Pietra

      Жизнь неминуемо стирала календарные дни, оставляя их пожелтевшими закладками в книгах. За суматохой городской среды она преобразовывалась в стремительную ящерку, а за его пределами в ленивую черепаху.       — Сегодня ещё холоднее.       Гуа с утра прилип к окну. Да и не только с утра сегодня: днём вторника, вечером в четверг и утром в пятницу тоже, так что выходные не стали исключением. По прогнозу погоды уже неделю передавали скорый ноль, и капли воды застыли до любимого снега. А тот, по закону подлости, всё разводил грязь по паркам и не давал сменить осенние куртки на утеплённые. Только подмороженные лужи говорили о закончившейся осени.       Чонгук отвлёкся от мойки полов и сменил швабру на тряпочку для пыли. За окном действительно ничего не менялось, всё те же хмурые тучи и сильный ветер. Но интересовало мужчину только плотность слоёв одежды на Тэхёне, ведь Гу сидел сейчас прямо перед ним, а значит он сам мог позаботиться о нём. Ребёнок не меняющий своего места и забросивший даже любимые комиксы, оставлял отпечатки ладоней и носа на окне, образовывая вокруг конденсат.       — Так ты хоть местоположение для наблюдения меняй. — Замечает Чон, когда проходится по подоконнику тряпкой, сметая крошки от печенья и капли какао. — Окна от твоего тепла запотели, а снег белый, на мутном не заметишь как пойдёт.       Ким на минуту задумывается: Чонгук ему обычно не врёт, желает только лучшего, поэтому следует указаниям и двигается по подлокотнику дивана глубже. Мужчина двигает ему провизию, за что получает тихое спасибо, с дивана забираются несколько мотков пряжи и убираются в корзинку у кресла.       День субботы лениво полз по часам, как тучи на небе. Чонгук, оставшийся дома, занялся уборкой и присмотром за сорванцом, пока Тэхёна украл Юнги под предлогом начала подготовки к новогодним мероприятиям. Десятое декабря бесспорно давало ему прерогативы. У этого маленького чертёнка выходило заговорить тебя до того, как ты поймёшь что тебя заговорили. Чон даже не успел поймать Тэхёна перед выходом, чтобы попрощаться и, возможно, оставить целомудренный поцелуй в розовую щёчку, ему только передали Гуа и скрылись.       Так он остался один на один с малышом и заботливо варил очередную кружку какао, после уборки.       — Наверное, я, по-твоему, ещё ребёнок. — Говорит Гуа, стоя неожиданно близко.       — С чего ты это взял? — Не отрываясь от кастрюли, поинтересовался Чон.       Они оставили паузу на переливание готового напитка по бокалам, и только запихнув пару белых, пышных маршмеллоу в рот, Гуа продолжил свои догадки.       — Папу любишь, а меня спросить забыл.       И феерия заставляет до этого серьёзного Гуа рассмеяться, а Чонгука уйти переваривать сказанное к раковине. Он не успел сделать глоток, когда смышлёный парень снова отличился прямолинейностью и всё какао вернулось в бокал.       К чему только он не был готов, но не к Кимам.       За последние недели, Чонгук с уверенностью мог сказать, что быть готовым к детям невозможно, можно попытаться, найти что-то теоретическое, ничем не подкреплённым, но дети это сложно. Чон знатно прикипел к Гуа, слушал его внимательно, а ребёнок не переставал говорить. Льстило стать близким человеком быстро. Но Гуа был особенным, если у них с Тэхёном было взаимно, то с маленьким человеком находить язык сложнее и ему нужно понравиться, заслужить быть рядом с ним и его отцом. Тэхён на переживания лишь улыбался, доставал телефон с задокументированными моментами их схожести и Чон сам видел горящие глаза ребёнка следующим за ним.       К сожалению Гука, это не работало так очевидно. Хоть Гуа и был влюблён в такого большого, заботливого и доброго хёна, просто добиться его одобрение не получалось, он целенаправленно обходил Чонгука, игнорировал его просьбы и показательно помогал вперёд Чона. Тэхён знал больше и просил не беспокоиться, как Гуа снова обращал внимание на его место в их семье. Чонгук был Гуа чужим. Если вслух не произносилось твёрдое «да», «нет» тоже не было слышно.       Сначала это задевало, однако позже пришло осмысление — по другому быть не могло. Гуа не любил посторонних, щетинился на всех потенциальных обидчиков и колкие взгляды незнакомцев. Он не привязывался к кому-то. На улице у него не было друзей, а в детском саду он больше отдавал внимание взрослым. Гуа пресекал любые поползновения в его сторону.       