одна память на двоих

В комнате полной тьмы, где лишь углы прорезали слабые лучи исходящие от ламп, на кресле сидел человек, лицо которого было частично освещено бледным светом, придавая таинственности его очертаниям. Позади него, у самой двери, стояло ещё двое, чьи силуэты терялись в полумраке. Накахара не видел, но отчётливо ощущал на себе их враждебный взгляд, будто это не он сейчас корчится от боли из-за парочки сломанных рёбер. Ему было не впервой падать с мотоцикла, но с таким «мягким» приземлением он ещё не сталкивался. Малейшее движение, и каждый прерывистый вдох ощущался, словно ужасная пытка. Не смотря на это, Чуя решил не показывать насколько сильно ему плохо, он уже занял оборонительную позицию, приблизившись к окну, будто есть хоть малейший шанс его выбить, и не убиться насмерть. И без того искалеченное тело ему этого не простит. — Прошло больше суток, но ты так ничего и не съел, — нарушил тишину спокойный голос. — И всё также отказываешься показать свои раны. А не пошёл бы ты? Так называемый завтрак, который Чуе принесли после повторного пробуждения — он даже не помнит, как вновь отключился — к его большому сожалению разлетелся по стенке, хотя Чуя целился прямо в лицо незнакомого мужика, очевидно ещё одной шестёрке, сука, знакомого. Неплохо же Накахару приложило, раз не смог сделать что-то настолько простое. Сразу же пожалел о собственной резвости, схватившись за ноющий бок. А когда к его телу начали тянуться ручки такой же незнакомой женщины, Накахара сквозь зубы предупредил её не прикасаться к нему. Уж очень не хотелось нарушать собственное правило — не вредить женщинам. Чуя скорее сам себе руку откусит, чем примет хоть что-то от предателя, который сам же его здесь и запер. Парень не спрашивал где именно, всё равно ему ни черта не скажут. Он вообще старался ничего не говорить, потому что понимал с кем именно имеет дело, каждое его слово будет направлено против него. Однако не мог отказать себе в удовольствии в виде мата. Когда ещё было светло, Чуя немного увидел, что находилось за окнами. Высокое ограждение не позволяющее узнать, что за его пределами, и строение больше напоминающее склад. — Мои люди вооружены, и достаточно агрессивны, чтобы убить тебя при первой же попытке побега, — говоривший принялся равномерно мешать чашку чая, словно они вели светскую беседу. Почему-то чужое спокойствие злило Чую больше, чем он был способен вынести. — Гостеприимно, — всё же прошипел Чуя. Говорить было также сложно, как и дышать. — К чему это упрямство, Чуя-кун? Накахара ничего на это не ответил, и другой удручённо вздохнул, будто пытался уговорить ребёнка. — Давай заключим соглашение, — он поставил чашку на блюдце, так ничего и не выпив. — Я пообещаю, что тебя вылечат, насколько это возможно в данных условиях, а ты взамен выслушаешь всё, что я скажу. — Ты можешь трепаться и без всего этого! — было всё сложнее держать себя в руках, и Чуя чувствовал, что начинает вестись на разговор. — Твоя смерть не в моих интересах, а по твоему трудному дыханию я могу предположить, что причина кроется в сломанных рёбрах, — человек беспечно пожал плечами. — Ну, думаю будущий врач и сам знает последствия несвоевременного лечения. О, конечно Накахара знал, чёрт возьми. Если в его теле есть осколки рёбер, которые могут повредить внутренние органы, или что ещё хуже, вызвать кровоизлияние — Чуя покойник. Он не мог этого допустить, не для этого убеждал Дазая довериться ему. — Всего минуту назад ты угрожал своими крысами, а теперь говоришь, что не хочешь моей смерти? — Чуя злобно оскалился. — Иди сам знаешь куда! Он был не уверен, но ему показалось, что предатель снисходительно улыбнулся ему. Раздражает. — Будет хорошо, если