, его улыбка исчезает за компьютером вместе с макушкой и вниманием к ним.       Позже, они обмениваются номерами и под тихий бубнёж со стороны шефа, Юнги ретируется на рабочее место.       Тэхён слегка шокирован. Мин светится своей добротой, мягкостью и обещает как-нибудь познакомиться с Гуа. Светится Юнги не только ярким внутренним миром, он весь, как воплощение мечты: каштановые пряди, завитые и уложенные под заколки за ухом, ниспадают на глаза, от чего Юнги постоянно жмурит карие глаза с пышными ресницами и поправляет очки для работы за компьютером, он очаровывает улыбкой и румянцем на молочной коже. Тэхён даже если бы захотел не смог ему отказать. Юнги непривычно просто одет для офиса, кажется, не студентом, а школьником в отцовской футболке на два, а то и три размера больше, со свободными голубыми джинсами и кардиганом на спинке кресла. Тэхёна не сильно обижало несоответствие Мина с остальными, даже забавляло. Киму тепло на душе становится от проявленной заботы со стороны, не до красных щёк, но до припекающего тепла.       Чонгук будто открыл для него какую-то дверь, подарил свою удачу, может он что-то подсыпал в чай с ромашкой. Он не верил, что всё это простое стечение обстоятельств. Волшебство. Столько доброго находится рядом, почти в каждом жесте любого человека. Тэхён подпитывает себя тем же чаем, старается повторить душистый напиток приготовленный Чоном, неумелым, но усердным. И старается ни думать, ни надеяться, ни верить. Тэхён видит теперь Чонгука везде, он мерещится на остановках и магазинах, в автобусе и около дома — помешательство, до прикрытых глаз и судорожных вздохов.

Садик

      В вечернем времени есть что-то уютное, какой-то другой запах и чувства.       Гуа от воспитателей часто получал чуть больше любви, чем другие дети, они по секрету рассказывали ему планы завтрашнего учебного дня или водили на репетиции праздничных спектаклей. Ким оставался в детском саду дольше, чем имелись продлёнки, поэтому его всегда поили чаем и угощали овсяными батончиками. Воспитатели сами учили с ним стихи на все мероприятия и души не чаяли в его попытках оставаться наравне, выполняя творческие поручения. Гуа уже хорошо умел вырезать, рисовать мелом, раскрашивать и возился со стареньким компьютером, совершенно бесплатно. Его никто не прогонял, он был желанен в любом крыле учебного заведения. Молодые практиканты возились с особой заботой, без знания причин, он в отличие от своих сверстников умел сопереживать надломленному голосу.       В детском саду всегда пахнет как-то по-особенному, так нигде больше не будет, он уверен, а вечерний садик по другому даже выглядел. Коридор, обычно переполненный персоналом, становился шире и в них приятно пахло моющими средствами. Свет был приглушён до темноты в коридоре, что от поворотов захватывало дух. Вокруг уставший покой и тишина. Смотреть на выход с надеждой уже как привычка и даже воспитатель сменяет вымученную улыбку на сочувствие.       Гуа облокачивался на тёплую батарею у окна, переваливаясь на подогретый подоконник и укладывал щёку на остывшую его часть — идеальное сочетание температур в теле, так и подходящего отца будет видно. Он чувствовал, что скоро это произойдёт.       Вчера папа рассказал о своих новых друзьях, обещал познакомить с ними, в глазах светилась радость. А Гуа тоже не промах, взял сегодня Динхи и Минсона — своих товарищей и сам повёл их в песочницу. Он хорошо провёл время, что даже во время тихого часа спал не ворочаясь, а просыпался с трудом.       Гуа прикрывает глаза. Его сегодня очень вымотала своя же активность. От впечатлений и смеха он задыхался в моментах, на занятиях по физкультуре их команда выиграла, ноги подгибались от усталости, но это был его день.       Гуа не замечает как рядом на корточки опускается отец.       Кима до детского сада подбросил Чимин, под торопливый рассказ Юнги, даже не заметил как его посадили в чёрный хёндай и увезли с работы. Мин хихикал на возмущения по правую сторону от Чимина и совсем радостно обнял на прощание, передавая от него фенечку Гуа. Сына он застал задремавшим на окне, воспитатель лишь прижала палец к губам и тихо передала бумажки, Тэхён с разрешения прошёл в группу, сняв обувь. Гуа умиротворённо посапывал и лишь сильнее расслабился почувствовав на себе руку отца.       — Гуа, пошли домой.       Сын не сильно торопился открывать глаза, но с подоконника встал. Гуа обвивает руками шею отца и его отрывают от пола, тогда он обхватывает и ногами. Отец крепко прижимает к себе, несёт сонного сына до раздевалки и там, как когда-то в детстве, усаживает к себе на колени, откидывает спиной к себе на грудь и без помощи переодевает. Сказать что он рад, ничего не сказать. Гуа от макушки до пальцев ног покрывается мурашками от отцовской заботы. Когда из одежды остается только куртка нега у Гуа переходит в лень, он сползает с колен, еле умещающихся на лавочке, сам надевает куртку и шапку, первым идёт на выход за своей обувью. Воспитательница прощается с ним уже на выходе из сада, где сама быстро переобувается и уходит сдавать ключи охраннику, а отец подбирает его руку в свою и они выходят на встречу прохладному ноябрьскому вечеру.       — Это Юнги тебе передал, — Тэхён в карман пальто залезает и выуживает красно-зеленый браслет.       — Спасибо ему от меня, — Гуа останавливается, натягивает фенечку и вытягивает руку в просьбе её завязать потуже, Юнги не прогадал в размере. — Мне тоже нужно ему что-нибудь передать.       Тэхён лишь пожимает плечами. Гуа рассматривает рукодельное украшение, от него веет сладким запахом карамельных духов, в голове от узора всплывают леденцы на новый год и пёстрая мишура — скоро зима и все унылые виды их двора превратятся в покрытые инеем деревья по утрам, а морозный воздух начнет щипать щёки. У него аллергия на холод ниже минус пятнадцати. Совсем скоро они будут в сказке, с добрым дедушкой и исполнением мечт.

