Эдельвейс/Сегодня - исключение

Пробуждаясь от объятий тьмы, ты слышишь шум волн. Должно быть, море штормит. Море? В недоумении открываешь глаза. Над ними — до боли знакомый потолок. Справа на обшарпанной стене — часы. Они замерли ровно на том месте, в котором ты видел их в последний раз ровно два дня назад. На часах — полдень. Я умер? Говорят, стрелки часов останавливаются, когда человек умирает. Ты уверен, что слышал этот факт о наручных часах. Но чтобы настенные… Если я мёртв, тогда это мой личный ад. Или…? Слегка повернув голову, замечаешь Энни. … или рай? Энни, по-прежнему одетая во всё чёрное, сидит на полу, прислонившись к краю твоей кровати спиной. Она обнимает руками свои колени, и, положив на них лоб, то ли спит, то ли ждёт. Отсюда ты можешь дотянуться до неё. Поднимаешь трясущуюся руку и — о ужас — внутренне сжимаешься от того, во что она превратилась. Несмотря на очень аккуратно наложенный бинт, раны всё равно проглядывают по краям. Они всё ещё тёмные, мерзкие, олицетворяющие всю грязь, через которую тебе пришлось пройти. Вторая рука не лучше. Тебе настолько противно и стыдно, что, так и не решившись дотронуться (должно быть, я ей омерзителен), опускаешь свои руки обратно на постель. Тебя раздирает миллион вопросов. Ты хочешь узнать, как вы здесь оказались, что случилось после твоей отключки, как дела у Жана, Конни и остальных, почему вы именно в этом бараке, что вам делать дальше. Но, разумеется, из миллиона вопросов задаёшь самый глупый: — Энни… я умер? Упорно смотришь в потолок, не решаясь взглянуть ей в лицо. — Да… — тихо говорит Энни. Режешь… меня наживую. По твоим щекам начинают течь слёзы. Ты зажмуриваешься. — Энни… я не понимаю, — твой голос дрожит, — Я в аду… или в раю? — Нигде. Тебя больше нет, Армин. — А кто… тогда Ты? — А я… я причина всех твоих страданий. Слёзы, горячие и солёные, льются по твоим щекам, попадая даже в уши. Нос тоже начинает течь, и тебе стыдно за свои всхлипывания. Последние два дня, должно быть, стали слишком тяжёлым испытанием для твоего организма. Ты травмирован физически. Ты травмирован морально. И слёзы — это абсолютно правильная реакция. Но разве мертвецы рыдают?.. Внезапно слышишь её голос: — Ты погиб в результате теракта. Так что я говорю правду. Для всего остального мира тебя действительно больше нет. Что? Не может быть… — Но я не помню никакого теракта… — искренне недоумеваешь ты, вытирая рукавом слёзы. Энни вздыхает словно врач перед тяжёлой операцией. И начинает свой рассказ. — Когда ты отключился, Жан уговорил остальных запереть нас с тобой в одной из комнат таверны. Чтобы мы не могли сбежать, назначил охрану. Нужно было разобраться в ситуации. Вы слишком значимые лица, чтобы выносить этот случай на публику. Зная королевских, я была уверена, что они на это не пойдут, но Жан их уломал. Давил на то, что вашу королевскую полицию в последнее время и так недолюбливают. Психически-неуравновешенные убийцы — это явно не те, кто должны защищать высокопоставленных офицеров. То, что сделала твоя… «телохранительница», бросает тень на всю структуру в целом. И они порешили на том, что пойдут в твой дом и соберут как можно больше улик, и только потом примут решение. Услышав слово «дом», ты снова чувствуешь ком в горле. Хоть твои слёзы понемногу подсыхают, теперь начинает щемить сердце. О бедная бабуля Джун. Не такого конца она хотела. Опрометчиво пытаешься сжать кулаки — и сразу чувствуешь боль