ты не наделаешь глупостей, и мы всё же договоримся. Накахара воочию увидел, как его израненная гордость упала ему под ноги, после медленного кивка в знак согласия. Чуе нужны были силы, тело начинало подводить его с каждой минутой всё больше, поэтому с последствиями так называемого «перемирия» он разберётся позже. — Очень хорошо, — один взмах руки, и в комнату вошёл кто-то ещё. По миниатюрному телосложению Чуя предположил, что это была та же женщина. Парень не понимал, к чему была вся эта загадочная темнота, если он и так знал с кем разговаривает. Но как только лекарь приблизилась ближе, в комнате не осталось никого, кроме них двоих, а резкий свет сильно резанул по глазам. Накахара предположил, что женщина выглядела намного старше своих, возможно, тридцати лет, и всему виной её затравленное, уставшее лицо. Что-то ему подсказывало, что она хотела находиться здесь не больше него. — Уфф.. — Чуя так сильно прикусил нижнюю губу, что та начала кровоточить. — Разве Вы не должны уколоть мне обезболивающее, и только потом приступать к пальпации? — Мне запрещено с Вами разговаривать. — Это гребаное издевательство, — он ведь соглашался на лечение, а в итоге снова вырубится от боли. — Мне запре- — Да понял я! Лекарь перестала крушить пальцами и бинтами его рёбра, и что-то записав себе в блокнот, достала из медицинского чемоданчика блистер «Локсонина». Если бы Накахара ещё был в своём уме, он бы не оставил без комментариев подобный метод борьбы с переломами. Спасибо и на том. Как только Чуя выберется отсюда, сразу направится в больницу. — При сильных болях Вам разрешено принимать этот препарат. — Это шутка? — парень рассматривал царапины на руках и прессе, где под бинтами особенно выделялся синевато-фиолетовый синяк. Женщина оставила ему бутылку воды без единой этикетки, и молча выскользнула из комнаты. От досады Чуе захотелось выпить все таблетки за раз, но это было бы ужасно непрофессионально с его стороны. Как только голова коснулась самодельной подушки — которую он сделал из собственной разорванной одежды — то моментально уснул. Но не успел Чуя увидеть малейший проблеск сна, как его тут же начали грубо пихать чем-то в плечо. Парень озлобленно посмотрел на дуло автомата, которое теперь уже было направлено ему в лицо. — Отойди, урод. — Поднимайся, здесь босс! По голосу Чуя узнал того же мужика, которому от него чуть не прилетело. Видимо рыжеволосый уже успел обзавестись «миролюбивым» фанатом. Он не удивился, когда заметил, что вокруг вновь сплошная темнота, обрамленная лишь светом ламп. — Наверное я должен спросить, как твоё самочувствие? — прозвучал голос из другого конца комнаты. — Обойдусь, — буркнул Чуя, замечая, что обезболивающее сделало его мучение менее сильным. — Значит перейдём сразу к делу, — человек кивком головы приказал фанату выйти за дверь, что Чую обнадёжило, и одновременно насторожило. — Слушай внимательно, я расскажу тебе начало истории, конец которой будет зависеть от тебя самого.. Ноябрьское утро наступило тихо. Первые морозы покрыли землю ледяной пленкой, превращая каждый шаг в хрустящий звук. Мальчик, укутанный в тёплый шарф, нёс в бледных ладонях сборник нот для виолончели, шагая домой с видимым волнением. Переплёт сборника был потёрт и обветшал, но в глазах ребёнка мерцали искорки восторга, ведь он так давно мечтал узнать, что таится на каждой из страниц. Это был день его рождения, и лишь в такой, казалось, особенный день, дедушка Мацуда вручил ему это сокровище. Но чем ближе мальчик подходил к своему дому, тем быстрее его радость сходила на нет. Он хорошо помнил, как отреагировала его мама на то, что её сын начал сбегать из дому к старику, который, как она говорила, давно перестал