Но от внимания Чона уходило то, что замечал Тэхён. Гуа старался повторить за Чонгуком всё: ранний подъём, силовые тренировки и много того, что не видел в Тэхёне. Сын сам несколько раз уединённо просил поговорить с Гуком, чтобы больше с ним занимался. Он слушал рассказы с открытым ртом, а потом хвалился всем, даже собственному отцу и тайно складировал рисунки с Чонгуком под подушкой. У Тэхёна от этого в животе схватывало, глаза щипало и под рёбрами сердце билось до головокружения.       И стоя у сантехники, Чонгук становился свидетелем своей уязвимости от этой семьи. Гуа, светлый мальчик, невинно болтает ножками на своём стуле с подушкой и пьёт горячий шоколад, блаженно прикрывая глаза, будто не ставил в тупик тридцатилетнего мужчину, повидавшего за свою жизнь немало. Чон завидовал этой безмятежности, в перерывах не прекращающегося потока мыслей.       Действительно, он считал, что ребёнок ничего ещё не понимает, не обращая внимание на то, как тонко тот чувствовал своего отца. Не поговорить с Гуа было ошибкой. И если не сейчас, то когда?       — Хочешь сказать, что мы созрели для разговора? — Язык всё ещё щипало, но бежать некуда, на Чонгука глядели два озерца надежды. — Понимаю, ты у нас уже взрослый, но даже я, как видишь, был не готов к такому.       Гуа притих, задумавшись, или просто пережёвывал сладость медленно из-за тягости её поедания. От Чона не уходит чужая заинтересованность в разговоре, как со взрослым, что ноги не пролетают над паркетом свободно и на месте усидеть становится невозможно. Гуа ставит бокал, вытирает с губ остатки и проходится языком. Нервничает. Чонгук на это лишь беззлобно ухмыляется, а в глазах была весёлость, кажется это его забавляло. Но садясь напротив ребёнка, Чонгук напущено серьёзничает, откашливается и несколько секунд молчит, привлекает внимание:       — То, что я испытываю к твоему отцу однозначно назвать великой любовью нельзя, — аккуратно, подбирая слова. — У взрослых не всё так однозначно, что вот любишь, то раз и навсегда. Слишком много серого, — Гуа впился глазами в губы, внимательно следит за словами, будто видит как на языке появляются буквы и, собираясь, вылетают словами, — среднего. Мир не делится к тридцати на чёрное и белое, появляется серое, то есть среднее, нормальное. — Гуа кивает, не делая абсолютно ничего, не возражает, не хмурится. Чонгук теряется, но продолжает разжёвывать. — То, что Тэхён, твой папа, мне очень дорог - это да. Но мы можем в чём-то не сойтись, что повлечёт за собой ссору, возможное расставание. Произойдёт это ни сейчас, ни потом — это только может быть и не факт, что будет. Мы уже полагаемся не на минутное чувство, а на будущее, нам есть о чём переживать. Например, о тебе, который так незаметно вырос, — ребёнок хмурится впервые, отрывается от слов, разглядывает Чона, — но всё ещё нуждается в заботе. Такой опыт может повлиять даже на нас, что уже говорить о тебе. — Гуа, не переставая хмуриться, опускает взгляд на кружку, вынуждая замолчать. — Что-то не понял?       — Понял. — Бубнит Ким. — Я хочу чтобы папа был счастлив. Он сейчас такой красивый, улыбается много. — Неразборчиво, комкая слова. Ненадолго задумавшись, наконец отрываясь от стола, щурится. — Ты не за меня должен переживать, а за папу. Он у меня очень красивый, заберут, а за меня переживать не надо, я вот, — Гуа похлопывает себя по груди, — сильный, видишь какой.       Чонгук теряется. Сильный. Мальчик грудь вперёд выставляет, руки щупает. Он переживает об отце, защищает его. Мужчина расплывается в улыбке.       — Как скажешь, орёл. — Чонгук накрывает левой рукой голову и правой «отдаёт честь» Гуа, что вызывает восторг и желание тут же повторить. Ребёнок прижимает к голове правую руку, салютует левой, но тут же меняет, когда корпусом чуть ведёт и отзеркаливает себя Чону.       — Ты хороший, — приглаживая кудри, Гуа делает вид, будто глаза не искрятся от любых действий мужчины, — мне даже в детском саду завидуют, но не жди, что я дам в обиду папу или себя. Я за тобой бдужу.       — Бдуди, — соглашается немедленно Чон, перебарывая смех застрявший в горле. — Постараюсь оправдать ожидания.       