от ожогов. Кожа начала затягиваться и требует полного покоя для процесса заживления. Поморщившись, ждёшь, что Энни скажет дальше. — Я обработала и перевязала твои раны, Армин. И осталась ждать в таверне вместе с тобой, пока остальные вернутся. Они вернулись глубокой ночью. Жан дал мне сумку с твоей одеждой и сказал собираться. Он сказал мне увезти тебя туда, где нас никто не найдёт. Дал лошадь и повозку. Дело в том, что в доме они нашли одежду твоей… «телохранительницы». Нашли обгоревшие верёвки. Нашли голову старушки в саду и её обезглавленное тело. Мне очень жаль, Армин. Энни выпрямляется и поворачивается к тебе. Поймав её взгляд, замечаешь: глаза девушки красные от недосыпа (…или слёз?), под глазами — тёмные мешки, а в зрачках — неподдельный ужас. — Мне очень жаль… что ты через это прошёл, — говорит Энни. — В общем, этих улик было достаточно, чтобы сложить что к чему. Ещё при обыске тела в кармане Жаннет нашли твой медальон. Он тоже пригодился. Пфф, наверное, я говорю сумбурно. В моей голове это звучало чётче… — Всё хорошо, продолжай, — просишь ты. Твой мозг удивительно легко воспринимает её информацию, несмотря на полную потерю душевного равновесия, — …пожалуйста. — В общем, они решили не устраивать национальный скандал, с учётом всех революционных настроений. И, может, ты помнишь, как попросил Жана… дать «нам» уйти. Он понял тебя буквально. Поэтому он предложил устроить фальшивый теракт. Тела Жаннет, старушки и твоего погибшего товарища взорвали динамитом прямо в центре гостиной твоего бывшего дома. Врагов у вас и вправду полно. Не знаю, насколько это надёжно — я бы предложила пожар — но Жан заверил, что в кровавом месиве больше невозможно разобрать, кем были погибшие. Для убедительности даже кинул туда твой медальон за заслуги и одежду Жаннет. В то, что ты только что услышал, очень сложно поверить. — Постой, то есть… я больше не могу туда вернуться? — Нет. Армина Арлерта больше нет. Твоё имя останется только на мемориале погибших разведчиков. — Вот как… — снова глядя в потолок, ты обдумываешь полученную информацию. Тебе становится очень горько от мысли, что больше не сможешь увидеть Микасу, Жана, Конни, Хисторию… даже Хитч. Все они успели стать частью твоего мира. Но с другой стороны… — Как интересно… Я столько раз подводил Жана, чуть не бросил его вариться заживо в бюрократическом котле… а он… — на твоём лице появляется улыбка — … подарил мне истинную Свободу. Чувство благодарности наполняет тебя и разливается по телу. Боже, храни Жана… — И мне… тоже, — внезапно добавляет Энни. — …хотя именно я убила Марко. Его лучшего друга. После этих слов она внезапно начинает плакать. Такая невозмутимая и сильная этой ночью, сейчас она трясётся и задыхается от слёз. — И теперь…. я чуть не убила тебя!!! Зачем… — хватая ртом воздух, пронзительно восклицает Энни, — Зачем только я попросила тебя поехать в этот дурацкий сад! Она снова утыкается лицом в свои колени. Тебя бросает в жар. Словно забыв о своём бессилии, ты буквально выбрасываешь себя из постели, сползая на пол к той, ради которой готов убить. Ты готов сделать что угодно — лишь бы она не плакала. Сидя на полу рядом с дрожащей от слёз Энни, подносишь к ней трясущуюся руку. Медлишь буквально секунду — и всё же кладёшь свою израненную ладонь ей на плечо, пытаясь подобрать в голове хоть какие-то слова утешения. Это непросто, ведь Энни закрывается от тебя, сжавшись в тёмный комок и