быть преподавателем музыки, и возможно вовсе выжил из ума от одиночества, раз разглядел талант в десятилетнем нелюдимом ребёнке. Он любил маму, несмотря на то, что она часто ругала его. У него кроме неё никого не было, поэтому расстраивать её очень не хотелось. Мама и без того очень часто плакала, причину чего мальчик так и не понимал, но и от любви к музыке отказаться был не в силах. Ребёнок осторожно спрятал у себя в курточке ноты, и незаметно проскользнул в комнатку, что больше походила на кладовую. Места было маловато, но он любил чувство уединения. — Ну что мне сделать, чтобы ты перестала наказывать его за наши ошибки? — из кухни прозвучал смутно знакомый голос мужчины, который появлялся каждый его день рождения. Мальчик никогда не знал, что чувствовать, когда он приходил. Незнакомец каждый раз приносил ему дорогой подарок, и относился к нему самому так бережно, будто он состоял из ноябрьского инея, что быстро тает в руках. И почему-то каждый раз, когда он брал в руки красивый свёрток, мама плакала так сильно, что мальчик со временем перестал что-либо от него брать. — Когда ты уже поймёшь, что он не твой сын?! — прозвучал сильный грохот, и ребёнок выбежал на кухню, зная, что мама будет его за это сильно ругать. — Дяденька, пожалуйста, уходите! — он схватил мужчину за рукав его чёрного пальто, и начал тянуть за собой, направляясь к двери. — Мама снова будет много плакать. Женщина уже понуро опустила свою русую голову, спрятав лицо в ладонях. Она сидела за столом, где по скатерти медленно растекался чай из перевёрнутой чашки. Незнакомец не сопротивляясь, разрешал вести себя до самой улицы, где температура, казалось, падала ещё ниже. Ребёнок напрочь забыл, что всё это время нёс с собой сборник, и вспомнил только тогда, когда тот выскользнул из-под одежды на землю. Сердце сильно заколотилось, когда мужчина его поднял, внимательно изучая, и вернул ему в руки. — У тебя есть свой музыкальный инструмент? — он задал вопрос, который мальчик не ожидал услышать больше всего. — Нет, но дедушка Мацуда часто играет для меня на своём большом виолончели. Мужчина успел подумать, что этот таинственный Мацуда, скорее всего, учитель мальчика. Он присел напротив него, чтобы хорошо смотреть в детские глаза, так похожие на те, которые он любил столько лет, не имея на это никакого права. — Мне очень стыдно, что я пришёл с пустыми руками, ведь в прошлый раз ты сам меня об этом попросил.. — Да ничего, — парнишка неловко переминался с ноги на ногу. — Поэтому, может быть ты будешь не против, чтобы мы сейчас купили тебе подарок? — Тогда Вы должны пообещать мне, что мама больше не будет плакать. Незнакомец посмотрел на него так, будто слова мальчика сильно ударили по нему, о чём тот сразу же пожалел. — Если так, боюсь, мы больше никогда не встретимся, — прошептал мужчина скорее самому себе, опустив взгляд. Было так трудно смотреть на сына, который даже не подозревал с кем разговаривает. — Хорошо, я сделаю всё, что смогу. Парнишка хорошо знал свой город, с населением всего в пару тысяч человек. Они вместе ходили возле различных лавок и магазинов, и только тогда, когда мужчина остановился возле музыкального, мальчик понял, что именно ему собирались подарить. Его охватила такая паника, вперемешку с радостью, что он просто замер, не в силах переступить дальше порог. — Мама говорит, что занятие музыкой пустая трата времени, — он не сможет спрятать виолончель, как любой другой подарок. — Но тебе ведь нравится? — мужчина знал, почему она так говорила, и горечь вновь охватила его. Даже если её мечты не осуществились, они никак не относились к сыну. — Очень! Чуя не хотел сочувствовать ему. Он понимал, кем является тот мальчик, но всё