Дом

       Гуа стягивает свои новые осенние ботинки, наступая на пятки. Сегодня первый день выходных, а значит Тэхён выбирается до магазинов. Поэтому они сходили за новыми ботинками и прикинули цену на новые зимние вещи, Гуа растёт не по дням, а по часам. Уже под закрытие они заглянули к Муну, добавить к обновке и продуктов. День выдался впечатляющим, к ним присоединился Юнги и Гуа теперь лепетал о студенте без умолку, рассказывал свои впечатления сначала Муну, пока отец гулял меж витрин, сейчас раскладывающий их на кухне слушал вполуха во второй раз. И, наверное, больше не слушал.       Мун ни слова не сказал о Чонгуке, будто и не было у него никого, как и раньше. Тэхён не стал спрашивать, как-никак это странно, почти позорно для него. Чон старший лишь сказал, что ждёт его и Гуа к их совместному вечеру на приготовление кимчи. Вечера за разговорами и кастрюлями что они проводили ежегодно, становились традицией, согревающей сердце. Тэхён даже не знал о такой, в его семье не особо была распространена близость, да и семья у него была оказывается и не семьёй, раз так просто его вычеркнули. Тэхёна радует приближение традиции, но хотелось бы спросить как там человек забравший мысли.       От чего-то упаковка риса становится неподъёмной.       Гуа ловит отца на том, что тот его абсолютно не слушает. Он стоит боком, полностью погрузившийся в свои мысли и смотрит на продукты, будто они сделали ему что-то. Мальчик молчит уже больше минуты с соком в руках, и следит за папой, что ходит по кухне. Отец в последнее время много думает, выглядит уставшим и кажется совсем не спит. Гуа вставал несколько раз глубокой ночью по делам, а гипнотизирующий чашку папа пугал так, что и в туалет уже не надо, только подмыться.       — Пап! — Крикнул Гуа в надежде быть услышанным.       Тэхён резко оборачивается, ведь сын никогда не кричит. А как он раньше справлялся? Что с ним. Пора просыпаться, ничего он не может сделать с этим.       — Извини, Гуа, я задумался. — Сын лишь присасывается к трубочке, пока все овощи убираются в холодильник, и показательно дуется, сам же терпеть не может обижаться. — Что кушать будем?       — Не знаю, — ребёнок тянет слова. — Кукси?       И вечер возвращается в обычное русло, Гуа у телевизора, тихие звуки готовки и почти не думающий Тэхён. У него внутри что-то перемкнуло. Он чувствует наваждение, покалывание в кончиках пальцах, щекочущее чувство в животе и спокойствие. Будто не он был всю неделю. Груз мыслей был сброшен отчаянностью голоса Гуа. Тэхён жмурится. Это щекочущее чувство было всего несколько раз, во время первой влюблённости и рождения Гуа.       Почему-то не верилось. Быть такого не может.       От взгляда на тарелку уже тошнило. Или это тошнило не от еды, а от самого себя. Гуа не спускал с него глаз пока наслаждался едой, он слишком сильно любил лапшу и любые разновидности её приготовления, но видимо на нём лица нет, что сын не упускает из внимания.       Что же подумает о нём сын. И снова это неприятное воодушевление. Не сейчас.       — Пап, — тихо зовёт Гуа. — Что случилось?       Ответа не находится, сам себе на этот вопрос Тэхён ещё не ответил. Руки сами тянутся обнять плечи и спрятаться от обеспокоенных взглядов, с утра Юнги, потом Мун, а сейчас и сын замечает. Возможно он чего-то не знает, чувства, что он испытывает, должны приносить радость, но его накрывает только тревога и мелкий озноб, преследующие его.       — Всё в порядке, сынок. — Впиваясь в свои плечи пальцами, Тэхён даже улыбается, тихо вторит себе под нос. — Всё в порядке.