беззвучно сотрясаясь в рыданиях. Да, она совсем не такая, как ты. Она не может плакать открыто, слёзы — это не-до-пус-ти-мо. Плач для воина — под запретом. Вплоть до физического наказания. Но сейчас она ничего не может с собой поделать. Ты уверен: больше всего на свете она хотела бы покрыть себя непроницаемым кристаллом, лишь бы ты не видел её слёз. — Энни, пожалуйста… — горячо шепчешь ты. Начинаешь гладить её по светлым волосам: — Энни, просто выслушай меня… Она не отбрасывает меня… неужели… я ей не противен после того, что сказала Жаннет? Немного осмелев от этой мысли, всё ещё гладя её по голове, ты пытаешься найти её ладонь. Находишь. Сердце замирает от того, что Энни позволяет сжать её. После всего, что ты сделал. Ты мягко, но твёрдо тянешь её наверх: — Энни, пожалуйста, встань. Она послушно поддаётся. Хромая, подводишь её к грязному зеркалу. Сквозь боль от ожога ты крепко сжимаешь её руку, встаёшь к ней плечом к плечу и спрашиваешь: — Что ты видишь в этом зеркале, Энни?.. Всхлипывая, она смотрит в отражение своими пушистыми ресницами. Её губы и подбородок дрожат, нос покраснел, а щёки блестят от слёз. Тем не менее она очень красива. И ещё ты с небольшим удивлением отмечаешь, насколько она ниже тебя. Привыкший смотреть на людей снизу вверх, ты так давно не видел Энни, что совершенно забыл об этом факте. Уголки твоих бледных губ приподнимаются вверх. — Двух рыдающих идиотов, — улыбнувшись сквозь слёзы, отвечает Энни, и тут же пытается увернуться от зеркала: ей явно некомфортно. — Постой, — мягко удерживаешь ты её, — Я спрошу по-другому. Ты видишь прошлое… или будущее? — Я… я не знаю, — Энни опускает глаза вниз. Тебе очень хочется, чтобы Энни поняла твой вопрос правильно. От этого зависит твоя судьба. В упор глядя на Энни сквозь отражение, ты вдруг понимаешь, что должен сказать. — Ещё два дня назад я стоял у этого зеркала и видел человека, который всех подвёл. Я видел труса и убийцу, отчасти предателя… Я видел того, кто позволил своему лучшему другу пожертвовать собой. Того, кто вынужден участвовать в манипуляциях, убивать и обманывать людей. Но я смотрел только в прошлое. Ваши с Энни глаза встречаются в отражении. — А сейчас… я стою тут и вижу человека, у которого больше не осталось даже имени. Знаешь, это, должно быть, звучит глупо, но … Моё прошлое словно умерло этой ночью. Оно разорвано в клочья тем динамитом. И знаешь, Энни, мне стало так легко, когда ты это рассказала… — ты вдыхаешь полной грудью, — Я — наконец-то — вижу будущее! И не понимаю лишь одного… Сжимаешь руку Энни так крепко, как только можешь, невзирая на боль: — … что мешало мне сделать это два дня назад? Месяц назад… или год назад? Почему, просыпаясь, я каждый раз пересчитывал свои грехи и заживо хоронил себя под их тяжестью, вместо того, чтобы смотреть вперёд и наконец-то начать жить?!.. Энни внимательно слушает, и ты окончательно смелеешь: — Что мешало мне стоять вот так, держа за руку самую невероятную девушку в моей жизни?.. — Энни вспыхивает румянцем — Самую сильную, смелую, ту, которая преодолела тысячу миль, чтобы отдать мне цветок… — твой голос дрожит и сердце колотится так, что готово выскочить из груди. — Эдельвейс, — едва слышно произносит она. — Что? — переспрашиваешь ты. — Эдельвейс. Так называется цветок. Он растёт повсюду в том месте, где я жила после гула. Мы с отцом решили уехать туда, потому что там горы, реки… и покой. Тебе бы понравилось. И тут ты