Гуа кряхтит, поднимаясь на стуле, Чон успевает двинуть бокал в сторону, когда ребёнок ложится на стол и протягивает ему ладонь: раскрытой, мягкой, пухлой. Чонгук в ответ ощутимо сжимает своей, шероховатой, мозолистой, крупной.       Негласный договор оставлял приятную сладость, приятнее чем горячий шоколад в зимнюю прохладу. Сентиментальность останется в стенах уютной кухни, только между ними.       За окном давно темно и ни одна живая душа уже не проходила по переулкам старенького района. Мун следил за цикличностью временами года уже достаточно, чтобы привыкнуть к ощущению уходящего времени и если бушующая дневная деятельность отвлекала от философствования, то зимние вечера помогали подвести итоги и убаюкивали подвываниями ветреного хора.       Тэхён залетел под эти завывания, разбудив сонную негу магазина. И было в этом что-то привычное, до недавнего времени.       — Чонгук приходит только ночевать и то, с завидной периодичностью. — Наконец говорит Мун прямо в лицо Тэхёна, пока тот бродил по лавке.       Не то, чтобы это сильно касалось Чона, сын не скрывал свою симпатию по отношению к Тэхёну — это заставляло волноваться за свою семью.       Мун был приверженцем строгих правил, но не по наслышке знал о слепоте любви, поэтому ещё в подростковом возрасте Чонгука узнал о его переживаниях и, не давая ни минуты на страх, объяснил свою позицию «не хочу думать о таком, но я тебя люблю».       Строгим быть не переставал до встречи с Тэхёном. Ким в жизнь принёс много интересного, радикально отличающегося от представлений, заставлял расширять рамки упрямого старика, лепил Муна в наглую, до скупки всех магазинов для рукоделия. С появлением Гуа так и вовсе превратил из ворчливого мужчины за пятьдесят в деда Чона. Зарождающаяся любовь между кровным и названным сыном проявлялась, а добрый дедушка Чон не уходил. Главное, чтобы все были счастливы. Но счастье - понятие растяжимое, о чём Мун продолжал понимать в течение всей жизни, от чего и пришлось поднять этот вопрос:       — Вы планируете съезжаться? — Тэхён предстаёт перед глазами и по нему видно о неуместности темы, до чувства вины под сердцем. — Я переживаю, засранец, вы совсем перестали со мной разговаривать. — Возражает сам Мун в защиту. — Одному всё некогда, хотя явно избегает, а второй упрямство только от меня взял, приходит поздно, уходит рано, будто и не возвращался из армии. Внучка забрали, а Гуа, наверное, соскучился. — Тэхён на притворное хныканье только и стреляет глазками, скрывает румянец. — Паршивцы, я и второму наваляю, если ты не расскажешь.       — Мун, — слезливым обращением Тэхён прерывает тираду обиженного старика. Он высоко вскинул голову наверх, то ли сдерживая слёзы, то ли смех, краснел и перебирал пальцами ручки корзинки. — Я… — Натянуто. — Мне… Я… — Он опускает тяжело голову. — Наверное, я не знаю. — И отрицательно машет головой, так и не посмотрев в глаза.       Чон смотрит на взрослого мужчину, что мнётся как школьник, и снова чувствует себя отцом подростка. Тэхён жмётся весь, думает о чём-то среди полок магазина и, зайди кто-нибудь к ним неожиданно, сбежит. Мужичок, в первой связанной Тэхёном фуфайке, ссохся с возрастом, так что по мере приближения становился всё меньше и до комичного тянется до рослого, хрупкого плеча.       — Всё так сложно, — отпускает себя Тэхён. — Знаешь, я так боюсь дать слабину, будто перестану быть собой, потеряюсь в чувствах и натворю лишнего. А потом просыпаюсь не от будильника, смотрю на Гука и мне так хорошо, как никогда не было. Когда встречает тебя не пустота и куча обязательств, а Чон, Гуа и сытный ужин. Не хочу его отпускать, но и пускать ближе боюсь. — Ким вздыхает, проматывает в голове самые счастливые вечера за последнее время, неверующе жмуриться от переполняющих его несмелых чувств. — Да и Гуа очень рад ему. Всё слишком хорошо, я не могу поверить.       — Тэхён-а, — тихо зовёт его Мун и рука с плеча уже поднимает приунывший подбородок, — а ты попробуй. Думаю, ты боишься не потеряться в чувствах, наоборот, тебе страшно отпустить скорлупу в которую залез с ушами. Чон отступит, если тебе станет совсем тягостно. Он тебя любит.       И Мун видит в глазах напротив проблеснувшую искру, такие желаемые слова со стороны расслабили плечи и Тэхён улыбается чему-то своему.       — Ты второй, кто сегодня сказал это. — Объясняет Тэхён, смотря сквозь пышные ресницы. — Жаль первый не Гук.       — Успеется. — Снисходительно бросает Чон и сцепляет руки позади себя. — Мы Чоны слов на ветер не бросаем, если не говорит, значит ещё не готов возлагать на тебя груз своих чувств. — Медленно двигаясь позади Тэхёна, он изучает полки, забирает упаковку печенья. — Сам же сказал, ужин, встаёт по утрам, — убрав упаковку назад, оборачивается на растерявшегося Кима, — смотри глубже, он прибегает по первому зову сигнальной ракеты в виде эсэмэски…       Тэхён оборачивается:       — Он не говорит, а делает. Я знаю. — Полы его пальто развиваются от быстрых и широких шагов. — Но понимаешь, — он отрицательно машет, когда достигает Муна. — Нет. Ты не понимаешь. Мне нужно услышать это, сотню, а то и тысячи раз, чтобы поверить. И чтобы глаза в глаза. — Робко заканчивает Тэхён.       Мун пробегается глазами по полкам и кладёт в корзину несколько упаковок вкусностей домой.       Тэхёна он знает. Во времена панических атак и приступов тревожностей, он успокаивал его только мантрой о безопасности. Чонгук ещё не открыл эту черту в Киме только из-за своей упёртости в желании что-то сделать, а не сказать, в чём вся проблема молодых.       — Поговори с ним об этом и вопрос исчерпан, а лучше Гуа ко мне на выходных приведите, сбегайте… Не знаю, — Мун проводит по отросшей щетине на подбородке, — на свидание. — Он цепляется за рукав плотной ткани пальто и тянет за собой Кима. — Его надо притянуть к такому разговору. Вы два сапога пара, ходите вокруг да около только разными путями. — И подкладывает новую пачку лапши.       С двумя тяжёлыми пакетами, наставлениями и просьбами вернуть Муну Гуа, Тэхён наконец покидает здание, и под пролетающим над крышами ветром, держит путь домой. Там, где теперь действительно ждут.       Возможно, все проблемы только в голове и Тэхён зря надумывает, но как поверить в налаживающуюся жизнь — он не знал. Жизнь его научила, пахать, верить и ждать. Ждать, когда нахлынет сильнее и придётся, стиснув зубы, проходить новые временные трудности. Верить, что такому придёт конец, он вздохнёт полной грудью, посмотрит назад и скажет какой же тернистый был путь. Пахать, чтобы быстрее вырваться из оков ожидания и убеждённости в своей слабости. Но он не видел конца и края этой погони за местом под солнцем в холодной подворотне октября. Он сам: постоянно осекал себя, указывая на свой порок, верил, что только грязь ему удел.       А когда он получил то, о чём так давно мечтал…       Почему-то картинка не складывалась. В перманентном состоянии страха Тэхён совсем не ожидал почувствовать покалывающие ощущения влечения, ласки и любви, вроде никогда не покидающие сердце отца, но такое новое, по отношению к кому-то другому. И тут не работа над собой или поход к специалисту, а в изменении отношения к Тэхёну.       Чон своим появлением не вписался в тихую гавань их с Гуа жизни, почему-то до этого казавшаяся потолком тепла и уюта, расправил плечи и карточный мираж благополучия рухнул, раскрыл глаза на людей не угнетёнными злыми языками, став опорой в постройке нового счастья. Чувство влюблённости окрыляло до целей и желаний, заживляя старые раны.       Появился Юнги, с его природным обаянием, сильным духом и умением найти выход из любой ситуации. Чимин с молчаливым пониманием. Дружба сопутствовала ощущениям прикрытого тыла, безусловной поддержки и приземлённости.       Туманное ощущение счастья наконец развеялось, являя Тэхёну ту самую непостижимую мечту, то самое спокойствие, с нужными ему людьми. Голубь мира добирался до злобного червяка в голове Кима, чтобы наконец засиять.       В кармане вибрирует телефон, задумавшись, Тэхён не сразу понимает что вибрация у него. От вечернего мороза кисть скованно двигалась и покраснела, а от тяжелых пакетов перетянулся приток крови. Даже когда рука освободилась, в правом кармане телефона не оказалось, вибрация прекратилась и изо рта Кима вырвалось облачко теплоты от тяжкого вдоха после маленького краха. На смену вибраций пришёл тихий, но нарастающий, звук лёгкого бега. Ветер стих до возможности разобрать даже то, как у бегуна лязгнула мелочь, ключи.       