Coldplay — o

      А потом Гуа просыпается от всхлипов.       Когда Киму пощёчину дали и приказали молчать, разрывая рубашку по швам — он молчал.       Когда из университета документы забирал — он молчал.       Когда рожал, молчал и когда сын первые вопросы задавал о семье — молчал.       Только сейчас он на коленях перед кроватью сына сидел, и тело его впервые в немой истерике содрогалось. Он пришёл сюда просто проверить спит ли его малыш, не жарко ему под тёплым одеялом или не замёрз ли, но такая слабость напала и из глаз хлынули крупные капли. Почему всё так? И он взвыл, сипло так, под нос, перед кроваткой умостился.       Гуа уже не спал, такое даже в страшных кошмарах присниться ему не могло. Он гладит папу и за шею обнимает, позволяя слабость. Мальчик помнит, как его отец также прижимал к себе и содранные колени через порванные джинсы салфетками протирал. Он помнит, как страшно было упасть и больно идти. Папа успокаивал и говорил, что плакать это нормально, что иногда бывает больно это и делает нас живыми. И как спокойно стало после, страх ушёл, дышалось легче.       Даже сейчас из Кима не вытащить лишнего шума, он зубы сомкнул и только нос свербит, все пазухи забиты, возможности вздохнуть нет, он закашлялся, сильнее одеяло детское в руке сжимает.       А Гуа знает, что ничем папе помочь не может и только сильнее прижимается, за шею крепко обнимает и по голове гладит. Его папа самый сильный для него, даже когда больно молчит. Детские пальчики сильнее в волосах кудрявых путаются, помогают и успокаивают.       — Прости меня, Гуа. — Шепчет отец.       — Всё нормально, пап.       Тэхён долго смотрит на своего сына, Гуа борется со сном и не хочет засыпать без него, поэтому сейчас он вынужден подгибать ноги, чтобы не свисали. Он надеялся уйти как только сын уснёт, но под размеренное сопение сам не заметил как удобно стало на своей руке.       Только к обеду он сможет разогнуться и переложить Гуа досыпать без него. Пока не поймёт, что в дверь кто-то вошёл.       — Сони. — Определяет Мун и уходит на кухню заваривать чай.       Чон залезает в холодильник, пока Ким уходит в душ. С этим мужчиной лучше не спорить и поддаться потоку его благих намерений. А встречает его команда из набитых щёк Гуа, и довольный Мун. Тэхён не успевает дойти как его усаживают и ставят набитую едой тарелку.       — Планы грандиозные, так что едим активнее, я пошёл вас собирать.       Под удаляющееся шарканье Кимы расслабляются, Гуа наконец-то проглатывает и тихо, чтобы их полководец не услышал:       — У нас есть шансы вырваться? — Тэхён вздыхает, набирая новую порцию омлета, отрицательно машет головой.       — Разговорчики.       Планы у Муна действительно грандиозные. Тэхён как открыл дверь в квартиру, пропитанную воспоминаниями, так и застыл. Чон видимо решил опустошить не только свои прилавки, но и соседние.       За одним тазом шёл второй, за вторым ещё два, так лишние мысли и силы улетучились, как и вся капуста. Мун довольный заглядывал в тазы, а Тэхён наконец устроился на кресле с мотком шерсти.       Спица укладывается в руку и аккуратно выводит установочный ряд. Пальцы до покраснения быстро оставляют петли позади, и ровный ряд спускается по деревянной спице. Кромочная, три изнаночные, одна лицевая, опять три изнаночные, одна лицевая, три изнаночные и кромочная петля. Тэхён аккуратно подтягивает изделие. Все схемы в его голове уже давно были, и сейчас выбор был только в узоре. Кромочная снимается и рапорт в три лицевые, одна петля переносится на правую спицу не провязывая, рабочая нить перед работой. И так, медленно, но качественно он переходит в другие части изделия, пока сам не замечает, как вокруг становиться до сонного густой воздух.       Тэхён ведёт взглядом по заправленному для них дивану. Гуа уснул в обнимку с одеялом. Выспавшись за ночь с отцом под боком, днём он был неуловим. Бегал с этажа на этаж, воровал шинкованные овощи, развлекался с детьми во дворе, пронырнул на крышу. В многокомнатной, но маленькой квартире ему было слишком тесно, пока душа пела от комфорта. Гуа вертелся даже с приходом сумерек. Перед тем как лечь, сын вытянул на крышу и они старались рассмотреть звёзды. С чашками какао, согревающие пальцы, Тэхён рассказывал всё, что знал, Гуа слушал.       В такие дни, Тэхён искренне радовался за своего мальчика, до широкой квадратной улыбки. Ким не мог сказать, что его ребёнок какой-то не такой, слишком серьёзный местами, но это не меняет его рвения носиться целый день. Гуа избирателен в общении и громко смеётся только в кругу хорошо знакомых людей, которым это нравится.       От воспоминаний сердце стучит быстрее, становясь самыми драгоценным моментами, когда в глазах Гуа переливаются блики уличных ламп и приоткрытый от внимательности ротик.       — Давай, не сиди долго, я в спальне если что. — Выглядывает из-за угла, оставшийся без вечерних новостей, Мун.       Тэхён кидает обратно в сумку почти законченную шапку. Завтра Мун его по-стариковски рано поднимет, капуста просолится и они продолжат мариновать.       — Сладких снов. — Бросает в уходящую спину Ким.       — До утра.