вспоминаешь, с какой злостью бросил Энни в лицо слова о её отце в тот день, когда она отдала тебе горшок. Сейчас тебе ужасно стыдно. — Энни, — сжимаешь её руку ещё раз, — Прошу, прости меня за слова о твоём отце. — Ничего, — сухо говорит Энни. — Он умер ещё полгода назад. Думаю, он не в обиде. Это удар тебе под дых, Арлерт. — Мне правда очень-очень жаль, — шёпотом произносишь ты, готовясь к тому, что Энни выдернет свою руку и отойдёт. Но она этого не делает. Ты должен добиться её ответа. Узнать, что она чувствует к тебе. — Энни, я спрошу ещё раз. Можешь ли ты попробовать оставить прошлое позади и… — краска заливает уже твоё лицо — … попробовать… увидеть в своём будущем… меня… рядом с собой? … Какая неслыханная наглость это спрашивать. После того, как ты ни разу ей не написал. После того, как игнорировал письма. После того, как накричал на неё два дня назад. После того, что ты делал с Жаннет. Разве ты вправе задавать такой вопрос?! Энни же настолько лучше тебя, достойнее тебя, что ты просто не заслужива… — Могу. … … … Ты не веришь своим ушам. Ты готов броситься Энни в ноги и целовать её колени, но девушка кладёт руку на твоё сердце и, чувствуя твой бешеный пульс, шепчет: — Ты всё тот же, Армин Арлерт. Только такой дурак, как ты, мог носиться с каким-то цветком, добровольно возвращая себя в тот ад, из которого убежал. — Эдельвейс. Теперь я знаю название, — ты выучил это слово раз и навсегда. — Неважно. Мне достаточно того, что ты его посадил, — шепчет Энни. — Энни, ты такая неве… — Энни пресекает тебя на полуслове. Встав на носочки, она начинает мягко целовать твои бледные губы, и ты чувствуешь тот же вкус, что на горлышке её фляги. Губы Энни совсем не такие, как губы Жаннет: они мягкие, нежные и очень осторожные. У тебя начинает кружиться голова, и ты случайно слишком сильно наступаешь на больную ногу. Стоять становится слишком дискомфортно, и ты мягко уводишь Энни в сторону кровати, обхватив её лицо ладонями и не отрывая своих губ. Пусть это продолжается вечно. Но Энни замечает, как ты хромаешь, и отлепляется сама: — Армин, тебе нужно лежать. Она укладывает тебя на кровать и пытается накрыть одеялом, несмотря на твои сопротивления. — Не надо, — просишь ты. — Но ты дрожишь, — в голосе Энни тревога. — Я дрожу не от этого… я просто… — осекаешься, отчего-то не решаясь сказать «тебя хочу». Тебе страшно оттого, что ты практически обессилен, и возможно, опозоришься. Ты очень-очень сильно боишься испортить момент. — Понятно. — Садясь на край твоей постели, Энни внезапно мрачнеет: — А что это… «Жаннет»… говорила насчёт минета? Чёёёрт. Теперь глаза опускаешь ты. — Мы играли с ней в правду или вызов. Мне очень жаль: я сделал это только для того, чтобы сбежать, это был единственный план, что пришёл мне в голову. Пока она делала «это», я сжигал верёвку на своих руках пламенем свечи, — говоришь это на одном дыхании, выпаливая постыдные слова как можно быстрее. Энни с жалостью смотрит на твои руки. Перехватив её взгляд, тут же переворачиваешь их запястьями вниз. — Прости, — от стыда ты отворачиваешься в сторону. Наступает самая противная тишина из всех имеющихся. Если бы ты мог, ты бы уничтожил всевозможные виды тишины, ведь каждый раз одна из них тебя убивает. Неловкая тишина, виноватая тишина, грустная тишина — да катитесь вы все к чёрту. И даже шум волн не спасает. — Армин… давай тоже сыграем? В правду или вызов. Ты мгновенно садишься на