равно не мог не делать этого. Желание плюнуть в лицо предателя не иссякло, но также появилось сожаление к ребёнку находившемся где-то внутри него. Только Накахара не мог понять, зачем он ему всё это рассказывает. — Не знал, что у нас тут курс психотерапии, я бы лучше подготовился, — язвительно бросил ему Чуя. Пусть не думает, что он возьмёт, и расклеится перед ним. — Ты ошибаешься, если думаешь, что я копался в своём прошлом, ради твоего анализа. — Судя по всему, отец любил тебя, не смотря ни на что, — Накахара пропустил мимо ушей его реплику. Он не будет молчать после того, что услышал. Человек рассмеялся так, будто не ожидал, что Накахара скажет ему что-то подобное. — Он не был мне отцом, — смех резко прекратился, а в голосе появились стальные нотки. — Мужчина, который исчез навсегда, лишь по одной просьбе десятилетнего ребёнка, просто ничтожный трус. — Или тебе просто легче ненавидеть его. — Довольно, — он прервал Чую спокойно, но уже с лёгким раздражением. Ага, значит зацепил за живое. — Ну и какое же отношение я имею ко всему этому? — А ты попробуй немного изменить вопрос. У Накахары не было такого же терпения, как у сидевшего перед ним, а потому постепенно начинал закипать. Он пытался вспомнить хоть что-то, зацепиться за деталь, которую упустил, и выйти наконец к развязке. Чёртовы семейные игры с их вечными проблемами.. Шестнадцатилетний Чуя мялся у ворот огромного дома, где жил Дазай со своими родителями. Он не рисковал нажать на звонок, ведь не знал, кого именно мог там застать. Что-то подсказывало, что мать Осаму всячески препятствовала их дружбе, и лишь из уважения к Мори Огаю продолжала улыбаться его сыну, что больше походило на оскал, нежели на улыбку. Именно поэтому парень старался не попадаться ей на глаза. Было мягко говоря неприятно. А вот отец Осаму ему нравился. Накахара видел, что сам Дазай в нём души не чает, и чем старше становился, тем больше был на него похож. Начиная от внешности, и заканчивая совместными идеями, которые друг вынашивал для чего-то грандиозного в будущем. Чуя нахмурился, мысленно отчитывая себя за нервозность, и попутно нажимая на звонок. К его большому облегчению, ему ответил дворецкий семьи — Рьюро Хироцу. Надо сказать, Чуя считал его мужчиной довольно занимательным. В своё свободное от обязанностей время он любил выкурить хотя бы одну сигару так, будто живёт ради этой самой минуты. — Добрый день, Накахара-сан, — прозвучал низкий голос из динамика. Чуя машинально перевёл взгляд на камеру, откуда вероятно на него смотрел Хироцу. — Пожалуйста, входите. Ворота автоматически отворились, приглашая парня войти, но он всё ещё продолжал стоять на месте. — Привет, Хироцу. Я могу подождать здесь, — Чуя уж очень не любил становится свидетелем семейных конфликтов, а это случалось так часто в семье друга, что ему хотелось провалиться сквозь землю. — Когда выйдет Осаму? — Дазай-сан настаивает на том, чтобы Вы вошли. Ну и пожалуйста. Архитектурный шедевр — вот как можно было назвать большой особняк, что возвышался перед Чуей. Колонны, поддерживающие крыльцо, словно стражи, стояли в строгом порядке. Среди двора раскинулись красочные клумбы, а вдали виднелся фонтан со спокойной струей воды, играющей в лучах солнца. Воздух был наполнен ароматами лаванды и мяты, и почему-то именно этот запах так сильно напоминал Накахаре о маме. Он быстрее прогнал непрошеные мысли, и поспешил к двери, где его уже ждал Хироцу. Мужчина приветливо поклонился ему, как подобает безупречному дворецкому, и оповестил, что Дазай скоро спустится к нему в фойе. — Ну и что это было, трусишка? — прозвучал ребяческий голос у Чуи над головой. Друг с каждым годом рос только вверх, в то время, как сам Чуя.. — Ты