Change It All (Piano) — Harrison Storm

      "До раннего утра" , исправил бы его Тэхён, когда в пятом часу по нему пробегается Гуа. У Тэхёна даже все пальцы холодеют от испуга и забранного одеяла.       Почти утром Тэхён разогревает себе рис и садится завтракать в полнейшей тишине, когда по коридору проходит Чонгук. Выспавшийся, с полотенцем на плече, что казалось бы иллюзией, но вполне реально. Тэхён лишь мимолётно кинул взгляд, пережёвывая рис, застыв, как и тень в пролёте комнат.       Чонгука встречает отрицание в бурой футболке и набитым ртом. Ещё ночью он вернулся и обнаружил прибавление, поэтому воровато проходил гостиную и закрывался в своей спальне, годы тренировок шли вразрез с замершим сердцем.       Не один Тэхён маялся в принятие.       Почти сбегая из той злополучной квартиры, он не совсем понимал почему так хочет вернуться, здравый смысл рвал и метал, пока гормоны выигрывали бой. Чон перелистывал страницы прочитанной книги, в попытках собрать хрупкий молочный запах дома, думал в непозволительное время непозволительно много. Пока проходили отборочные, он видел много прощаний, но почему-то теперь старался не смотреть на это. Неделя его помотала из холодного гнева в тепличную безмятежность.       Душ подождёт.       — Привет.       Тэхён ожидаемо молчит, но глаз отвести не мог. Чонгук вот, сидит, такой домашний, с двухдневной щетиной, помятой кожей на плече, раскрасневшейся грудью. Он глазеет на подтянутый стан с неровностями рубцов, прикрывает глаза и видно расширяет лёгкие.       — Здравствуй. — Надсадно отвечает Тэхён, кладёт новую порцию риса в рот, что бы не сказать чего-нибудь глупого.       — Рад тебя видеть, — не громче Тэхёна, у стен здесь имеются уши. — Как себя чувствуешь?       Тэхён рассматривает керамическую чашку из подарочного японского набора. Полоски сменяются фрагментом точечной перебивкой, следующий ряд параллельно направленный ему волновой узор, отличающий японскую культуру.       А как он себя чувствует: до больного хорошо от одного взгляда и отмененных планов ради него, даже если таких незначительных как утренний душ; виновато, за свои чувства и эмоции по отношению к обычной доброте и уважению. Он чувствует себя слишком ясно по меркам жизни, обычно ничего настолько определённого не было.       — Нормально. — С очередным вздохом, Тэхёну критически мало воздуха от человека рядом, весь он ощущает присутствие запретного плода. — Как призывники?       — И без меня отлично жили, а тут какой-то плохой дядька Чонгук забрал их в армию. — Чон намеренно шутливо ворчит, брезгливо смахивает с плеча несуществующие пылинки, заслуживает тихий смех Кима, от которого где-то в районе сердца покалывает. — Я в душ, не буду тебя смущать более.       Чонгук опирается руками на стол, поднимается, отбивая пальцами негромкий бравый ритм и не находит сил отвернуться от искр в тёмных радужках, в нём патокой разливается необходимая теплота и покой, покинувшее ранним утром октября.

      " … я понял, что у меня есть шанс. Возможно, небольшой. Примерно такой же, как у снежка в аду. И всё же это был шанс." <i>Тони Парсонс. Man and Boy, или История с продолжением