Тэхён замер. Он не отличался особо хорошим зрением в темноте, мало того, из освещения на этой улице было только пару окон полуночников. Радовало то, что бегут не за ним, фигура двигалась к нему и нет того эффекта неожиданности со спины. Человек приближался стремительно. Тэхён знал, что тот уже на расстоянии дома от него, на котором вывеска светилась ярче и ему по силу разглядеть лицо.       Нёсся к нему Чонгук. Он прижимал к себе рукой один из карманов куртки, которая казалось, мешала целенаправленному Чону, в другой держал телефон, его отросшие волосы не были в утреннем хвостике, а развивались от создаваемом им потоком. Тэхён отмер, вздохнул с облегчением, свободную руку вытянув вверх и Чон значительно замедлился.       — Тэхён, — настигнув, Чон поднёс к своему уху телефон, но там, видимо, уже отключились, он сунул его к ключам. — Всё хорошо?       — А должно быть не так? — Чонова быстро вздымающаяся грудь, говорила, что видимо да, поскольку расстояние от дома до Муна было проделано не зря или зря. — Что-то случилось? Что-то с Гуа?       — Мне отец позвонил, сказал что ты… — Чонгук запнулся, вздыхая, перед ним абсолютно спокойный Ким, целый и невредимый, доставленный Юнги до магазина. — Мун сказал, что ты сам не свой, чуть ли не рыдаешь. Тебе звоню, а ты не отвечаешь.       — Прости за это, — у Кима забирают пакеты, оставляя только лёгкий, с купленным подарком. — Я задумался, пока шёл и не сразу понял, что мне звонят.       Чонгук кивает — с кем не бывает. Тэхён трясёт руками, растирает и вкладывает в свободную руку Чона свою, теплее становится только от близости с ним. Чонгук обхватывает холодные пальцы, подносит к щеке:       — Я торопился, не взял перчатки, — прикладывая к своей тёплой щеке тыльной стороной замёрзшую ладонь, признаётся Чон.       — Всё в порядке, согреются. — Смущённо щебечет Тэхён и тянет руку от щеки.       Куртка на нём застёгивается Кимом. Он разглаживает невидимые пылинки на пуховике тёмно-синего цвета, ведёт по широким плечам и прячет руки под тёплый капюшон, а маленький, фирменный пакетик повисает на запястье. Зимняя одежда стесняла движения, притягивала ближе.       — Не во всём Мун тебя обманул, — едва ли не шепчет Тэхён, заглядывая в тёмные глаза напротив, — он почти меня довёл до слёз своими словами. Почти пытал не поверишь. — Расплываясь в улыбке, уверяет он Чона, не в силах оторваться от глаз.       Чонгук его понимает, Мун бывает дотошным в том, что придёт ему в голову. Только думал Чон не об отце, а новом шаге Тэхёна. Он всегда аккуратничал и продумывал каждый свой поступок, но сейчас жался ближе, сам тянулся.       Тэхён чувствует на боку ладонь, поглаживания по скрытой под одеждой талии, видит как у Чона поджимаются губы и его скользящий взгляд по лицу. А он не возражает. С Чонгуком ему хорошо, спокойно, надёжно до орбитальных полётов. Даже сползающий взгляд на губы не пугал — волновал, будоражил, манил, но не отталкивал.       — Тэ, — на него смотрят сквозь россыпь пушистых ресниц, зазывно облизывают губы, Чон старается думать сейчас за двоих.       Ким поддаётся вперёд сам, притягивая к себе за шею, сталкивая носами. Касается губами невинно, на мгновение, пробует свои ощущения: расползающиеся мурашки от самых щёк, щекочущие нёбо, сползают по позвоночнику и дарят приятную негу. Тэхён снова тянет Чона на себя. Губ касаются чувственно, сминают мягко, теперь ведет сдержанный Чонгук, от чего ноги переставали держать, а ладони начинают непременно потеть. Спустя такое количество времени он почувствовал каждую клеточку своего организма до сбитого дыхания от переизбытка чувств, грохот сердца набатом отражался в перепонках, заполняя собой всё пространство улицы, а крепкая рука Чона удерживала в реальности. Щеки касается что-то холодное, отрезвляющее. Тэхён шумно дышит, встречается с томным взглядом Чонгука и губы ласкает зимняя прохлада.        — Кажется, я тоже соврал сегодня, но Гуа, — Тэхёна попускает, возвращает на землю вместе с восстановленным дыханием, Чонгук не без обожания наблюдает за ним, — всё-таки это любовь.       По щеке вновь проскальзывает прохлада. Тэхён тянется к тёплой скуле, отступает, смахивает пальцами появившуюся влагу и смущённо отводит взгляд, а Чонгук задирает голову наверх.       С неба падает первый, в этом году, снег.