кровати, в который раз не веря своим ушам: — Что?.. Но ты же ненавидела эту игру в казармах. — Ага. Мне просто было противно смотреть, как вы творили какую-то дичь. И ладно вы, а Райнера с Бертольдом я совершенно не понимала. У нас была миссия, а они маялись дурью. Особенно противно было слушать, как они врали о своём прошлом, изобретая идиотские истории, кто во сколько лет лишился девственности или в первый раз выкурил сигару. — Но иногда было и забавно. Вспомнить, как мы всей толпой ловили Микасу, которую вызвали поцеловать Конни. Или когда Кристу… то есть Хисторию… вызвали поменяться одеждой с Райнером, — эти воспоминания вызывают улыбку на твоём лице, — И всё же, почему ты хочешь сыграть сейчас? Ты же терпеть не можешь игры вроде этой. — Значит, сегодня — исключение, — пожимает плечами Энни, — Может быть, ты хочешь чего-то попросить, но стесняешься. Этой игрой даю тебе шанс, Армин. Правда или вызов? — Правда, — решаешь зайти с чёрного хода. — Почему, когда я попросила Хитч передать тебе мой адрес, ты так ни разу и не пришёл? — судя по всему, этот вопрос был заготовлен давно. На это у тебя готов ответ. — Потому что я не читал её писем. Я отвечал только на письма Микасы, — показываешь взглядом в сторону письма, до сих пор лежащего на краю стола. И тут тебе в голову приходит интересный вопрос, о котором ты как-то не задумывался. — Энни… а как ты… то есть — правда или вызов? — Правда, — твёрдо говорит Энни. — А как ты нашла меня на побережье? Хитч не могла знать, где я, иначе давно вытащила бы меня отсюда. Знала только Микаса. Но она поклялась хранить тайну, так как же ты…? — Ты прав, мне сказала Микаса. После того, как я заявила ей, что … — Энни опускает пушистые ресницы -… что она должна меня понять, ведь она тоже была готова на всё ради Эрена. И к тому же, прождав тебя только дней, я так рассердилась… думала, что ты просто игнорируешь меня. Так что всё, что я смогла сделать — это отдать тебе эдельвейс и уйти. Сравнение с Эреном тебе невероятно льстит, и теперь тебе становится понятно, почему она убежала. — Правда или вызов, Армин Арлерт? — вопрос Энни возвращает тебя в настоящее. — Вызов, — внутри у тебя бегут мурашки. — Я вызываю тебя… поехать со мной в Марлию… и остаться там навсегда. … О господи. Это самое прекрасное, что ты слышал в своей жизни. Слова Энни потрясают тебя до глубины души, заставляют каждую клеточку тела дрожать, петь и кричать от радости. Твои глаза начинают сиять. — Я согласен, — шепчешь ты, красный, как рак. — А ты? «Правда или вызов?» Спроси меня… — Правда или вызов, Энни Леонхарт? — Вызов! Раз уж ты столько наглел сегодня, то почему бы не рискнуть. В крайнем случае, если Энни откажется, ей всего лишь придётся снять какую-то часть своей одежды. Так что, набрав в лёгкие как можно больше воздуха, ты говоришь самую безумную вещь в своей жизни. — Энни Леонхарт… я вызываю тебя… … родить мне сына. … Глаза Энни Леонхарт распахиваются, она осмысливает этот вызов, и недолго думая, заявляет: — Приступим. …и снимает свою футболку. А затем вы разрываете ненавистную тишину в клочья звуками жарких объятий и нежных поцелуев. То, что ещё пару минут назад казалось очень сложным, получается так легко и приятно. Должно быть, это и есть настоящая любовь. Спустя самые прекрасные полчаса в твоей жизни, ты крепко обнимаешь спящую Энни Леонхарт и твёрдо заявляешь себе: Остался только дом, Армин Арлерт. Только дом. И целая жизни впереди.