же не в логово зверя попал. — Почему так долго? — возмутился рыжеволосый, игнорируя заданный вопрос. — Репетитор с иностранного языка решил меня убить, — Осаму устало вздохнул, и выхватил из тарелки шоколадный круасан, что до этого Хироцу предложил Чуе. — Голодный, как чёрт. — А где твои родители? — Не боись, мать наверху с отцом, — ответил парень с набитым ртом. — Наверняка снова выносит ему мозг. Пока они шли в тишине на улице, Чую всё не переставал мучить вопрос, который он боялся задать Осаму долгое время. Отношения его родителей кардинально отличались от тех, что он привык видеть, когда мама Накахары ещё была жива, и Мори Огай буквально излучал счастье возле любимой жены. — Ну давай, — вдруг заговорил шатен. — Что? — Я же вижу, что ты хочешь что-то спросить, — бездонные глаза смотрели прямо в голубые, от чего Накахара смутился. Неужели у него всё на лице написано? Или это только Дазай всегда знает, что таится у него в голове, как любил говорить сам друг. Не всё. Далеко не всё. А не то бы.. — Из-за чего твои родители всё время ругаются? Разве они не любят друг друга? — Любви не существует, Чуя, — такого рыжеволосый услышать не ожидал. Он ошарашенно уставился на человека, которого сам же и.. — Неправда! — негодовал парень. — Мои родители любили друг друга, и когда мамы.. Мамы не стало, это разбило отцу сердце, — добавил он уже шепотом. — Мать считает, что отец изменяет ей, — без обиняков сказал Осаму. — Хотя я ни разу не видел ту женщину. Ну и кто только тянул Накахару начать этот разговор. Разве он подозревал, что всё окажется настолько личным. И несмотря на это, Дазай доверил ему эту тайну. Чуе было приятно это осознавать, за что он себя сразу же отругал. — Ты в это веришь? Осаму так долго молчал, глядя куда-то мимо Чуи, что парень уже хотел было сменить тему на другую. — Не верю, — тихо проговорил шатен. — Или просто не хочу верить. Сердце Чуи замерло, а глаза широко распахнулись в тот момент, когда правда стала явной. Его переполняло чувство удивления, страха, и недоумения. Он просто застыл, не в силах произнести и слова. Но постепенно Накахара начал выходить из состояния шока, и в глазах начало мерцать что-то иное — злость. Он сжал кулаки, словно пытаясь подавить внутренний вулкан, который только что пробудился. Сдерживался, чтобы не наброситься на человека, который взвалил на него правду, которую Чуя был не в состоянии нести в себе. Дазай.. — Как ты мог лгать ему столько лет?! — всё же взорвался Чуя, подорвавшись с места. — Ты. Его. Блядский. Лучший. Друг. — отчеканил он каждое слово. Фёдор Достоевский всё также спокойно восседал на кресле. Всё в его позе свидетельствовало о том, что происходящее совершенно его не трогает. В глазах не было и тени интереса, одно спокойствие и равнодушие. Услышав шум, в комнату ворвался здоровый детина, и мгновенно оценивая ситуацию, схватил Чую за шею. Он всё ещё помнил, как ударился ею об камень, поэтому место ушиба моментально разразилось пламенной болью. — Чуя-кун, ты мне нравишься, правда, — невозмутимо продолжил Фёдор. — Но тебе ли говорить мне о лжи? Чуя оказался бессильным перед силой, которая мгновенно замкнулась вокруг его шеи, лишив воздуха, и возможности говорить. Он был по меньшей мере наполовину меньше напавшего. — Хватит с него, — скомандовал Достоевский, а дальше Накахара не даёт себе отчёт в том, что сделал. Он ещё никогда в жизни так не хотел прикончить кого-то. Как только детина ослабил хватку, Чуя моментально сбил его с ног, и нанёс смачный удар по заросшей челюсти. Он почувствовал, как чужие зубы царапнули ему кулак, и надеялся, что хотя бы парочку таки выбил. В комнате всё ещё было наполовину темно, и это будто только подогревало адреналин в его крови. — Ты следующий, — прошипел Накахара в сторону Фёдора, хотя прекрасно осознавал, что не успеет даже к нему прикоснуться. В комнате уже было на два человека больше, а собственные рёбра, казалось, свернулись в узел. Надо будет не забыть ещё выпить незаменимый «Локсонин». Двое мужчин намертво держали Чую под руки, будто тот мог в любой момент сделать глупость. А он мог. Достоевский поднялся с кресла, приближаясь к нему впритык, и теперь парень не сомневался в том, кто перед ним стоит. Сканирующий взгляд Фёдора прошёлся по его телу, видимо прикидывая сколько он ещё продержится на ногах. Накахару уже начинало лихорадить. — Мы ещё не закончили разговор, — продолжил Фёдор, как-будто перед ним не было сцены насилия. — Задавай правильные вопросы, Чуя-кун. В голове Чуи было столько вопросов, что у того всей жизни не хватило бы на них ответить. Однако, он понимал, чего именно от него хотят. — Зачем ты всё это делаешь? — вопрос, который напрашивался сам по себе, с того самого момента, как Накахара впервые очутился здесь. Губы Достоевского искривились в предвкушающей улыбке, и в комнате, как-будто стало на несколько градусов холоднее. Он улыбался, а Чуя не мог понять, почему ему так грустно смотреть на это. Либо парень истратил все силы для злости, либо начинал жалеть человека, который погряз в собственной ненависти. — Мой единокровный брат имел всё, — начал говорить Фёдор, при этом подчёркивая слово "всё", как-будто это был недостижимый стандарт благополучия. — В то время, как я, не имея ничего, на протяжении многих лет наблюдал за брошенной женщиной, потерявшей былую красоту, талант, рассудок. Ему было не дано меня понять. Как бы Чуя не старался уловить в его словах намёк на жалобу, он замечал лишь провокацию, стремящуюся выделить несправедливость. — Мы могли бы поменяться ролями в любую минуту, — продолжал он, словно намекая на то, что судьба – нечто непостоянное и переменчивое. — Дазай мог бы оказаться на моём месте, а я был бы там, где он. Всё так хрупко, что никогда нельзя быть уверенным в завтрашнем дне. Только лишенные всего, способны по-настоящему понять друг друга. Уверенность Фёдора в том, что именно общее несчастье сильнее связывает братьев, делало его убеждение чрезвычайно ненормальным в глазах Накахары. — И тут объявляешься ты, — Достоевский снисходительно перевёл взгляд на Чую, так как до этого смотрел куда-то ему в шею, где уже расцветал синяк. — Человек, бросивший своего друга в самый трудный момент. Жестоко, но справедливо. Чуя ощутил такую боль, будто Фёдор, не сдвинувшись с места, зарядил ему под дых. Он не мог вставить и слова против, ведь понимал, что это правда. Правда, которая всё это время съедала его изнутри, заставляя испытывать нечеловеческий страх. Он боялся, как последний мудак, что Дазай возненавидит его, и теперь уже бросит парня сам. — Я спокойно наблюдал за тем, как вы становитесь ближе, и как Дазай забывает о том, кто он. Забывает, что в его жизни нет места для бесконечных разговоров, и любви, — Фёдор не скрывал, что последнее слово ему казалось абсурдным. — Я ждал, что рано или поздно он узнает правду, но ты продолжал молчать. Единокровный брат стал похож на наивного дурака, который поверил лжецу. Где-то на подсознании Чуя даже был благодарен, что его удерживают силой, так как он больше не доверял собственному телу. Внутренний мир парня рушился в эту самую секунду, словно карточный домик. Он ведь давно знал, что страх затянет на шее удавку посильнее. — Теперь тебе не о чём беспокоиться, Чуя-кун, — словно взрослый успокаивал ребёнка. — Я давал тебе шанс, всячески подталкивая к действиям, но теперь это неважно. Нет. Нет-нет-нет. — Ведь Дазай уже знает обо всём.